Очередной штурм. Джезказган 1984

декабрь 1984

1. Срочно в Джезказган
Всю осень 1984 я вертелся, как белка в колесе. Срочные работы наваливались одна за другой. Едва рассчитались немного с одним проектом, тут же надо было срочно браться за другой; вдобавок, пришло известие, что в Джезказгане наладили спектрометр. Виктор Алексеевич, заведующий лабораторией, которая была головной по джезказганскому проекту, немедленно прислал нашему завлабу служебную записку с требованием сделать за неделю программу для него и сразу же ехать на полтора месяца в Джезказган. Некоторое время мы отбивались тем, что спектрометр там ещё не состыкован с машиной (у них стояла СМ-1). Но к ноябрю и этот повод был устранён. Надо было ехать.
Мне самому трудно было вырваться из-за домашних дел и из-за необходимости готовиться к экзамену кандидатского минимума по специальности, который был назначен на 22 ноября. Виктор Алексеевич некоторое время бегал и требовал, чтобы мне отменили экзамен, но его даже не слушали, настолько это было несерьёзно. Тогда он придумал, что меня должны послать в Джезказган на один день.
- Один день, - упрашивал он. – Всего один день! Сегодня прилетите – завтра улетите…
Что мог дать ему один день – совершенно не представляю. Временное решение было найдено в виде того, что в Джезказган съездили молодые ребята из нашей лаборатории. Скажу, что они толком так и не сумели запустить готовую программу. В декабре на испытания системы должен был ехать я. Всё уже было договорено, однако Виктор Алексеевич ещё долго бился за то, чтобы я вылетел не 9-го декабря, а 7-го.

2. Ударная команда
Самолёт в этот раз шёл позже, чем в прошлые годы, поэтому прилетел в Джезказган и добрался до гостиницы я затемно. Пришёл в номер, где жили наши, и застал там Ольгу (руководителя темы) и её подчинённых.
Я стал выяснять возможность поселения в гостиницу и убедился, что её нет. Поселиться удалось только тем четверым, которых я застал в номере. Причём, кое-кто из них приходил в свой номер только на ночь, а утром исчезал вместе с ключом, иначе его давно бы выселили.
Остальные жили, кто где. А народу в этот раз собралось в Джезказган немало: четверо от Виктора Алексеевича (включая его самого), Галя (программистка из нашего Уральского филиала) с двумя своими подчинёнными и ещё люди из нашего Северо-Кавказского филиала.
Как всегда, рядом с нами были люди и из ленинградского Механобра, в этот раз двое молодых ребят. И, как всегда, они сразу подружились с Ольгой и другими нашими. Что примечательного было у механобровцев – это большая коробка с вещами, которые все оставляли здесь, чтобы не возить туда-сюда; эту коробку передавали вновь приехавшим, и не было случая, чтобы она осталась бесхозной.
Я разместился в общежитии, вдвоём с Виктором Алексеевичем в комнате. Там как раз только что включили отопление, и я рискнул ложиться спать раздетым. Говорят, что неделю назад товарищ на моём месте спал в шапке с опущенными ушами. Виктор Алексеевич тоже на ночь не раздевался, но, как мне кажется, больше не из-за холода, а потому что не хотел утром тратить время на одевание.
Ситуация только к нашему приезду более-менее нормализовалась после крупной коммунальной аварии, когда где-то разморозились батареи, и половина города осталась без отопления. О ней напоминали широкие разливы воды, сразу же превратившиеся в катки, по всему городу. Жители Джезказгана винили во всём какое-то начальство, которое перепилось и не уследило за отоплением в самые морозы.

3. Первое утро
В первое утро Виктор Алексеевич поднял меня рано. Я кое-как умылся ледяной водой, проглотил в буфете завтрак и помчался вслед за ним на работу. Темп он задал довольно высокий, как умывания и еды, так и ходьбы. Я не отставал. В душе мне было смешно: от Ольги я знал, что он очень любит видеть, как люди не выдерживают его темпа.
Вот и сейчас, мы с ним вихрем промчались между домов, пересекли улицу, миновали гаражи и выскочили на площадь, к остановке автобуса. Отсюда до обогатительной фабрики, где стоял наш прибор, было минут пятнадцать ходьбы. К тому же на остановке была толпа народу, а нужный автобус всё не появлялся. Да и ненужные подходили набитые битком. Но на моё предложение пойти пешком он ответил категорическим отказом:
- Нет времени…
Он выскочил на дорогу, поймал частника, и мы с ним доехали за три рубля. После этого я сказал ему, что буду ходить пешком. С той поры мы добирались с ним до фабрики отдельно. Надо сказать, что я вовремя отказался его сопровождать по утрам. Скоро он ради экономии времени перестал завтракать, а ещё через пару дней – и умываться.
Ольга, жившая в гостинице, приходила гораздо позже, иногда даже к обеду. И каждый раз рассказывала историю о том, как она лихорадочно боялась проспать и потому долго засыпала и плохо спала. В конце концов, Виктор Алексеевич велел мне по утрам заходить за ней (типичное для него распоряжение).

4. Как работать в такой обстановке?
Работать нам первое время Виктор Алексеевич не давал совершенно, особенно Ольге. Я-то ещё мог что-то сделать на машине, пока он возился с образцами. Ольге же приходилось туго. Он не давал ей и шагу ступить, тут же прибегал, в ужасе кричал: «Вы неправильно всё делаете!» - и хватался переделывать по-своему. Иногда он входил в комнату и прямо с порога кричал:
- Что вы делаете! Неправильно!..
Ольга злилась на него ужасно. Между ними постоянно вспыхивали перепалки следующего содержания:
- Виктор Алексеевич, займитесь лучше подписанием акта сдачи-приёмки! Ведь конец года на носу!
- Я сам знаю, чем мне заниматься!
- С образцами я сама справлюсь, я для того сюда и приехала!
- Вы сделаете всё неправильно!
- Правильно ли, неправильно ли, но ведь подписание акта – вообще не моя работа!
- Чтобы подписывать акт, мне нужен хоть какой-нибудь результат! А результата пока ещё нет!
- Да не нужно вам никакого результата! На всей фабрике никто не станет смотреть на ваш результат!
- Неправильно! Минуточку, я вам всё объясню!..
- Да не хочу я слушать ваших объяснений! Давайте тогда я буду бумаги готовить, раз уж вы образцами занялись!
- Вы подготовите их неправильно! Минуточку, я вам объясню, это очень важный момент!..
- Ну тогда готовьте вы! Или мы не будем сдавать систему?
- Как не будем, будем!
- А в таком случае как вы будете подписывать акт, если вы даже не ходили к начальству?
- Да не нужен нам никакой акт!
- Здрасьте! А что нужно?
- Подпишем протокол!..
И так далее.
Ольга постоянно жаловалась мне, что у её завлаба намерения относительно системы менялись по синусоиде, причём, в противофазе с ольгиными. То он говорил, что сдаём систему, то – что не сдаём. То собирался готовить акт сдачи-приёмки, то протокол. Однажды он вообще даже придумал, что никаких документов подписывать не надо. Но быстро сообразил, что это глупость, и больше не повторял её.
Ольга была согласна на всё, её бесила только неопределённость. Но едва она соглашалась с завлабом и говорила ему об этом, как он тут же бросался убеждать её в противоположном. Так продолжалось до бесконечности.
Положение усугублялось ещё и тем, что Виктора Алексеевича в Кентау ждала другая его сотрудница, тоже с целью подписания документов. Но если здесь Ольга с моей помощью могла всё сделать сама, то в Кентау положение было гораздо более угрожающим.
Однако его ничто не останавливало. Он с видимым наслаждением отбирал образцы и запрессовывал их в кольца, каждый раз засекая время по секундомеру, потом их измерял, возился с измерительными каналами, с замерзающими ночью шлангами водяного охлаждения и не думал о будущем.

5. Местная программистка
Тем временем я поставил на СМ-1 операционную систему и подготовил программу управления спектрометром. Для их освоения и приёмки ко мне приставили местную программистку, худенькую, очкастую и остроносую Наташу.
Но полностью подготовить её мне не удалось. Во-первых, после налётов Виктора Алексеевича с требованиями что-то измерить, что-то посчитать у нас оставалось не очень много времени на машине. Наташа же не схватывала всё на лету, ей надо было обстоятельно всё объяснять. Во-вторых, её очень беспокоило и сбивало с мыслей то обстоятельство, что руководство лаборатории КИПиА, которому были поручены приёмка и эксплуатация нашей системы, хотело взвалить на неё всю ответственность за работу моей программы. В-третьих, ей вообще было ни до чего, потому что её сын недавно нанёс себе серьёзную травму и сейчас находился в больнице. Короче говоря, своей цели мне здесь добиться не удалось.
Такие моменты меня всегда удручали. Было неспокойно уезжать, зная, что не оставляешь за собой надёжно подготовленного человека. И как правило, каждый раз после этого начинались звонки, телеграммы, письма с просьбами приехать.
6. Бутылка за постановку системы
Начальник лаборатории КИПиА, высоченный и худой, зашёл к нам всего один раз. Увидев, что машина вполне себе работает, он первым делом спросил:
- Кто систему поставил?
Ему указали на меня. И он сказал мне:
- С меня бутылка «Таласа», - и видя, что я не знаю ничего про «Талас», пояснил: - Красное вино. Хорошее.
Я только улыбнулся. Я понял, что для него это было серьёзной проблемой – найти человека, который поставит ему на СМ-1 операционную систему. И я только порадовался, что достиг уже уровня, позволяющего решать реальные проблемы на производстве.
Бутылку он мне, кстати, так и не поставил. Но я не расстроился.

7. Завлаб работает по моей программе
Виктор Алексеевич тоже захотел работать по моей программе. Он запрессовал последнюю партию образцов, установив при этом рекорд скорости, и перешёл к измерениям. За консультациями по программе он обращался, естественно, ко мне. Причём, делал это в самый неподходящий момент, вечером, когда мы с Ольгой уже собирались уходить, чтобы успеть в гостиничный буфет до закрытия.
Вообще, я заметил (и Ольга подтвердила), что это типичная черта её завлаба: человек у него за весь день может совершенно спокойно сидеть и палец о палец не ударить; но едва он а) соберётся сделать по работе что-либо им самим придуманное, б) скажет завлабу, что ему нечего делать, предложив сделать то-то и то-то, в) захочет уйти домой – едва он совершит любой из этих опрометчивых поступков, как Виктор Алексеевич мгновенно найдёт ему срочную работу. Почти все в его лаборатории уже приспособились к этой его манере, даже находят её положительной, сидят себе на своём месте и помалкивают, ничего не делая неделями, месяцами и годами. С теми же, кто в лучших традициях самого завлаба привык перелопачивать горы бессмысленных дел, у него постоянно возникали громогласные ссоры, когда он пытался заставить их подготовить какую-нибудь глупую бумажку или проверить какую-нибудь его идею по их работе. Короче говоря, в командировке мне стало понятным многое из того, что происходит в его лаборатории.
Получив от меня консультации, Виктор Алексеевич оставался измерять образцы, а мы с Ольгой уходили. Что он там делал без нас и почему возвращался в общежитие в первом часу – осталось загадкой. Приходя утром на работу, мы находили неправильно выключенную машину (один раз из-за этого даже испортился магнитный диск), помятую и надорванную перфоленту с входными данными (за всё время командировки он так и не научился правильно вставлять её в фотосчитыватель), а на устройстве печати – результаты одного цикла измерений, того самого, что я запустил перед уходом. Самостоятельно запустить хотя бы один цикл измерений завлаб так и не смог, несмотря на мои ежедневно повторяющиеся объяснения и на наличие подробной инструкции, которую я оставил на машине.
Замечу в скобках, что через два месяца завлаб с гордостью говорил, что он в Джезказгане после моего пятнадцатиминутного объяснения самостоятельно работал по моей программе.

8. Поиск уравнений в условиях конкуренции
После измерения образцов технологически следовал поиск градуировочных уравнений. Это была уже чисто моя работа. Но завлаб встрял и в неё. Разбираться в моей программе поиска уравнений он, конечно, не решился, а начал искать уравнения вручную: строил графики, глядел на них своим зорким глазом и выдавал вид уравнения, которое я тут же проверял по программе. Результаты получались плохие, однако Виктор Алексеевич не иссякал на идеи в своём стиле. Причём, чем хуже получались результаты, тем всё более абсурдные идеи он выдвигал, каждый раз громко заявляя, что теперь-то уж всё будет хорошо. Я безропотно проверял каждую его ерунду. Единственное, что я себе позволял – говорил ему, когда он прибегал с очередным своим уравнением, что я за это время просмотрел 1024 уравнения (моей программе требовалось на это 10 минут) и выбрал из них наилучшие – вот, посмотрите.
Так продолжалось три дня, после чего завлаб внезапно перестал интересоваться поиском уравнений. На мой взгляд, это могло произойти по следующим причинам: потому что я соглашался со всякой ерундой, которую он предлагал; потому что его уравнения получались гораздо хуже, чем те, что я в считанные минуты находил с помощью своей программы; потому что можно уже было посмотреть конечные результаты, результаты проведения анализа.
Наш анализ не сходился с химическим. Завлаб вдохновенно бросился искать причину. Он опять перебрал десятки вариантов, один абсурднее другого. Причину, естественно, не нашёл. Мы же с Ольгой подумали и решили, что виноват был сам Виктор Алексеевич: он делал таблетки вперемешку – руды, концентраты и хвосты, в результате чего происходило загрязнение образцов. Ольга в сердцах пожаловалась мне:
- Так и хочется ему сказать: «Скотина бессмысленная!».

9. Как подписывать документы?
Когда были получены первые результаты, у Виктора Алексеевича не осталось повода дальше толкаться возле нас. Тем не менее, к бессильной ярости Ольги он ещё пару дней проторчал у спектрометра и лишь после этого поплёлся к местному начальству. Работа лаборанта кончилась, началась работа завлаба.
Ольга часто ходила с ним. И каждый вечер она с возмущением рассказывала мне всякие истории, например:
- Паразит, ни за что не может бороться! Его оплёвывают с ног до головы, а он только кивает. Ему говорят: «У вас то плохо, у вас сё плохо» - а он в ответ: «Да, это наши недоработки, обязуемся устранить»!..
Или например:
- Я ему говорю: «Что вы попусту тратите время на разговоры, готовьте акт, ведь не успеем подписать!» Он мне: «Я выясняю ситуацию!» Я ему: «Ситуация давно уже ясна! КИПовское начальство не хочет принимать систему, потому что некому её обслуживать, но комбинат заставляет их её принять»…
Или ещё того лучше:
- Опять на нас всех собак навешают! В прошлый раз мы с ним сюда приезжали протокол подписывать – у комбината вообще ничего не было готово к сдаче системы. Я в протоколе так и написала – так этот паразит взял и всё выбросил! Только одну обтекаемую фразу оставил, да и ту сразу вычеркнул, как только местное начальство поморщилось. В результате вышло, что не комбинат сдачу системы задерживает, а мы. Я боюсь, что и сейчас так же получится, мы останемся виноваты…

10. Испытания системы
В общем-то, всё развивалось примерно так, как предсказывала Ольга. На совещании у руководства фабрики её и завлаба обвинили в том, что система не готова к сдаче. Комбинат обязал фабрику и КИПовцев провести 72-часовые испытания системы и принять её в опытную эксплуатацию.
КИПовцы на совещании помалкивали. А едва оно закончилось, они сказали: «Ну, мы пошли…». К началу испытаний никто из них не явился.
Завлаба это, естественно, не остановило:
- Начнём без них. Подойдут позже…
- Да не подойдут они! – воскликнула Ольга в тщетной попытке убедить его. – Вот увидите, они за все семьдесят два часа носа сюда не покажут!
- Ерунда! – уверенно ответил завлаб. – Проведём испытания сами…
- А потом вы принесёте к ним результаты испытаний, и они вам скажут: «Откуда мы знаем, что вы там без нас намерили?»!
- Не скажут!..
И Виктор Алексеевич взялся проводить испытания. Мы с Ольгой ему немного помогали, но с основном он всё делал сам: отбирал образцы, бегал их прессовать, каждый раз побивая свои рекорды скорости, приносил их нам для измерений. На всякие другие дела он отвлёкся только однажды: подошёл первый срок нашего с Ольгой отъезда и надо было уговорить нас остаться ещё на два дня. Ольга потребовала, чтобы за это он ссудил нас деньгами и съездил поменять нам билеты; он с готовностью согласился. Вообще, это тоже было его типичной чертой: в такие моменты его сотрудники, не стесняясь, выдвигали самые капризные требования, и он на всё соглашался.
КИПовское начальство у спектрометра, конечно, так и не появилось. Но завлаб только забе;гал ещё быстрее. Казалось, что чем больше образовывалось брешей, тем больше он оживал и суетился, стараясь закрыть собой их все. В последний день испытаний утром он так стремительно убежал из нашей комнаты в общежитии, что рассыпал на полу какой-то белый порошок и потерял галстук. Как он смог его потерять, я так и не понял. потому что спал он, как я уже говорил, не раздеваясь и не снимая галстука.
Вообще, его одежда в Джезказгане достойна, конечно, отдельного описания. Ходил он в огромных стоптанных ботинках и мятых серых брюках. В помещении он был одет (дёрнулся написать «одевался», но в данном случае это неверно, т.к. он не одевался; потому что не раздевался) так: сверху пиджак, под ним – олимпийка, под ней – свитер под горло, под ним – рубашка с галстуком. На раздевании-одевании и умывании он, как я уже говорил, экономил время. Так что к концу командировки Ольга заметила:
- С ним рядом уже неприятно стоять…
Испытания вызвали последнюю вспышку активности Виктора Алексеевича. После этого он резко пал духом.
С распечатками в руках, едва переставляя ноги, он потащился к КИПовскому начальству. И услышал там то, что и должен был услышать:
- Какие результаты?! Ничего не знаем! Вы неизвестно что там без нас намерили, а теперь подсовываете это, как результаты испытаний? Мы даже смотреть не будем!
Когда завлаб вернулся к нам, вид у него был жалкий. Казалось, он терпит полный моральный крах.

11. Второй срок отъезда
Тем временем подошёл второй срок нашего с Ольгой отъезда. Завлаб ходил, как в воду опущенный. Ольга говорила мне:
- Он понимает, что надо уговорить тебя остаться. Но он боится к тебе подойти…
За день до отлёта он всё-таки подошёл ко мне. Вариантов, собственно, у меня не было. Не в том смысле, что моим отъездом сорвалась бы сдача системы – нет, систему бы приняли в любом случае. Но тогда, вернувшись в институт, он навешал бы на меня всех собак. И пусть он в конце концов оказался бы неправ – но даже доказательством его неправоты я заниматься не хотел. Мне казалось, что я при этом измельчаю, выйду душой; тем более, если бы он оказался хоть на пять процентов прав.
Короче говоря, мы с Ольгой остались ещё на пять дней. Я занялся обучением Наташи и получением красивых распечаток для приложений к акту. Ольга возилась с образцами и измерениями.

12. Согласование акта
А завлаб наконец-то взялся за написание акта. Черновик, подготовленный Ольгой, он отмёл, как совершенно негодный. Она психанула по этому поводу (впервые, сколько я её знаю) и бросила в него черновиком. После этого он до вечера ходил, как шёлковый, и во всём с ней соглашался. На следующее утро он сел писать акт сам; и за два дня написал полторы корявых странички.
Для согласования и подписания акта оставались считанные дни: на вечер 25-го декабря у завлаба был билет в Кентау, мы с Ольгой улетали 26-го утром. Он занялся согласованием, но делал это так вяло, что даже КИПовское начальство сказало:
- Вы не успеете оформить акт. Уедете, так и не получив никакого результата.
На что Виктор Алексеевич ответил голосом мудреца, знающего тщетность жизненной суеты:
- Какой может быть результат? Я вот, например, доволен, что хорошо поработал. А результата никакого быть не может…
О злополучных испытаниях больше никто не вспоминал. Их итог на каком-то из совещаний подвела Ольга одной фразой, в которой сквозила изрядная доля тонкой лести (или, быть может, тонкой иронии):
- Испытания показали, что Виктор Алексеевич может проработать 72 часа без перерыва.
К последнему дню завлаб согласовал акт только с КИПом и фабрикой. Предстояло ещё добиться его подписания в комбинате.
Но за неполный день сделать это, конечно, невозможно. Завлаб попробовал уговорить Ольгу остаться ещё на два дня – она наотрез отказалась. Он передал кому-то акт для подписания и отбыл с комбината.
За час до самолёта в Кентау Ольга увидела его в начале Балхашской улицы. Он стоял с вещами и дёргался. Взглянув в сторону аэропорта, он делал по направлению к нему несколько шагов; оглянувшись назад, на управление комбината, он возвращался на место, где только что стоял…
Ну всё, про рабочие дела закончили, В основном, я думаю, мне удалось показать Виктора Алексеевича в деле, ибо он был, конечно, доминирующей фигурой на поле. Для полноты картины я дальше опишу некоторые его действия в институте.
Теперь я вернусь к началу командировки и попробую рассказать о наших внерабочих делах. Собственно, их было не так много. В большинство вечеров мы с Ольгой приходили в гостиницу так, чтобы только-только успеть купить что-нибудь в буфете. После этого мы ужинали у неё и часам к одиннадцати расходились спать.

13. День рождения
Где-то через неделю после моего приезда у одного из наших товарищей был день рождения. Мы решили по этому поводу собраться на квартире у Володи, местного наладчика, работавшего на медьзаводе с нашей свердловской группой. Мы с Ольгой пришли туда последними, так что нам даже пришлось оправдываться. Ольга быстренько свалила всё на меня, и мы сели за стол.
У Володи собрались почти все, кто был в тот раз в Джезказгане: трое нас из Москвы (Виктор Алексеевич остался на трудовой вахте), Галя из Свердловска с двумя своими подчинёнными, бывший её завлаб Николай, которого теперь сделали заведующим отделом в нашем Уральском филиале.
Пили, веселились. Но веселье было какое-то неискреннее. Виной тому, мне кажется, двое заводил за столом, Николай и Ольга.

14. Оля
Для понимания дальнейшего я должен сказать несколько слов про Ольгу. Наблюдая за ней, я убедился, что за два с половиной года перерыва в нашем общении она колоссально деградировала. Все её разговоры о работе, о желании найти себя остались только разговорами. Ничего полезного она так и не сделала. Хотя всячески старалась подражать творческим личностям.
Как она их понимала, видно из следующих двух примеров. Одной из характерных черт Ольги стало пристрастие к глубокомысленным фразам, в которых она видела основу творчества. С некоторых пор я вдруг задумался над их глубокомыслием и понял, что каждая из них ¬– либо ничего не значащий набор громких слов, либо банальность, либо вообще глупость.
Другой неотъемлемой чертой творческой личности Ольга считала способность в любой момент впадать в задумчивость. Я думаю, что какое-то время она намеренно воспитывала эту черту в себе. В конце концов у неё стало хорошо получаться: она успешно впадала в задумчивость и отключалась в произвольные минуты. Почему-то особенно часто это происходило во время обеда, когда все уже закончили есть и ждали только Ольгу. Итогом её «отключки» бывала тирада, которая обычно начиналась со слов: «Какой всё-таки он паразит! Ну скажи, почему он так делает?..».

15. Глубокомыслие
В тот вечер у Володи Ольга при активной поддержке Николая заставила всех говорить глубокомысленными фразами. Чувствовала она себя прекрасно – вокруг умные люди, изрекающие умные вещи, и она среди них, им равная. Видно было, что на короткое время реализовался её нынешний идеал.
Кульминацией ольгиного триумфа стали высказывания о любви: она настояла, чтобы каждый одной фразой выразил своё понимание любви. Мне это сильно не понравилось, потому что, во-первых, не имело никакого смысла и последствий, и во-вторых, лично я, как известно, не силён в импровизации, а из своих прежних бессистемных размышлений о любви я не мог выскрести ни одной мысли. Неожиданно меня выручила Галя. Её фраза начиналась со слов:
- Любовь и музыка – два крыла у человека…
Когда подошла моя очередь, я продолжил:
- Если нет хотя бы одной из них, то человек – бескрылая птица…
На этом дело не кончилось. Следующим номером программы Ольга объявила высказывания всех о каждом. Желающие высказывались по очереди о каждом из присутствующих. Мне даже вспомнились по этому поводу слова одного из механоброцев, с которым мы были в Джезказгане пару лет назад: «Весь вечер на манеже!..». Он имел в виду Ольгу, и она тогда сильно обиделась. Но потом, в горькую минуту признала, что он был прав.
К счастью, высказывания продолжались недолго. Успели обсудить только меня и хозяина дома. После этого одна из девочек начала кричать:
- Давайте не будем устраивать аттестацию на соответствие занимаемым должностям!
В это время мы обсуждали Володю, и я сказал:
- Да, давайте. Но я всё же скажу. Вот смотрите, ситуация: тебе поручено обслуживать новую технику, какой во всём городе больше ни у кого нет. Понятно, что ты учился на курсах, читал инструкции, тебе рассказывали наладчики. Но вот прибор налажен и сдан, все уехали, и ты остаёшься с ним один на один. Вот не растеряться в этой ситуации, суметь самостоятельно запустить его и наладить его нормальную работу – это дорогого стоит…

16. Танцы и разговоры за полночь
Ольгино выступление на этом закончилось. Начались танцы.
Я, впрочем, не принимал в них активного участия. Мне было приятнее сидеть в углу дивана, слушать музыку и смотреть на танцующих, отключив все мысли. Сколько помню, я за весь вечер только однажды пригласил Галю. Во время танца она рассказала мне про то, какая замечательная у них была лаборатория во главе с Николаем, пока новый главный инженер её не разогнал: как они вместе внедряли системы в Гае, Кентау и Джезказгане, как дружно жили и веселились, как отмечали праздники по заранее разработанному сценарию. Я заметил, что у нас так тоже бывает.
Танцы продолжались допоздна. В какой-то момент выяснилось, что Галя со своими сотрудницами уже не попадут в профилакторий, где они жили. Вскоре оказалось, что и меня в общежитие уже не пустят. Все, кто жил в гостинице, дружно ушли в первом часу. Мы остались ночевать у Володи.
Мы ещё долго сидели в полутёмной комнате у пустого стола и разговаривали. Спать легли в четыре.
Следующий день был выходным. Я это помню по тому, что мы ехали на работу в почти пустом автобусе. Для нас было всё, как обычно.

17. В темноте о программировании
В другой раз я, Ольга и Галя оказались после работы в квартире нашей джезказганской знакомой (у Ольги были от неё ключи). В городе отключили свет. Мы сидели в полной темноте в креслах и разговаривали. В комнату не проникал даже отблеск света, и поэтому за всё время разговора я так и не увидел своих соседок, глаза не привыкли к темноте.
Собственно, разговаривали только мы с Галей. Говорили о работе в Гае и Кентау, об особенностях разрабатываемых программ, о принципах построения программного обеспечения. Как программисты мы понимали друг друга с полуслова, нам было легко разговаривать, и мы без видимого напряжения проговорили два часа.
Иное дело Ольга. Она схватывала лишь отдельные знакомые слова и не понимала сути. Конечно, это было не совсем вежливо, но мне хотелось её немного наказать и продемонстрировать ей, что не общие фразы (пусть даже и глубокомысленные), а только конкретные знания могут принести пользу.
Своего я не добился. Наоборот, в течение всего вечера я ощущал неприязнь, исходящую от Ольги. Она сидела, сжавшись в своём кресле, и ненавидела наш разговор и нас за то, что она ничего не понимает и не может вставить ни одного слова. Однажды она всё-таки попыталась что-то сказать про наши с ней дела на работе. Но это получилось настолько невпопад, что она и сама это ощутила и больше не встревала в наш с Галей разговор.
Скажу, что мне понравилась Галя. Понравилась её ответственность за свой небольшой, но важный участок работы, её боевой характер, её кредо программиста: «Если есть технические средства, то программист может сделать всё». Честно говоря, мы у себя в лаборатории поступаем иначе. Мы каждый раз предлагаем: «Мы можем сделать всё в рамках освоенных нами технических средств и программного обеспечения». Конечно, Галя с её готовностью осваивать и применять любые технические и программные средства имеет перед нами преимущество в решении целого ряда задач, необходимых производству.

18. Прощальная пьянка
Ну что ж, мне осталось рассказать только о прощальной пьянке и нашем отлёте из Джезказгана. Пьянка состоялась в последний вечер. Собственно, её и пьянкой-то нельзя было назвать. Взятое из буфета вино быстро кончилось. Мы с Володей спускались в кафе, но смогли достать только бутылку шампанского.
Сидели мы в комнате у одной из подчинённых Гали далеко за полночь. Я к тому времени уже переселился в освободившийся номер в гостинице, и меня не поджимали сроки. Володя тоже решил как-нибудь перекантоваться ночь в гостинице.
Посреди вечера они с Ольгой пошли за какой-то мелочью в её номер и пропали. В течение часа я развлекал, как мог, Галю и её подчинённых, прежде чем вернулись Ольга с Володей. Впрочем, зная ольгину способность запутывать мужчин глубокомысленными разговорами и бескорыстными разговорами об жизни при строгом соблюдении неприкосновения (первое время), я нисколько не удивился.
Когда все разошлись по своим номерам, Володя пошёл проводить Ольгу. И пока я спокойно спал, он успел поносить её на руках по коридору и провести несколько часов в её комнате. В полшестого он пришёл ко мне; я дал ему подушку, он положил её на стол перед собой и немного поспал сидя.
И оба почему-то сочли нужным потом оправдаться передо мной. Володя сказал, что они всю ночь разговаривали, а Ольга сказала, что она всю ночь спала и проснулась лишь оттого, что в комнату проник декабрьский холод из балконной двери, которую Володя открыл, уходя ко мне. Впрочем, подробности их отношений меня не интересовали. Я даже не изменил после этого своё внутреннее отношение к ним обоим.
Наутро мы с Ольгой покинули Джезказган.

19. Герой джезказганской кампании
Начало января 1985 памятно мне утряской большого количества документов. Мы много контактировали с Виктором Алексеевичем. Он был бодр и деловит, от джезказганской подавленности и морального краха не осталось и следа.
Более того, я убедился: он считает себя единственным героем джезказганской кампании и уверен, что исключительно его сверхчеловеческими усилиями джезказганская тема была спасена от грандиозного провала.
Я, конечно, не стал с ним спорить.

09-16 августа 1986, 19, 21 ноября 2021