Эхо забытой крови. Глава 11. Айра

Глава 11. Айра

Где я? Как здесь оказалась? Одна пустота…
В голове набатом билось только собственное имя, но всё что было «до», безжалостно стёрто.

Кто я? Почему из всей жизни у меня остался только этот обрывок букв?

Айра…

Мой путь начался на заснеженной дороге, уходящей в бесконечное никуда меж седых холмов. Босые ступни, избитые в кровь об острые камни, упрямо толкали тело вперёд, заставляя делать шаг за шагом. Я до боли впивалась ногтями в собственные плечи, пытаясь удержать ускользающее тепло, пока мысли вязли в морозном мареве. Изголодавшаяся память выбрасывала на поверхность лишь страшные крохи: всполохи багрового пламени, звук ломающегося стекла и затяжной, удушающий полёт вниз.

А затем наступила тьма…
Мгла сожрала всё, не оставив от моего прошлого даже эха.

Я потеряла счёт времени. Кажется, собственное тело окончательно отказалось мне служить. Ветер остервенело завывал, швыряя в лицо пряди волос, когда сквозь белую пелену внезапно проступили чёрные контуры. Медленно, преодолевая тяжесть в веках, я подняла глаза. Передо мной стоял невысокий частокол, за ним теснились перекошенные крыши из тёса, а из труб лениво вился дым. В нос резко ударила густая, тяжёлая смесь запахов: стойла, копоти костра и вкусной еды.

Жизнь…

Страх сковал горло сильнее холода. Я осталась стоять на пороге, не смея подать голос и не зная, как попросить о спасении. Обрывки одежды, превратившиеся в жалкие лохмотья, бились на ветру вместе с моими волосами. В их безумном танце было что-то зловещее. Я боялась их. Боялась этой неестественной белизны, резавшей глаза на фоне тусклого, зимнего пейзажа. Словно моё тело выгорело дотла ещё до того, как я сделала шаг по этой дороге. На заставе меня заметил стражник. Угрюмый, бородатый мужик с потёртым колчаном на поясе. Он прищурился сквозь метель и его ладонь тяжело легла на рукоять ножа.

— Стоять! Ты чьих будешь, призрак?

Я открыла рот, но онемевшие связки выдали только беззвучный выдох. Сердце забилось у самого горла… Я беспомощно указала на свои изрезанные ноги, на раскрытые пустые ладони, на себя... Выставила руки вперёд, умоляя о пощаде.

Как побитая собака. Жест нищей.

— Тьфу, недоразумение, — он брезгливо сплюнул на землю. — Немтырь. Вали давай по улице в кузню, к Эльзе. Ей вечно батраки требуются. Коль не побрезгует.

Опустив голову, я ответила быстрым, коротким кивком и побрела вглубь деревни, спиной чувствуя его подозрительный взгляд.

Хозяйка кузни встретила меня жаром горна. Эльза, обладавшая статью мужчины и глазами, способными выжечь саму душу, одарила меня полным презрения взглядом.

— На тебе живого места нет. Будет ли прок от твоих костей?

Я покорно склонила голову.

— Ладно, будешь девкой для чёрной работы. Вода, дрова, метла. Место в чулане, а жрать, что останется. Поняла?

Кабала, ставшая моим спасением. Изголодавшаяся, избитая в кровь, я обрела свою конуру.  Превратилась в домашнюю утварь, немую грязную ветошь, тихо скользящую вдоль стен. Деревня вписала меня в свой серый пейзаж, словно ржавый гвоздь в заборе. Некрасиво, но выдёргивать лень.

Меня не приняли… Меня претерпели.

Я стёрла своё «я».
Растворилась.
Стала тенью у чужого очага.

От ледяного рассвета до тупой боли в пояснице на закате — время зациклилось. Я просыпалась впотьмах, задолго до первых петухов. Крошечный чулан насквозь пропитался сыростью и ржавым железом. Следом был колодец. Тяжёлые вёдра терзали обмороженные пальцы, а холодная влага жгла кожу. Я таскала воду, драила доски, счищала едкий шлак с наковальни. Кожа на руках превратилась в сплошное месиво из мозолей и ссадин.

Местная детвора быстро нашла во мне живую мишень. Стоило мне выйти во двор, как из-за углов летела галька, сопровождаемая звонким, безжалостным хохотом:

— Эй, немтырь! На, лови! — визжал малец, целясь мне в висок.

— Бери выше, в репу ей бей! Эй, белоголовая, на жри!

Я испуганно вздрагивала, закрывая лицо руками, а взрослые равнодушно шли мимо, словно так и должно быть.

Иногда в кузню приносило захмелевших работяг. В лицо летел перегар, тяжёлые грязные ладони лезли под тряпьё, сжимая худые бёдра. Меня толкали из рук в руки, облапливали, как безмолвную скотину. Ржали наперебой: «Ну ка выдави звук, мышка!». Плотину смеха прорывал тяжёлый шаг Эльзы. Она вырастала из облака копоти, поигрывая кочергой:

— Отлипли от немой, козлы пьяные! Вон отсюда, пока колени вам не вправила! Она тут пашет, а не хвостом крутит!

Мужики брезгливо отлипали от меня и грязно выругавшись, убирались восвояси. А Эльза лишь сплёвывала на наковальню и кивала мне на мехи — работа сама себя не сделает. Человеческое тепло я нашла только в глазах приблудного пса, с которым делила каждую корку хлеба.

Но однажды сгустились иные сумерки.

Эльза уехала в соседнюю деревню за углём. Кузня опустела. Закончив с вечерней работой, я привычно забилась в чулан. Свернулась на жёстком тюфяке, пытаясь уснуть под долетавший с улицы гул, из таверны неслись пьяные песни и громкий гомон.

Деревня праздновала день какого-то местного святого.
«Может хоть ты меня услышишь?» — беззвучно взмолилась я, крепче прижимая руки к груди и слушая размеренный стук собственного сердца.

Но темнота ночи принесла не сон, а кошмар.

Пьяный хор захлебнулся и во двор кузницы вползла ледяная тишина, нарушаемая шарканьем грязных сапог. Несколько человек уверенно приближались к двери. Кто-то из них громко, плотоядно рассмеялся и от этого смеха волоски на шее встали дыбом. Они шли целенаправленно в чулан. Я вжалась в солому матраса, боясь сделать шумный вдох. Чужая, незнакомая мольба застряла комом в горле.

«Мимо… пожалуйста, пройдите мимо…»

Но скрип петли прозвучал как рождение атеиста. Этот звук безжалостно убил мою так и не родившуюся молитву, и хлипкая дверь моего убежища распахнулась, впустив внутрь удушливый дух кабака, дешёвого пойла и немытых тел.

 — Ага! Вот же она, наша тихая мышка! — оскалился Гарт, кузнечный подмастерье с повадками дикого борова. Следом за ним в каморку протиснулся Рид, чей скользкий взгляд предвещал самое худшее.

В последней, жалкой попытке уберечься я крепко закрыла глаза, молясь, чтобы они поверили моему сну. Чудовищный удар по бедру заставил меня поперхнуться собственным криком, а следом чужие пальцы мёртвой хваткой сошлись на моих рёбрах. Рывок — и меня грубо швыряют на спину, выбивая остатки воздуха из лёгких, а следом на меня навалилась свинцовая, вонючая туша. В этот момент я перестала быть человеком…

Я просто стала куском мяса на разделочном столе.

В его налитых кровью зрачках я увидела собственное отражение — искажённое, застывшее в диком ужасе. А прямо надо мной нависло его лицо: расплывчатое от близости, с тёмными, провалившимися глазницами и ухмылкой, обнажавшей гнилые, жёлтые зубы. За его плечом, словно стёртый мазок на холсте, маячил второй силуэт — Рид.

Мой личный «безликий наблюдатель».

— Открой глазки, мышка, — обдавая меня тошнотворной гнилью изнутри, прошептал Гарт. — Ночь впереди длинная.

Тяжёлые слова упали на мои губы вместе со скользкими каплями его пота и рассудок забился в истерике. Сердце совершило безумный, смертельный рывок вверх, готовое вот-вот разорвать горло и прекратить эту пытку.

— Тихая какая… Может и вправду немая? А ну, покажи-ка зубки! — гнусно прыснул Рид, а его пальцы, холодные и липкие, как черви, потянулись к моему лицу.

Мои глаза распахнулись ещё шире, застывая стеклянными пуговицами от панического ужаса. Вся реальность сузилась до их уродливых лиц. Я судорожно глотнула воздух, силясь издать хоть какой-то звук.

Закричать. Сорвать голос.
Но из груди выдавился только хриплый, удушливый сип, похожий на предсмертный выдох.

Рывок. Из последних сил я дёрнулась в сторону, сминая под собой солому. И тут же оцепенела, когда сквозь ткань лохмотьев до меня дошёл весь ужас моего положения: я всем телом ощутила его лихорадочное, скотское вожделение. Навалившаяся туша Гарта была насквозь пропитана этой похотью. Под его весом моё сопротивление было безумием. Я видела, как их рожи исказила одинаковая, пьяная ярость. Моя немота, ужас и это внезапное оцепенение плоти были для них сладким вином. Хлёсткая, сокрушительная пощёчина швырнула мою голову глубже в солому. Острое, жгучее пламя разлилось по лицу, выжигая остатки сознания. Ослепшая от слёз и боли, я ещё сильнее забилась в их руках с яростью обречённой на казнь.

— Держи её, суку! — орал Гарт. Его пальцы ломали мне ключицы, вминая лопатки в жёсткий тюфяк. — Ноги! Ноги хватай!

Сильный рывок — и ткань юбки с треском поползла вверх.
Я со всей дури рванула ногами вверх, силясь раздробить ему пах, но не успела. На меня завалился тощий Рид, заламывая колени.

Спасать некому… Тень никто не защитит.

И тогда внутри лопнула последняя струна. Паника затопила нутро, но на самом дне моего призрачного «я» зашевелилась иная тьма. Смирение осыпалось пеплом. Изголодавшаяся сила, дремавшая под рёбрами, резко открыла глаза.

Эти твари заставили проснуться хищника…
И теперь он смотрел прямо на них.

Пальцы Гарта впились в ворот и ткань разошлась с глухим треском. Но только холодный воздух коснулся моей груди, запертый в недрах монстр расправил крылья. Мой страх стал для него приглашением к пиру…
Меня подбросило. Тяжёлое, душное марево окутало тело, но через долю секунды оно обратилось в чистую судорогу нестерпимого огня. Это пламя сжалось в одну пульсирующую точку прямо в сердце. На месте выжженной памяти соткалось нечто иное — и оно требовало выхода.

— Что это…? Что с ней?! — Рид мгновенно перестал ржать. Он резко слез с моих ног, испуганно отступая в темноту, бросая друга один на один с тем, что во мне проснулось.

Животный оскал Гарта сменился маской парализующего ужаса. Он застыл, нависая надо мной, и в чёрных зеркалах его зрачков я увидела своё новое лицо: два золотых факела.

Мои глаза горели чистым пламенем…

Я опустила взгляд на своё тело. По грязной коже, поверх свежих синяков, расползалась светящаяся золотая сеть. Тонкие, как нити паука линии пульсировали в такт моему сердцу. Словно незримый мастер выводил их огненной кистью, напоминая прожилки на горящем листе.

— Дьявол! — Гарт резко отпрянул, словно наткнулся на змею, тряся обожжёнными пальцами. — Она… она отмеченная!

Клеймо сорвалось с его губ, заполняя пространство ядом.

«Отмеченная».
Больше не приживалка… Не ветошь…
А необратимое, опасное зло.

Ужас, исходивший от Гарта, отозвался во мне странным эхом — он вырвал остатки рабского смирения. Последняя плотина контроля рухнула, оставив меня один на один с этой дикой силой.

Тело ломало. Боль рвала изнутри.

Казалось, каждый сустав и кость обратились в раскалённое, хрупкое стекло, начавшее крошится под напором внутреннего огня. Моё горло не выдержало, и я впервые разомкнула губы, чтобы закричать, но обретённый голос не принадлежал человеку. Из груди вырвался надрывный, потусторонний крик, расколовший тишину кузницы. Золотые нити на коже вспыхнули живым пламенем. Огненные капилляры засияли на запястьях, оплели шею и ядовитыми лозами поползли вверх по лицу.
Тьма чулана озарилась жутким, зловещим светом.

— ТВАРЬ! — пьяный боров превратился в испуганную дичь. Трясущаяся рука громилы судорожно рванулась к поясу, нащупывая тесак. — Рид, вяжи её! Кончай проклятую! — визжал он, судорожно занося руку.

Косой луч луны выхватил из темноты кусок хищной стали. Вспышка адреналина. Наплевав на взрывающуюся агонию в костях, я крутанулась на бок и клинок Гарта с треском распорол тюфяк там, где только что была моя голова.

Вперёд. К двери. Прочь из этого ада.

 Я действовала, как затравленный зверь. Ноги сами вытолкнули меня прочь, и я метнулась к проёму, сбивая с ног застывшего Рида. Удар плечом о дверной косяк отозвался внутри жутким хрустом, словно под моими костьми треснул тонкий, вековой лёд. Сильная судорога пробила сердце, но страх был куда сильнее. На один короткий миг меня встретила ночная тишина и я мельком взглянула на звёздное небо, баюкающее бледную луну. Но уже секунду спустя за спиной донёсся топот и испуганный рёв моих преследователей. Огненные узоры на теле вспыхнули с новой силой: золотые борозды пробивали кожу изнутри, подсвечивая липкую грязь под босыми ступнями и превращая дорожную слякоть в тропу из тлеющих углей.
Я бежала не разбирая дороги, захлёбываясь морозным воздухом.

Просто вперёд… Прочь от кузницы, чулана, пережитого ужаса…
Подальше от этого монстра, что проснулся во мне.

Но тишина в ночи оказалась обманчивой. Истошные вопли Гарта и Рида уже накрыли поселение:

— ОТМЕЧЕННАЯ! ТВАРЬ СРЕДИ НАС! ДЕРЖИ СУКУ!

Деревня проснулась. Из темноты полезли факелы. Пять, восемь, лавина огней… Стая почуяла кровь. Из таверны вываливали мужики, дикие и озверевшие от предвкушения охоты.

— ГДЕ?!

— У ВОРОТ! ВОН БЕЖИТ!

Первый камень с визгом пролетел у самого уха, ударившись о стену сарая. Второй булыжник вонзился в спину, ниже лопаток. Острая выжигающая дыхание боль и ноги, которые едва держали подогнулись, и я рухнула в колею. Замерла на корячках, тщетно пытаясь встать с колен.

— Она Гарта, чуть не убила! Смотрите горит изнутри, точно проклятая!

— ВЕДЬМИНА ПОРЧА! ЖГИ СУКУ!

— Не трогай руками, а то ещё проклянёт!

Тяжёлый сапог врезался в рёбра, переворачивая меня на спину и до хруста рванул за волосы. Звёздное небо дрогнуло, расплываясь грязным пятном. Последнее, что я увидела до того, как человеческие силуэты сомкнулись над моей головой в погребальный саван — это их поднятые ноги. Обутые в железо сапоги вбивали меня в заснеженную землю. Спазм в рёбрах. Удар в грудь и лёгкие выплюнули остатки воздуха. По предплечью полоснула судорога, но вместо хруста кости, я услышала хрустальный звон.

Я вжалась в землю, пряча голову.
Поза эмбриона — моё последнее, жалкое прибежище…

А удары продолжали сыпаться.
В какой-то момент боль онемела, утягивая разум в темноту. И в этом вязком мареве под хрупкими рёбрами бешено запульсировала иная тьма. Огонь, до этого дремавший в чулане сорвался с цепи. Сила ринулась наружу, разрывая меня по швам и звенящий гул внутри полностью заглушил рёв толпы.

— За что...? — вытолкнули окровавленные губы. Вопрос к ним, к небу, к чудовищу под моим сердцем. — Что я сделала?

Слова утонули в криках убийц, став моим последним причастием.
Последняя плотина рухнула и океан магии хлынул наружу.

Я не видела, как мир превращается в пыль, но чувствовала это каждой крупицей своей души. Моё «я» распадалось. Стены изб, солома на крышах сараев, и камни под сапогами моих палачей, всё рассыпалось на малые частицы, оседая мёртвым пеплом. Злой, уродливый мир просто растворялся, не в силах вынести моего присутствия…

А я так и осталась распята на земле под куполом чёрного неба.

Конечности налились свинцом. Сила ушла, оставив после себя шрамы на теле, тусклыми и мёртвыми, как и эта земля. Когда по щекам потекли холодные капли, я с надеждой приняла их за дождь, но взглянув на чистое небо, поняла: это плачу я сама. Мои слёзы — последние свидетели угасающей жизни и горькое утешение на пути к темноте.

А мне так хотелось верить, что мир плачет обо мне…

Затуманенный слезами взгляд скользнул по округе. Вокруг простирался идеальный чёрный круг. Ни щепок, ни тряпок. Пустой траурный холст. Деревня исчезла, будто её никогда не было. Только ровный срез мёртвой земли и хлопья пепла, оседающие на лицо. Он падал на мои губы, оставляя сухой, безжизненный привкус. Или я просто окончательно онемела…

Пустота… Тишина…
Сознание уплывало, когда пепел под чьими-то сапогами хрустнул.

Шаг… Ещё шаг.

Тяжёлая, чеканная поступь. Твёрдая, как приговор.

Шаги замерли у самого изголовья. Собирая последние крохи сил, я перекатилась набок и поджала колени, возвращаясь в привычную позу эмбриона. Я открыла глаза, чтобы встретить смерть в лицо. Приклад его оружия был направлен на меня, но я смотрела выше.

На меня глядели до боли знакомые, медовые глаза…

Лицо мужчины было незнакомым: суровым, в пятнах сажи, с жёсткой линией рта и тёмными волосами. Но этот взгляд… Он вывернул мою израненную душу наизнанку, заставляя тлеющие угольки в сердце дать последнюю искру. Грубая кожаная перчатка потянулась ко мне…

Но не для удара.

Последнее, что я успела уловить это лёгкое, невесомое прикосновение к щеке, запах оружейной стали и далёких дорог. А следом навалилась тьма. Она сомкнулась над головой, унося меня прочь от зеркального круга смерти, от пепла сожжённой жизни и от этих глаз.

Взгляда, ставшего зеркалом, где я впервые осознала, кем являюсь на самом деле.

* * *;

Сон не хотел отпускать сознание и просто плавно перетёк в реальность. Мне всё ещё чудилось, что меня хватают чьи-то грубые пальцы, но когда я открыла глаза, лица мучителей изменились. Это уже были не уродливые маски поселян, а суровые, знакомые лица бойцов из отряда Кая. Наваждение растаяло, оставив меня на ледяном каменном полу и я, свернувшись жалким калачиком, прижималась щекой к шершавым плитам. Горло нещадно горело, будто я часами выла в пустоту, глотая жидкое стекло. Тусклый свет за решёткой рисовал жуткие узоры на стенах его личной тюрьмы — моей платы за своеволие.

Вдруг послышался хруст. Ко мне приближались чьи-то шаги.

Я замерла, прислушиваясь… Нет, это не Он. Его давящий шаг ни с чем не перепутать, а эта поступь была тише, но с чётким армейским ритмом. Жёлтый луч разрезал сумрак, высветив лицо Яры, а за её плечами уже хмурились Горшок и Вик.

Они застали мой позор… Стали свидетелями моего падения.

Я внутренне оцепенела, готовясь принять их презрение, солдатскую ярость или отвращение за то, что «предала» их командира, но то, что я увидела в их глазах, ничего не имело общего с воинским уставом. Лицо Яры, обычно жёсткое, как камень, сейчас выглядело… напуганным. Суровые морщинки у губ разгладились, а в резком взгляде застыло то, от чего у меня внутри всё сжалось.

Сожаление… И ещё более жуткое, неуместное здесь… Сочувствие.

— Что за кошмар к тебе пришёл? Ты кричала, Айра, — она еле слышно заговорила, ловя мой блуждающий взгляд. — Громко. Мы испугались за тебя.

«Мы».

Это слово ударило сильнее, чем сочувствие, окончательно выбивая почву из-под ног. Значит не только они. Мой животный крик боли слышали все: Харк, Лис… Мой позор выплеснулся за стены камеры и его впитывали даже дежурные на постах. А самое страшное…

Он.

Финальный, самый безжалостный вывод. Мой же собственный голос предал меня и выдал с потрохами, обнажив перед ним всю мою беспомощность.
Я промолчала. Пока хлопала в ответ глазами, Вик пытался разгадать меня по взгляду, а Горшок, впервые на моей памяти перестал улыбаться. Никто в отряде не ведал природы моего кошмара, но руин моей личности в стенах «Якоря» было вполне достаточно для выводов.

— Поднимайся, — Яра сухо отступила на шаг. Никаких сопливых жестов и протянутых ладоней. Она признавала мою гордость, зная, что сострадание сейчас станет для меня последним оскорблением. — Идём. Кай считает, что достаточно.

«Кай».

Это имя повернулось в замке железной двери тяжёлым ключом. Оно же оставалось и нерушимой стеной, которую я безуспешно пыталась пробить головой. Моя свобода не была победой. Это было всего лишь очередное его решение. Всегда и всё решает только он: что мне делать, куда идти и когда дышать.

И даже меру моей боли отмеряет лично он.

Я медленно поднялась на ноги.

— Не принимайте это за боль, — голос прозвучал хрипло, но на удивление ровно. — Отголоски прошлого. Иногда они прорываются наружу.

Оставив отряд за спиной, я шагнула во мрак коридора, упрямо глядя перед собой. Сердце требовало очной ставки. Мне жизненно важно было столкнуться с командиром лицом к лицу, отыскать в его медовых глазах искру торжества. Я жаждала увидеть, что мои страдания принесли ему долгожданную победу, что он счастлив видеть меня раздавленной. Мне нужна была эта жестокость, его триумф, хоть что-то, за что можно зацепиться и возненавидеть.

Но его здесь не было.

Он отказал мне вправе на аудиенцию, превратив мою боль в банальную рутину.

«Твоя мука не делает меня счастливым, Айра. Она просто меня не касается. Ты лишь неисправное оружие, которое швырнули на склад до востребования».

Тихий шорох, и на моё плечо легла ладонь Вика.

— Его не будет, Айра, — вкрадчиво прошептал он. — Приказ капитана доставить тебя к себе. Отсыпайся. Завтра возвращаешься в строй.

Короткий кивок, и я зашагала прочь, растворяясь в темноте коридора.

«Его не будет».

Кай не станет смотреть мне в глаза после того, как услышал мою ночную исповедь из слёз и боли. Заглянуть мне в душу сейчас — означало признать слабость. Его или мою? Возможно и того, и другого…

Так проще… Так безопаснее…

Для нас обоих.

* * *;