Моя профессия -еврей. Иван Иванович Иванов

I
Иван Иванович Иванов проснулся, как обычно, в половине седьмого утра -не потому что так требовал будильник, а потому что за окном начинали кричать ослы. Ослы в Душанбе кричат особенно -протяжно, философски, словно задают мирозданию вопрос, на который заведомо нет ответа. Иван Иванович потянулся, посмотрел в окно -там, за пыльными крышами махалли, за тополями и спутниковыми тарелками, громоздились горы. Горы были всегда. Они были до Иванова и будут после. Они стояли, подпирая небо, -спокойные, величественные, абсолютно равнодушные к тому, что у подножия их проживает человек с самым русским именем на свете и с самой нерусской профессией.
Профессия Ивана Ивановича Иванова была -еврей.
Нет, он не был евреем по крови. Хотя -стоп. Вот тут Иванов поднимал палец и делал значительное лицо. Прадед его, Тимофей Иванов, жил в Одессе. Работал грузчиком в порту, но -жил в Одессе. А значит, впитал. Надышался. Пропитался. Одесса -это ведь не город. Одесса -это состояние души, это способ мышления, это когда ты говоришь «шо» вместо «что» и торгуешься за всё, включая воздух. Прадед Тимофей женился на Глафире -русской, рязанской, но ведь она тоже жила в Одессе! А значит, и она. И их дети. И дети их детей. Цепочка тянулась из одесского порта через весь двадцатый век и заканчивалась здесь -в Душанбе, в однокомнатной квартире на третьем этаже хрущёвки, где Иван Иванович Иванов проживал один.
Совершенно, категорически, принципиально один.
Он встал, подошёл к зеркалу и внимательно посмотрел на своё отражение. Из зеркала на него глядело лицо пятидесятитрёхлетнего мужчины с обветренным загаром, каким покрываются только в Центральной Азии, с выгоревшими на душанбинском солнце бровями и глазами человека, который давно всё про себя понял и нисколько этим не расстроен.
-Ну что, Иванов, -сказал он отражению, -поработаем?
Отражение кивнуло.
II
Завтракал Иван Иванович всегда одинаково: зелёный чай из пиалы, горячая лепёшка из тандыра и курага. Завтракал он на балконе, потому что с балкона были видны горы. Горы -это важно. Когда ты каждое утро видишь Гиссарский хребет, покрытый снегом даже в июле, ты начинаешь понимать некоторые вещи про масштаб. Про то, что твои проблемы -мелкие. Про то, что мир -большой. И про то, что жизнь коротка, а значит, надо успеть.
Завтракал он один. Готовил себе сам. Квартира его была чистая, но аскетичная -обиталище убеждённого холостяка, где каждый предмет стоит на своём месте и никто не переставляет его, потому что переставлять некому. Иванов этим гордился.
К женщинам Иван Иванович относился с тем особым чувством, которое возникает у человека, обжёгшегося не один и не два раза, а столько раз, что ожоги превратились в стройную философскую систему.
-Женщина, -говорил Иванов соседу Фарходу, поднимая палец, -это охотник. Хищник. Она смотрит на мужчину и видит не человека, а кошелёк. Кошелёк на ножках. Кошелёк, который можно приручить, приласкать, а потом -выпотрошить.
-Иван-ака, -осторожно говорил Фарход, -у тебя же нет кошелька. За что тебя потрошить?
-Это неважно! -горячился Иванов. -Они не знают, что у меня нет кошелька. Они видят мужчину и автоматически включают программу. Сексуально-финансовая эксплуатация -вот как это называется. Это система, Фарход! Мировая система! Мужчина работает, создаёт, строит -а женщина приходит и забирает. Это как налог, только хуже, потому что налог хотя бы честный.
Фарход, у которого было четверо детей и жена Зарина, которая, по его собственному признанию, была лучшим, что случилось в его жизни, молча пил чай и качал головой.
А Иванов продолжал жить один -свободный, независимый, неэксплуатируемый. Кошелёк его, впрочем, и без женщин оставался достаточно пустым, но это Иванова не смущало. Пустой кошелёк -это потенциал. Это пространство для будущего богатства.
III
Помимо профессии еврея, Иванов считал себя бизнесменом.
Слово «считал» здесь ключевое. Потому что бизнес Ивана Ивановича существовал в том особом агрегатном состоянии, которое находится где-то между идеей и катастрофой. За двадцать лет жизни в Душанбе он успел побывать владельцем шашлычной (прогорела), поставщиком канцтоваров (разорился), организатором свадебных торжеств (партнёр сбежал с кассой), импортёром китайских кондиционеров (контейнер застрял на таможне и простоял там так долго, что кондиционеры морально устарели) и консультантом по международному бизнесу (единственным клиентом был сосед Фарход, который хотел продавать сухофрукты в Воронеж).
Но самым ярким -и, пожалуй, самым скандальным -предприятием Иванова была эпопея с электроникой из Эмиратов.
IV
Идея, как и все великие идеи Иванова, родилась на балконе. Он пил чай, смотрел на горы и читал на телефоне статью о том, что в Объединённых Арабских Эмиратах корпорации и государственные учреждения списывают технику каждые два-три года. Не потому что она сломалась -нет. Потому что вышла новая модель. Потому что шейху Мохаммеду полагается свежий ноутбук, а прошлогодний -на свалку. Тысячи мониторов, принтеров, ноутбуков, телевизоров -всё это списывалось, сгружалось на склады и продавалось за бесценок скупщикам из третьего мира.
Иванов поставил пиалу на перила. Глаза его загорелись тем одесско-рязанско-душанбинским огнём, который предвещал либо гениальный план, либо катастрофу, либо -чаще всего -и то, и другое одновременно.
Через месяц Иванов был в Шардже с привезёнными в каблуке туфли незадекларированными 10000 долларами, на складе размером с футбольное поле, заваленном электроникой. Списанной, уставшей, прожившей свою корпоративную жизнь электроникой. Мониторы «Samsung» с мутными пятнами на экранах. Ноутбуки «HP» с залипающими клавишами. Принтеры «Canon», которые печатали через раз, а через два -жевали бумагу. Телевизоры с битыми пикселями, которые складывались в созвездия на чёрном фоне. Микроволновки, чайники, пылесосы -всё бывшее в употреблении, всё списанное, всё стоящее копейки.
Иванов ходил между рядами, как Наполеон по полю Аустерлица. Он трогал мониторы, включал ноутбуки, нажимал кнопки -и видел не хлам, а золото. Потому что в Душанбе -он-то знал -пенсионерка Валентина Сергеевна мечтает о телевизоре, но не может позволить себе новый. А ветеран-учитель Ахмаджон-бобо хочет по скайпу видеть внуков в Москве, но ноутбук стоит как его пенсия за полгода.
Иванов был не просто бизнесмен. Иванов был благодетель. Он нёс технологии в массы. Он сокращал цифровое неравенство. Он -так он сам себе говорил, стоя на складе в Шардже -был Прометей, несущий огонь прогресса в предгорья Памира.
Он закупил три тонны списанной электроники.
Доставка, таможня, склад на окраине Душанбе -всё это заняло два месяца и стоило нервов, денег (занятых у Фархода и у Фарходова шурина) и одного визита в полицию, откуда Иванов вышел, потратив сумму, о которой предпочитал не вспоминать.
И вот -контейнер на барахолке у «Корвона», обклеенный распечатками: «ЭЛЕКТРОНИКА ИЗ ЭМИРАТОВ! ДУБАЙСКОЕ КАЧЕСТВО! ЦЕНЫ НАРОДНЫЕ!»
Слово «Дубай» действовало на душанбинских покупателей магически. Дубай -это небоскрёбы, это золото, это шейхи. Если электроника из Дубая -значит, хорошая. Что она списанная -об этом на распечатках, разумеется, не было ни слова.
Первой покупательницей стала Клавдия Петровна, семидесяти двух лет, бывшая учительница начальных классов. Она купила телевизор «LG» тридцать два дюйма за цену, которая показалась ей сказочно низкой. Телевизор работал. Показывал картинку. Правда, в левом верхнем углу светилось бледно-зелёное пятно размером с апельсин, но Иванов объяснил, что это «особенность дубайской сборки -защита для глаз, антибликовая технология». Клавдия Петровна поверила.
Телевизор проработал одиннадцать дней.
На двенадцатый он издал звук, похожий на вздох глубоко уставшего человека, мигнул зелёным пятном -и погас. Навсегда.
Клавдия Петровна пришла к контейнеру.
-Иван Иванович, телевизор сломался.
Иванов посмотрел на неё с тем выражением лица, которое он сам называл «деловым», а окружающие -«наглым».
-Клавдия Петровна, дорогая, -сказал он, -а вы инструкцию читали?
-Какую инструкцию? Вы мне не давали инструкцию.
-Вот! -Иванов поднял палец. -Вот в этом и проблема. Дубайская техника требует особого обращения. Вы, наверное, его включали в розетку напрямую?
-А как ещё?
-Через стабилизатор надо! У нас напряжение скачет, а дубайская электроника -она нежная. Это вам не «Рубин» советский. Это -тонкая техника.
-Так почините!
И тут Иванов произносил свою коронную фразу. Фразу, которую он отточил до совершенства и которая в его устах звучала как цитата из Торы:
-Клавдия Петровна, я -продавец. Я продаю. Ремонт -это другая профессия. Я же не прошу вас чинить мне зубы, хотя вы бывший учитель и тоже работали с детьми. Каждому -своё. Специализация. Адам Смит. Разделение труда.
Клавдия Петровна уходила ни с чем.
За ней приходил Ахмаджон-бобо, у которого ноутбук отключался каждые двадцать минут. Иванов объяснял, что это «режим энергосбережения -в Дубае электричество дорогое, вот они и экономят». За Ахмаджоном приходила тётя Нигора, чья микроволновка грела только левую половину тарелки. Иванов говорил, что это «зональный нагрев -специально, для диетического питания, в Эмиратах все так готовят».
Ремонтировать он не ремонтировал. Деньги не возвращал. Гарантию не давал -да её и не было, потому что какая гарантия на списанную технику?
Электронику он распродал за три месяца. Жалобы приходили ещё полгода. Когда жалобщики становились совсем настойчивыми, контейнер на «Корвоне» в один прекрасный день оказался закрыт, а на нём висела табличка: «Переехали. Новый адрес уточняйте». Адреса, разумеется, не существовало. Был только Иванов на своём балконе, с пиалой чая, с видом на горы -непобеждённый, несломленный, готовый к новым свершениям.
V
Текущий проект был грандиозен. Иванов задумал экспортировать таджикские специи в Европу. В красивых коробочках, с логотипом, который он сам нарисовал в Paint: зелёная гора, золотое солнце и надпись «Spices of Pamir -Ivanov & Co.»
-Никакого б/у, -говорил он Фарходу. -Специи -это не электроника. Специи не ломаются. Это чистый продукт!
Фарход смотрел на него долгим взглядом, но молчал.


VI
Но бизнес и профессия еврея -это ещё не всё. У Иванова было третье, тайное, горячее -политическая аналитика.
Иванов считал себя тонким политическим аналитиком. Нет -тончайшим. Главной темой была Украина. Тут Одесса -та самая, прадедовская -поднималась в нём, как тесто на дрожжах. Иванов был убеждённым, страстным, непримиримым сторонником свободной Украины. Он произносил слово «свобода» так, как иные произносят слово «Бог» -с придыханием, с благоговением, с абсолютной верой.
-Фарход-джон, -говорил он, расхаживая по балкону, а за спиной его розовели горы, -ты пойми: Украина -это не просто страна. Украина -это идея. Это борьба маленького за право быть собой перед лицом большого. Это Давид против Голиафа. А кто был Давид? -тут Иванов делал многозначительную паузу. -Давид был еврей!
По вечерам он писал аналитические посты в социальных сетях. Посты были длинные, горячие, полные исторических параллелей -иногда точных, чаще фантастических. Он сравнивал современную ситуацию с Пелопоннесской войной, с восстанием Маккавеев, с борьбой Ганди и почему-то с сюжетом фильма «Крёстный отец». Подписчиков у него было тридцать семь человек, из которых двенадцать -боты, а остальные двадцать пять -Фарход, Фарходовы родственники и несколько одесситов, рассеянных по миру, которые ставили ему сердечки из ностальгической солидарности.
VII
У каждого профессионала должно быть хобби. У Иванова их было два.
Первое -настольный теннис.
В Душанбе настольный теннис -вещь серьёзная. У Иванова был свой стол -старый, с облупившейся зелёной краской, стоящий во дворе под навесом из виноградных лоз. По вечерам, когда жара спадала и горы окрашивались в розовый, Иван Иванович выходил во двор с ракеткой.
Играл он своеобразно. Техники никакой -ни топ-спина, ни подрезки, ни правильного хвата. Зато была хитрость. Иванов играл в пинг-понг так же, как вёл бизнес: непредсказуемо, нелогично, с постоянными обманными движениями. Он мог замахнуться справа и ударить слева. Мог подать так, что мяч летел в одну сторону, крутился в другую, а приземлялся в третью.
Но была у ивановского пинг-понга одна особенность, о которой знал весь двор, весь квартал и, пожалуй, весь микрорайон.
Иванов не играл с сильными игроками.
Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Ни за какие деньги.
Когда во дворе появлялся кто-нибудь, кто действительно умел играть -скажем, Хуршед из четвёртого подъезда, который занимался в секции и имел разряд, или Сергей Палыч с верхнего этажа, бывший физрук, -Иванов мгновенно находил причину уклониться. То у него «спина прихватило». То «давление скачет». То «жара, не могу -сердце». То он вдруг вспоминал, что ему срочно нужно написать аналитический пост про Украину или позвонить по бизнесу в Берлин (звонить было некому, но Хуршед с Сергей Палычем этого не знали).
Иванов ненавидел проигрывать. Не просто не любил -ненавидел. Проигрыш был для него физически непереносим, как зубная боль, как фальшивая нота на его расстроенном «Беларуси», как вид чужого счастливого брака. Проигрыш означал, что мир неправильно устроен, что справедливости нет, что всё бессмысленно. Один раз -единственный раз -он согласился сыграть с Хуршедом. Проиграл одиннадцать -три. После этого не разговаривал с Хуршедом две недели, а на балконе, в одиночестве, разбил ракетку об перила и потом три дня играл соседской -детской, с пупырышками, стёртыми до гладкости.
Поэтому Иванов играл только с теми, кого мог обыграть. То есть -с соседскими мальчишками.
Бахтиёр, двенадцати лет, -тихий, застенчивый мальчик, который держал ракетку так, будто она его укусит. Рустам, десяти лет, -шумный, но совершенно безрукий, промахивавшийся по мячу чаще, чем попадавший. И маленький Дильшод, восьми лет, -круглый, как колобок, едва достававший подбородком до стола.
Вот это были противники по Иванову.
Он обыгрывал их методично, вдохновенно, с наслаждением. Каждый выигранный мяч сопровождался комментарием. Каждый выигранный гейм -небольшой лекцией. А каждая выигранная партия -тем, ради чего, собственно, всё и затевалось.
Иванов клал ракетку на стол, выпрямлялся во весь рост, смотрел на поверженного восьмилетнего противника сверху вниз и произносил:
-Ну что, Муму?
Дильшод хлопал глазами.
-Муму, Дильшод-джон. Ты -Муму. А я -Герасим. Понимаешь? Герасим -это тот, кто решает. Тот, кто держит ситуацию. А Муму -это тот, кого несут топить. Тебя только что утопили, Дильшод. Счёт одиннадцать -два. Добро пожаловать в пруд.
-Иван-ака, -обижался Дильшод, -Муму -это собачка. Она не виновата.
-Не виновата, -соглашался Иванов. -Но утонула. Потому что не умела плавать. Как ты -не умеешь играть. Учись, Муму. Приходи завтра, я тебя опять утоплю.
Бахтиёра он тоже называл Муму. И Рустама. Муму -это было звание, которое Иванов присваивал всем, кого побеждал. Это была его система координат: мир делился на Герасимов и Муму. Герасим -это тот, кто выигрывает. Муму -тот, кто проигрывает. Третьего не дано.
Что бывало, когда Герасимом оказывался кто-то другой -например, Хуршед со своими одиннадцать -три, -Иванов предпочитал не обсуждать. Эта партия была вычеркнута из истории, как неудобный факт из учебника. Её не было. Герасим не проигрывает. Герасим -вне конкуренции. А если результат неудовлетворительный -значит, были объективные обстоятельства: жара, давление, скользкая ракетка, неровный стол, солнце в глаза.
Мальчишки, впрочем, не обижались. Во-первых, потому что Иванов после игры всегда угощал их конфетами -дешёвыми карамельками, но для Дильшода и это было праздником. Во-вторых, потому что он, несмотря на всю свою Муму-риторику, был человеком, в общем-то, незлым. Просто -своеобразным. Как его пианино.
VIII
Кстати, о пианино.
Старый, убитый жизнью «Беларусь» стоял в единственной комнате, между диваном и стеллажом с книгами по бизнесу и геополитике. Инструмент был расстроен настолько, что каждая клавиша звучала так, будто жаловалась на судьбу. До-диез звучал как ре, ре звучал как неизвестная науке нота, а фа верхней октавы не звучала вовсе -просто глухо стучала, как дятел по сухому дереву.
Настройщика Иванов найти не мог. Вернее, мог, но настройщик просил такие деньги, что на них можно было купить второе пианино -такое же расстроенное.
Репертуар был эклектичен. Сначала -«Хава Нагила»: кривая, косая, душанбинская «Хава Нагила», в которой еврейская тоска по утраченному Иерусалиму мешалась с таджикским макомом и рязанской частушкой. Потом -«Ще не вмерла Україна»: расстроенный «Беларусь» выдавал гимн в такой тональности, что Тарас Шевченко перевернулся бы во гробе, а Иванов тихо подпевал, путая украинские слова с русскими и таджикскими. Заканчивал он всегда одесским «Шаландами», и тут пианино, казалось, оживало -видимо, чувствуя родственную душу.
Соседи закрывали окна. Гульнора-апа снизу стучала по батарее. Но Иванов не слышал -он был в Одессе, он был на Дерибасовской, он был свободен.
Иногда, после особенно удачной партии в пинг-понг, он садился за пианино и играл что-то триумфальное -нечто среднее между маршем Мендельсона и гимном Лиги чемпионов. Расстроенный «Беларусь» превращал триумф в какофонию, но Иванов этого не замечал. В его голове звучал оркестр. Оркестр играл в честь Герасима. Муму молчали -как им и положено.
IX
Ночью Душанбе затихал. Стихали ослы, стихали машины, стихали муэдзины. Только собаки перебрёхивались лениво, где-то на окраине, передавая друг другу ночные новости.
Иванов лежал на диване -один, свободный, неэксплуатируемый -и смотрел в потолок. В голове его одновременно варились пять мыслей: что если к специям добавить памирские травы в крафтовых пакетиках? Что если написать большую аналитическую статью о параллелях между Запорожской Сечью и одесским подпольем? Что если завтра попробовать подавать мячик с нижней подкруткой, как тот китаец на YouTube? Что если -чисто теоретически -всё-таки вернуть Клавдии Петровне деньги за телевизор? И -главное -не пора ли вызвать Дильшода на матч-реванш, хотя реванш предполагает, что ты проиграл, а Иванов Дильшоду не проигрывал ни разу, но слово «реванш» звучит красиво?
Четвёртая мысль мелькнула и исчезла, вытесненная остальными четырьмя.
Он повернулся на бок. За окном стояли горы -огромные, тёмные, древние. Они видели империи и караваны, завоевателей и пророков. Горы простоят ещё тысячи лет. А у подножия их, в маленькой квартире на третьем этаже хрущёвки, лежал человек по имени Иван Иванович Иванов -русский с одесскими корнями, душанбинский житель, убеждённый холостяк, несостоявшийся бизнесмен, продавец мёртвой электроники, тонкий политический аналитик с тридцатью семью подписчиками, скверный пианист, непобедимый чемпион двора по пинг-понгу среди детей до двенадцати лет и профессиональный еврей -и засыпал один, свободный, непокорённый.
Герасим среди Муму. Давид без Голиафа. Прометей с расстроенным пианино.
Потому что завтра -точно завтра -всё получится.
Специи уедут в Берлин. Статью перепечатает мировая пресса. Дильшод будет утоплен со счётом одиннадцать -ноль. Расстроенный «Беларусь» наконец-то возьмёт чистую ноту. А Клавдия Петровна... ну, Клавдия Петровна купит стабилизатор.
А женщины -женщины подождут. Если, конечно, предложат честные условия партнёрства без скрытых комиссий и с правом Иванова на последнее слово. Потому что Герасим -всегда Герасим. Даже в любви.
Иванов улыбнулся в темноту и уснул.
Горы стояли.
Все события, персонажи и одесские предки являются художественным вымыслом. Расстроенное пианино, пустой кошелёк и дубайская электроника -реальны. Специи в Берлин так и не уехали. Телевизор Клавдии Петровны так и не починен. Дильшод вырос и обыграл Иванова одиннадцать -четыре, но эта история уже из другого рассказа.