Графская доля Мусина-Пушкина. Глава 39

Графская доля Мусина-Пушкина.

Глава 39. Илларион

Июль тысяча девятьсот второго года принёс в Санкт-Петербург редкое для северной столицы, изнуряющее, душное тепло. Огромный гранитный город, раскалённый за долгие световые дни, казался застывшим в неподвижном, мареве. Даже Нева, обычно дышавшая ледяной сыростью со стороны залива, теперь катила свои ленивые, потемневшие воды без привычной прохлады. В залах Государственного дворянского земельного и Крестьянского поземельного банков на первом этаже здания под номером четырнадцать по Адмиралтейской набережной окна были распахнуты настежь, но это не спасало от плотной ведомственной духоты, пропитанной въедливым запахом сургуча, мастики и свежих чернил.

Владимир Владимирович Мусин-Пушкин сидел за своим массивным столом из карельской берёзы в официальном кабинете Управляющего. На нём был лёгкий летний полотняный китель Министерства финансов, но даже эта неформальная для Петербурга одежда казалась сейчас слишком жаркой. Перед ним громоздились полугодовые отчёты по Центрально-Чернозёмным губерниям, где новая система земской оценки залогов, утверждённая Высочайшей волей в прошлом году, давала свои первые, революционные для аграрной экономики результаты. Недоимки сократились почти втрое, а спекулятивные схемы волынских латифундистов окончательно ушли в прошлое.

Однако сегодня мысли тридцатидвухлетнего Управляющего были бесконечно далеки от балансовых отчётов, Кредитной канцелярии и даже от грядущего визита Сергея Юльевича Витте. Каждый шорох, доносившийся сверху, заставлял его вздрагивать. Прямо над его головой, за тяжёлыми перекрытиями второго этажа, в просторных комнатах казённой квартиры, решалась судьба его семьи. Мари Илларионовна находилась в родильной палате с раннего утра.

Владимир то и дело откладывал перьевую ручку, поднимался со своего кресла и подходил к высокому окну, глядя на сверкающий шпиль Петропавловской крепости на том берегу реки. Его пальцы нервно барабанили по подоконнику. В приёмной, за приоткрытой дверью, сидел Алексей Иванович Путилов, который теперь занимал пост директора Общей канцелярии министерства. Путилов привёз срочные бумаги на подпись, но, оценив состояние своего начальника и друга, молча отложил папки и лишь понимающе, сочувственно кивал при каждом взгляде Владимира.

***

Наверху, в просторной и светлой спальне, окнами выходившей на прохладную гладь Невы, шла своя, уединённая и величественная битва за жизнь. Комната была тщательно прибрана, ковры убраны, а на столах кипели латунные чайники и стояли тазы с дезинфицирующим раствором — суровые правила современной медицины, которые Мари строго требовала соблюдать, въехали в квартиру вместе со знаменитым столичным акушером, профессором Оттом. Сам Дмитрий Оскарович, пожилой, степенный мужчина в безупречно белом медицинском фартуке поверх парадного сюртука, спокойно и уверенно распоряжался действиями двух опытных акушерок.

Мари лежала на высокой постели. Её тёмные волосы были растрёпаны, а на бледном лбу то и дело проступали крупные капли пота от изнурительных, накатывающих волнами схваток. Но даже в эти минуты физического страдания в её лице, в плотно сжатых губах и твёрдом взгляде тёмных глаз читалась та самая непреклонная порода её матери, Елизаветы Андреевны Шуваловой. Мари не кричала. Она лишь крепко, до белизны в суставах, сжимала руки своей матери. Графиня Воронцова-Дашкова сидела у изголовья постели, нежно промакивая лоб дочери батистовым платком, смоченным в лавандовой воде, и тихо шептала слова молитвы.

— Ну-с, графиня, ещё одно маленькое усилие, — ровным, успокаивающим голосом произнёс профессор Отт, проверяя пульс роженицы. — Вы держитесь замечательно. Истинная кавалерийская стойкость вашего батюшки. Ещё разок, дорогая моя, и всё закончится.

Мари глубоко вздохнула, собирая последние остатки сил, которые подтачивало долгое июльское утро. Перед её мысленным взором проносились лица её старших детей — шестилетнего Романа, четырёхлетнего Володи и маленькой Вари, которых старая няня ещё на рассвете увезла подальше от дома, на дачу в Лесной, чтобы избавить от лишних тревог. Она знала, что там, внизу, за письменным столом страдает и ждёт её Володя, её верный муж, ради которого она год назад пошла на штурм Гатчинского дворца. Эта мысль вернула ей силы. Она сделала последнее, отчаянное усилие, и в этот момент душный воздух спальни разорвал первый, громкий, требовательный и удивительно сильный младенческий крик.

***

Владимир внизу, в своём кабинете, услышал этот звук сквозь толстые дубовые перекрытия. Он замер посреди комнаты, его сердце бешено заколотилось, а портфель с бумагами едва не выскользнул из рук. Алексей Путилов мгновенно поднялся со своего стула в приёмной и застыл в дверях кабинета, азартно улыбаясь.

Прошло ещё около двадцати томительных минут, показавшихся Владимиру вечностью, прежде чем на внутренней винтовой лестнице раздались поспешные, лёгкие шаги. Дверь кабинета распахнулась, и на пороге появилась графиня Елизавета Андреевна. Её обычно строгое, надменное светское лицо сейчас сияло от искреннего, глубокого счастья, а на глазах блестели слёзы, которых петербургский бомонд не видел у неё никогда.

— Сын, Володя! — звонким, дрожащим от волнения голосом произнесла тёща, всплеснув руками. — Мальчик! Настоящий богатырь, четыре с лишним килограмма. Дмитрий Оскарович говорит, что давно не видел столь крепкого младенца. Мари чувствует себя прекрасно, отдыхает. Ступай же скорее наверх, отец!

Владимир даже не успел поблагодарить Елизавету Андреевну. Он буквально взлетел по крутым каменным ступеням винтовой лестницы, перепрыгивая через две ступени. Миновав длинный коридор Собственной половины квартиры, он бережно, почти беззвучно приоткрыл дверь спальни.

В комнате пахло лавандой, чистым льном и тем особенным, ни с чем не сравнимым ароматом, который всегда сопутствует появлению новой жизни. Профессор Отт уже мыл руки в латунном тазу, тихо переговариваясь с акушерками. На высокой постели, утомлённая, но бесконечно счастливая, лежала Мари. Её лицо, лишившееся утренней бледности, казалось удивительно молодым и просветлённым под мягкими лучами июльского солнца, пробивавшегося сквозь бархатные шторы.

Рядом с ней, завернутый в белоснежные фланелевые пелёнки с кружевными шереметевскими вензелями, лежал маленький свёрток. Малыш уже успокоился, лишь изредка забавно шевелил крошечными пальчиками и тихо сопел.

Владимир на цыпочках подошёл к постели, бережно опустился на колени у самого края и прижался губами к тёплой, влажной руке жены. Мари ласково коснулась его волос своей второй рукой, и в её взгляде Владимир увидел всю ту бездонную, спасительную любовь, которая вела их семью через любые жизненные штормы.

— Посмотри на него, Володя, — тихо, почти шёпотом произнесла Мари, переводя взгляд на младенца. — Папа был абсолютно прав в своём гатчинском письме. Родился именно сын. Наш маленький гусар.

Владимир осторожно перевёл взгляд на спящего мальчика. Малыш был удивительно похож на своего деда, графа Иллариона Ивановича — тот же упрямый разлет бровей, крупный лоб и сильные, породистые черты лица, которые уже сейчас угадывались в новорождённом ребёнке.

— Илларион Владимирович Мусин-Пушкин, — благоговейно и негромко произнёс Владимир, боясь спугнуть сон сына. — Наш Ларик. Четвёртый наш узел, Мари. Пусть растёт честным и сильным, на радость нам и на службу России.

В этот момент в приёмной наверху послышался уверенный, звякающий шпорами шаг. Дверь в гостиную отворилась, и в квартиру вошёл сам граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков. Старый генерал от кавалерии, член Государственного совета и бывший министр Двора, только что прибыл экстренным поездом из Гатчины, где навещал своих сыновей в Лейб-гвардии Гусарском полку. На нём был парадный летний генеральский мундир, а его седые усы задорно топорщились. При виде зятя и дочери его суровое лицо кавалериста мгновенно смягчилось.

— Ну-ка, покажите мне моего тёзку! — гулким баритоном произнёс Илларион Иванович, стараясь говорить тише, и осторожно подошёл к постели, бережно склоняясь над внуком. Его ордена тихо звякнули о пуговицы мундира. — Хорош, шельмец! Настоящая воронцовская порода. Володя, поздравляю от всей души. Мари, умница моя, дочка. Гатчинский полк сегодня поднимет чарки за твоего сына, я уже отдал приказ мальчишкам.

Они сидели вчетвером в этой светлой, напоённой июльским теплом спальне над Адмиралтейской набережной. Великая цепь славных русских родов — Воронцовых-Дашковых, Шереметевых и Мусиных-Пушкиных — прочно соединилась в этом маленьком человеке, которому суждено было расти в бурные, непредсказуемые годы двадцатого столетия. Все прошлые министерские баталии девятисотого года, интриги Плеве и Сипягина, экономические реформы Крестьянского банка — всё это казалось теперь мелководьем по сравнению с этим великим торжеством жизни. Управляющий банками граф Владимир Мусин-Пушкин обрёл своё высшее отцовское счастье, а его тыловая крепость на Адмиралтейской набережной стала ещё более неприступной и надёжной…

***

Спустя три недели, когда июльский зной наконец уступил место благодатной прохладе раннего августовского предосенья, залы парадной анфилады на Адмиралтейской набережной, 14 вновь наполнились торжественным гулом голосов столичного высшего света. Официальные крестины маленького Иллариона решено было провести не в полковой церкви в Гатчине, а прямо в парадной домовой церкви ведомственного здания, бережно украшенной к этому дню гирляндами из белых лилий и свежей зелени. С самого утра к подъезду банковских канцелярий один за другим подкатывали парадные кареты и ландо, из которых выходили сенаторы, гвардейские офицеры в парадных колетах и статные дамы в шелковых платьях. Петербургский бомонд, ещё недавно шептавшийся в кулуарах о «радикализме» молодого Управляющего, теперь спешил засвидетельствовать своё почтение семье Мусиных-Пушкиных.

Владимир Владимирович встречал гостей у входа в церковный придел. На нём был парадный мундир церемониймейстера Высочайшего Двора с золотым шитьем и орденскими знаками, а его лицо, несмотря на легкие следы бессонных ночей, светилось глубокой, спокойной гордостью отца. Рядом с ним стоял его тесть, граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков, чей генеральский мундир был густо усыпан боевыми орденами. Старый кавалерист то и дело поправлял седые усы и с удовольствием принимал поздравления коллег по Государственному совету. Графиня Елизавета Андреевна Шувалова строго следила за тем, чтобы придворный этикет соблюдался до малейших мелочей. Она лично проверяла готовность серебряной купели и чистоту кружевных пелен, на которых покоился виновник торжества.

Маленький Илларион, завернутый в тончайшее вологодское кружево с вышитыми фамильными гербами, вёл себя на удивление спокойно. На руках у Мари он лишь изредка открывал свои тёмные, серьёзные глаза, словно внимательно разглядывая сияние сотен восковых свечей и позолоту алтаря. Сама Мария Илларионовна за эти недели полностью восстановила силы — её осанка была по-шереметевски царственной, а в чертах лица появилось то особенное, мягкое величие, которое украшает женщину после рождения четвертого ребенка. Вокруг матери чинно стайкой стояли старшие дети: шестилетний Роман в строгом матросском костюмчике, четырёхлетний Володя, постоянно норовивший потрогать эфес дедовской сабли, и маленькая Варя, крепко державшаяся за кружевной подол материнского платья.

***

Ровно в полдень тяжелые двери парадного придела раздвинулись, и по залу прошел негромкий, благоговейный шепот. Дежурный флигель-адъютант громогласно объявил о прибытии Высочайшего посланника. Вдовствующая императрица Мария Фёдоровна не смогла покинуть Гатчину лично из-за дипломатического протокола, но её присутствие в этот день было абсолютным и осязаемым. В церковь вошел статс-секретарь Её Величества, гофмейстер Двора, несший в руках обтянутый багровым бархатом футляр с личным вензелем государыни.

— Ваше сиятельство, Мария Илларионовна, Владимир Владимирович, — торжественно произнес посланник, останавливаясь перед родителями и склоняя голову в глубоком придворном поклоне. — Имею высочайшую честь передать вам личное поздравление и материнское благословение от Её Императорского Величества Государыни Марии Фёдоровны. Её Величество соизволила утвердить своё заочное восприемничество у купели маленького Иллариона. Вдовствующая императрица молится о здравии своего нового крестника и передает ему этот святой образ в знак своей неизменной любви и покровительства вашей славной семье.

Гофмейстер бережно открыл футляр, подставив под свет церковных люстр старинную икону Святого Иллариона Великого в массивном окладе из червонного золота, украшенном крупными уральскими изумрудами и речным жемчугом. На обратной стороне оклада тонким ювелирным штрихом была выгравирована личная памятная надпись Государыни. Мари бережно приняла святыню, её глаза увлажнились от искренней благодарности к своей августейшей крёстной. Этот высочайший жест, сделанный на глазах у всего петербургского света, ставил окончательную, незыблемую точку в затянувшемся сословном споре вокруг реформ Владимира. Ни Плеве, ни Сипягин больше не могли обвинить Управляющего в «подрыве устоев», когда над его колыбелью стоял гранитный щит монаршего благословения.

Началось таинство крещения. Преклонный годами митрополит, облаченный в тяжелую парчовую фелонь, медленно и величественно читал древние молитвы, и его глубокий голос эхом отдавался под сводами домовой церкви. Курящийся ладан наполнял воздух сизыми, ароматными волнами, поднимавшимися к самому куполу. Когда наступил момент троекратного погружения в святую воду, маленький Ларик лишь один раз громко и требовательно вскрикнул, словно заявляя о своих правах на эту жизнь, а затем сразу успокоился, забавно зажмурив глаза под каплями святой воды. Роман и Володя-младший завороженно наблюдали за действиями священника, чувствуя, как в этот момент их маленькая семейная крепость обретает своего нового, полноправного защитника.

***

После окончания церковной службы гости переместились в просторные залы Собственной половины казённой квартиры, где на столах, уставленных старинным шереметевским серебром, уже ждал праздничный обед. Шампанское лилось рекой, и хрустальный звон бокалов смешивался со светским говором столичной аристократии. Сергей Юльевич Витте приехал прямо с Мойки, не успев даже переодеть свой рабочий министерский сюртук. Он подошел к Владимиру, держа в руке бокал с пенистым вином, и его массивное лицо выражало искреннее, глубокое удовлетворение.

— Поздравляю вас, Владимир Владимирович, — негромко, так, чтобы не слышали стоявшие рядом сенаторы, произнес Витте, легонько коснувшись бокалом бокала Мусина-Пушкина. — Рождение сына и такое Высочайшее внимание от Марии Фёдоровны — это лучший венец для всех наших трудов. Плеве сегодня утром в Комитете министров выглядел бледнее обычной конторской бумаги. Он понял, что согласительная комиссия утвердит Положение об оценке земель без единой его поправки. Казна империи теперь защищена надежно, а ваш Илларион родился под счастливой и очень сильной звездой.

— Казна защищена, потому что мы опирались на закон и правду, Сергей Юльевич, — ответил Владимир, глядя на Мари, которая в окружении матери и Веры Александровны Путиловой бережно укладывала спящего крестника в кружевную люльку. — Мой Ларик родился на исходе министерской бури, и я сделаю всё, чтобы он гордился делом своего отца.

Официальные крестины Иллариона, плавно переросшие в тихий, уютный семейный вечер, окончательно закрепили незыблемость и величие положения семьи Мусиных-Пушкиных в самом сердце Российской империи. Все былые тревоги киевского дела, интриги Плеве и Сипягина, скрытые дефициты канцелярий остались там, в прошлом, смытые святой водой купели и благословением Вдовствующей императрицы.