Победи зло любовью

   Глава 2
Поезд, лязгнув тормозами, остановился. Мои соседи, муж с женой, нагрузившись сумками и пакетами, пошли к выходу. Я пересел на освободившееся место к окну. Уже брезжил  рассвет, мне была видна станция, дежурная с флажками, отмахивающаяся от комаров, мои бывшие соседи, поднимающиеся по лестнице к вокзалу, выкрашенному голубенькой  краской.
 Они уже вышли из разряда пассажиров  и стали чужими для меня, их принял реальный мир, а я оставался  всё в том же измерении вагонного времени.
Вот снова толчок, лязг, и мы погрузились в мир перемещения, вновь наше тело слилось воедино с поездом, мчащимся в  предрассветном тумане, как в какой-то сказочной  нереальности.  Я с трудом вспоминал мелькающие за  окном  места. А ведь когда-то, в той давней жизни, я их помнил отлично, студентом часто ездил этой дорогой.
Да, та жизнь – другая жизнь. Сейчас это понималось отчётливо, как и то, что я сам тогда был тоже совершенно иной. Возможно ли такое? В зрелом возрасте понимаешь, что возможно, ведь многие свои поступки того времени  теперь просто не можешь оценить, не верится, что ты мог так поступить.
Я вспомнил, как уехал из Бельского в Красноярск и поступил учиться. Городская и студенческая  жизнь закрутила меня. Появились новые друзья, новые увлечения. Уже на втором  курсе я сошёлся с Эдуардом, который свёл меня с молодыми  людьми, называвшими себя анархистами.
В те времена, да оно и сейчас  так же, молодые люди искали для себя чего-то нового и находили. Тогда уже кончалось  время стиляг с их брюками-дудочками, на смену пришли  брюки - клёш. И так во всём. В музыке одни кумиры сменили других. Бульдозерная  выставка не только поменяла взгляды в  живописи, но и в политике.
Ребятам, что называли себя  анархистами, нравился их «статус», отрицание всего и вся обычно притягивает. Чтобы не  выглядеть среди них невеждою, я стал много читать литературы по этому вопросу, хорошо ознакомился с   Кропоткиным и другими гегемонами анархизма.
 Мои знания выделили меня среди остальных и выдвинули в лидеры. А ведь в те времена появились наши барды, замечательные люди, со многими я встречался на красноярских «Столбах». Гитара, штормовка и кеды входили  в  моду, в выходные дни электрички были переполнены  компаниями с рюкзаками и гитарами.   
- И что было тебе не прибиться к ним! - сетовали мои родители.
Учёба мне давалась легко, «хвостов» не было, но когда я ушёл из комсомола, то почувствовал со стороны деканата к себе особое внимание. Однажды меня вызвал наш вузовский  «особист» и долго пытался просвечивать моё нутро. Через  какое-то  время он выложил мне, что моё участие в анархистском кружке несовместимо с учёбой  в советском вузе, и предложил написать «покаянное письмо», в котором нужно было признаться, что попал я  в кружок случайно, а затем  перечислить всех, кто его посещал.   
От «окаянного письма» я отказался, и потому был вызван в деканат, где получил предложение взять академический  отпуск. Но молодому анархисту уже попала  шлея под хвост – я забрал документы. Меня тут же призвали в армию, которая, к  слову сказать, внесла  в сознание большие поправки.

.....................          …………………..          …………………..
 
 Через  неделю к Петрашевскому приехал его товарищ с женой из  Красноярска. Он был врачом, практиковал в городе, хорошо  знал быт ссыльных и всячески старался его скрасить. Они сразу же организовали приём больных в Бельском. Жена товарища оказалась женщиной общительной и дружелюбной,  она сразу же познакомилась с Настей и уговорила ту помогать  ей в приёме больных.
И вот маленький дом Михаила Васильевича превратился в приёмную врача.   Первые дни приёма больных было много и  работы хватало на всех. Михаил Васильевич смотрел, как Настя сноровисто управляется с больными, с какой  жалостью к ним относится, иногда бросая на него тот же призывно-вопросительный взгляд.
 За эти дни  он привык, что она  находится рядом. Ему было это приятно, в ее присутствии на душе становилось спокойнее.
После отъезда друга в Бельском наступила пора сенокоса. С  петухами начинался перестук молотков по дворам – это отбивали косы. Пока хозяйки доили коров и выгоняли их на выпас, мужья, оттягивали литовки, укладывали инвентарь в телеги, запрягали лошадей, готовясь к поездке.
Сонные ребятишки и парни с девками, наскоро выпив парного молока, усаживались на телеги, куда хозяйка в спешке толкала корзины с провизией и крынки с молоком, водой или квасом. И вот в каждом дворе открывались ворота и выезжали телеги с людьми.
  В селе оставались только древние старики и старухи, которым хозяйки на бегу кричали последние указания:
- И не забудьте, маманя, молоко в погреб поставить!
По дороге вытягивался обоз с людьми, как цыганский табор: женщины закутаны в платки, мужики в белых просторных  рубахах. Девки в цветных кофтах стреляли глазками на  парней – некоторые только с час-полтора расстались, просидев у речки, прижавшись друг к  другу и отмахиваясь ветками от комаров.
Отъехав от села, обоз приближался к ручью Сахарный. Здесь  многие запасались водой, вода в ручье холодная, ключевая и вкусная.  После того, как напивались этой воды, слетали  последние остатки сна и какая-нибудь девка или молодка с тронувшейся подводы затягивала песню:
- У  родимой матушки дочь была одна, без поры, без времени  замуж отдана…   
Многие её подхватывали, и ещё с полчаса над утренней тайгой  неслись звонкие сильные голоса, пока подводы не начинали  постепенно сворачивать – каждая на свой покос.
Матушка пригласила Михаила Васильевича поработать у них на покосе. Косить траву он не умел, но хозяйственная матушка  сказала, что на покосе даже ребятишкам находится работа, и ещё добавила, что с ними работает Настя, которая в школе  учит детей вместе с батюшкой. Он ехал на подводе с  работниками, слушал, как поют женщины, и думал о нелёгком   крестьянском труде, который не угнетал их и не был в тягость, потому что это был труд на себя.
Покос у батюшки располагался на огромном лугу у речки, трава здесь была сочная и густая. Пока работники и Настя с  матушкой косили, Михаил Васильевич с батюшкой  ремонтировали грабли, косы, вилы у шалаша, где развели  небольшой  костёр. Михаил Васильевич смотрел, как они  косят.   
Первыми шли два молодых работника, потом Настя. И  замыкала ряд матушка, она косила по-мужски (захват у неё  был такой же) и работала споро, не давая расслабиться  идущим впереди.
На работниках были сетки, сплетённые из  конского  волоса, от комаров, а Настя с матушкой были закутаны в платки до самых глаз.
Батюшка бросил в костёр охапку травы, чтобы дым разгонял  комаров, и снова заговорил с Михаилом Васильевичем:
- Вот вы ратуете  за  то, чтобы построить на  земле общество  идеальное  и  справедливое,  а  Слово  Божие  говорит,  что  правда  у  Бога, а на  лице  человека только стыд. Невозможно построить  такое  общество среди  людей,    ведь люди суть плоды  греха  и  порока.
 Только в  Царстве  Божием может быть такое общество людей, которых  Бог  избрал для жизни  в нём.
- В этом и есть ошибка наших правителей и священства. Надо дать возможность людям жить нормально и уравнять в  правах, как это делают в цивилизованных странах, и вы  увидите результаты – исчезнут зависть, злоба и другие пороки, о которых вы говорите.
 - Вы считаете, что всё происходит от неравенства: одни – бедные,  другие – богатые.  Хорошо, сделаете  вы всех  богатыми, но ведь богатый оттого богатый, что он разоряет  других и наживается.
 Нет, надо навести порядок в душе  каждого  человека, он сам должен построить в себе Царство  Божие, научиться любить брата своего, независимо от того,  богатый он или бедный.
- В  ваших словах лицемерие, батюшка. Вот вы живёте за счёт  своего  ближнего, хотя уверяете, что в вас есть Царство Божие. Но ведь вы не откажетесь от своего имущества в пользу бедного брата своего. Об этом лицемерии говорил Белинский  Гоголю. Вот вам и истина: раз богатый не хочет делиться с бедным, нужно бедному самому взять своё.
- Вы сказали, что в душе моей нет Бога, я вам отвечу, что есть.  Поверьте, что мне пришлось много повидать людей с их  душевными болями. Если в душе живёт мир и спокойствие, будьте уверены, там есть Бог. Вот я вижу, что ваша душа в  смятении, вы мечетесь, ища правильный путь, зло толкает вас  на поступки, за которые скорбит душа.
- Знаете, батюшка, я эти слова уже слышал от своего  товарища. Мне их говорил Достоевский Фёдор Михайлович.  Когда-то мы вместе стояли с завязанными глазами и ждали  смерти (один из наших товарищей тогда сошёл с ума), но потом пришло «помилование» от «помазанника божьего». Не  считаете ли вы такое «помилование» жестокостью, не позволительной ни царю, ни Богу?
После той казни Достоевский изменил своим  убеждениям, своим товарищам и стал возвеличивать Христа.
 - Верно, с ним произошло то же, что и с разбойником на  кресте. Вы ведь помните, что их было двое: один раскаялся, а  второй остался со злом  в душе. И это происходит с людьми ежедневно, ежечасно, делать свой выбор. Ваш товарищ выбрал Бога, вы выбрали зло, и оно живёт в вашей душе, толкая на месть людям, причинившим вам муки. Вам это ни о чем  не  говорит?
  - Мне это говорит о милосердии власти на земле и на небе, о великом лицемерии, о чем так верно заметил Белинский.
- О чём спорят наши мужи? – раздался голос Насти, которая  подошла к шалашу напиться воды.
- О совершеннейших пустяках, - ответил Михаил Васильевич, с  удовольствием глядя на раскрасневшуюся от работы Настю.
- Я бы не сказал, что спасение души – это пустяки, - ответил  батюшка.
  Дни стояли сенокосные – жара с ветерком. Скошенная трава  быстро сохла, и уже на второй день  Михаил Васильевич  испытал все прелести покосной страды: он переворачивал  скошенные валки, сгребал сено в кучи, таскал его в копны – и всё это на жарко палящем солнце.
Пот заливал глаза, очки запотевали, и он почти работал на ощупь. Иногда к нему подбегала Настя и чистым платком  отирала его лицо от пота и прилипшей сенной трухи. Её ласковые  руки касались его лица, и у него сжималось сердце  от нежности к этим рукам.



          продолжение  http://proza.ru/2026/06/18/151