Larin-Kyosti Рассказы

Ларин-Кюэсти. «Избранные рассказы» (1924)

Конспект:

«Инехмо и мох»
Это притча, построенная на старом карельско-финском слове «инехмо» — архаичном обозначении Человека вообще, человеческого рода как такового, а не конкретного персонажа. Инехмо приходит в глухой лесной край, рубит избу, выжигает подсеку, копает канавы, огораживает землю. Мох (Сампал) — живая стихия природы — содрогается и плачет, когда плуг режет его «жилы»: ведь здесь, на этом месте, испокон веков жили и цвели его предки.
Инехмо хватает мох за «волосы» и разбрасывает по ветру, но ветер же разносит его семена, и мох вновь появляется на прежнем месте. Так начинается их многовековая борьба. Мох прячется за изгородь, а оттуда пьёт чёрную воду подземного ручья — своего верного друга, который насылает на Инехмо ядовитые туманы и заморозки, губящие урожай. Инехмо, поняв, что у мха есть союзник, особенно злится: сам он одинок. Но однажды он приводит из-за леса женщину, и вдвоём они роют огромный канал через ручей. Удвоив силы, Инехмо радостно поёт, и дым над его избой вьётся весело — а мох с шипением убегает, оглядывается и видит, что на месте его детства теперь золотятся пашни.
Проходят годы и века. Поля и луга цветут, Инехмо торжествует, а мох, превратившись в отшельника, спит на дальней скале и видит зелёные сны о юности мира. В долине же устраивают огромное празднество, насыпают торфяной алтарь «вечному Инехмо», и тот, упоённый славой, забывает о своём старом враге.
Но пока мох спит, в долину приходят призраки мора, голода и войны. Когда мох пробуждается и спускается со скалы, в долине тихо — лишь тонкая струйка дыма ещё вьётся над избой Инехмо. По дороге мох встречает ожившего после засухи друга-ручья и узнаёт от него, что произошли странные перемены. Он находит брошенный, заржавевший плуг — орудие своего «палача» — и в ярости топчет его, после чего сам начинает разрастаться, как огромный зелёный дракон: проникает на одичавшее поле, заросшее чертополохом и грибами, идёт по тропе к избе. У порога он застаёт Инехмо, хоронящего тело умершей женщины в цветочном кургане. Старик, ещё живой, в последний раз гонит мох прочь, но тот отвечает, что вернулся требовать свой давний долг — ведь силы у Инехмо уже не осталось.
Мох выжидает у крыльца, и однажды дым над избой исчезает совсем. Инехмо выходит из дома, уже ползком, как побеждённый, и уходит в лес умирать, а мох вползает в опустевшую избу, где уже пляшут полевые мыши. Тысячами своих «ножек» мох обрушивает стены и крышу, укрывает развалины пышным зелёным нарядом и смеётся: теперь он — «благодетель», прячущий следы человеческого разрушения под уютным покровом забвения, растущий, «как исполинский лес», которому кланяются звёзды. Он находит скелет Инехмо у груды камней и забавляется тем, что мёртвый словно смеётся даже после смерти, заползая в его пустую глазницу.
Но в этот миг из лесной глуши доносится стук топоров и треск падающих деревьев: пришёл новый Инехмо. Круг начинается заново.
«Игра дьявола»
Сонным воскресным утром причетник готовит храм к службе, не замечая, что настоящий кантор (лукари — церковный регент и органист), вернувшийся с ночной попойки, без сил засыпает на хорах. В этот момент в церковь тихо проникает чёрт — в облике бродяги, с рыжей бородкой шилом, в потёртой зелёной шляпе, прихрамывающий на одну ногу. Разглядывая наивную картину с изображением ада, где он сам выведен глупым мучителем с вилами, чёрт со смехом сетует на то, как измельчала вера и в Бога, и в дьявола: художники малюют его карикатурно, священники бранят, и лишь весёлые причетники по-прежнему поднимают за него тосты. Он решает сегодня устроить знатную проказу.
Прихожане заполняют церковь — от местной знати до батраков и нищих. Слыша сонный стон кантора, который во сне зовёт на помощь самого дьявола, чёрт из жалости занимает его место за органом, отослав мальчика, качавшего меха, просто «качать дальше». Сначала он играет торжественную прелюдию, заставляя слушателей погружаться в благочестивую дрёму, но исподволь в музыку вплетается насмешливая, плотская нотка. Затем чёрт берётся за хорал — и тот начинает невероятно ускоряться, в конце каждой строфы раздаётся то петушиный крик, то звон бубенца с шеи понёсшегося жеребёнка, напоминая прихожанам старую легенду о том, как во время войны в этой самой церкви солдаты кормили коней овсом прямо перед алтарём.
Когда священник выходит к алтарю, голос у него от волнения пропадает: он то и дело оглядывается на хоры, ожидая привычной подсказки кантора. Не дождавшись, в гневе он обращается к пастве с обличительной речью о скупости прихода и пустых кладовых, а затем — неожиданно — начинает прямой диалог с «кантором», который на самом деле отвечает ему голосом дьявола из-под органа. В этом диалоге чёрт прилюдно и под видом богослужебного речитатива выводит все тайные грехи самого священника: ночные визиты к соседке, карточный долг перед майором, заигрывания с конфирмантками. Священник в ужасе видит в зеркале над нотами оскаленные зубы и бородку шилом.
Затем чёрт переходит к настоящей пляске: звучит пастушеская, а потом и вовсе бесстыдно весёлая мелодия, точно карнавальный разгул. Церковные крысы вылезают из всех щелей и пляшут на задних лапках, летучие мыши вылетают из-под колокольни, галки кружат над кладбищенскими кленами. Прихожане, как заворожённые, начинают танцевать менуэт прямо в храме — старая знать со всеми поклонами и реверансами, простонародье — в бойкой полечке. Лишь церковный живописец сидит безутешно перед своей нелепой картиной ада, а сам священник, не в силах сопротивляться музыке, роняет из-под рясы припрятанную карточную колоду и сам пускается в плясовую под старую студенческую застольную песню.
Дьявол на хорах хохочет до изнеможения и под конец обрушивает на клавиши настоящую звуковую бурю — орган гремит, как пушечный залп. Воспользовавшись грохотом, чёрт перепрыгивает через спящего кантора и исчезает по лестнице мимо изумлённого мальчика-меховщика. Тем же утром запоздавшие прихожане видят на дороге странника с рыжей бородкой и в зелёной шляпе. А приход ещё долго верит, что в тот день в церкви случилось внезапное духовное пробуждение, заставившее всех попрыгать от радости.
«Сказка о нищенской сумке»
История о старой, потёртой нищенской сумке, которая годами висит на стене в людской зажиточного дома — вещь, обычно сопутствующая лишь бродягам и просящим подаяние детям. Хозяин дома сам когда-то был таким бездомным мальчиком: добрый прежний хозяин взял его в подпаски, он много лет батрачил без жалованья, а когда старик решил уехать на родину, оставил усадьбу на его попечение — и после смерти старика всё хозяйство неожиданно перешло к нему по наследству. Свою сумку он повесил на стену, чтобы никогда не стыдиться прошлого и помнить, что честным трудом можно всего добиться; нищим в его доме подают щедрее обычного, хотя соседи долго посмеивались над этой странностью.
Соседний хозяин, однако, давно сгорает от зависти: чужой хлеб всегда лучше колосится, чужой скот плодится охотнее. Сначала он пытается через колдуна навредить полю соседа заклятиями — без толку. Тогда он меняет тактику: притворяется другом, начинает зачастить в гости, и с каждым визитом нищенская сумка всё больше не даёт ему покоя — ему начинает казаться, что, обладая этим талисманом, можно подчинить себе всю округу. Он становится показным святошей, а втайне запивает горе.
Однажды сумка пропадает со стены. Хозяин теряет аппетит, срывается на домашних, его терзает ощущение, будто половина души покинула его; завистливый соседушка между тем распускает слух, что хозяин сам сжёг сумку, устыдившись прошлого и возгордившись. Хозяин, узнав об этом, гневно опровергает клевету, гордясь своим нищенским прошлым, но соседи уже отдалились от него; от горя он даже как-то прогоняет нищего мальчика, о чём тотчас горько раскаивается. С исчезновением сумки дом словно теряет удачу: хозяйство приходит в упадок, дети болеют, слуги уходят, а единственным утешителем хозяина становится тот самый лицемерный сосед-завистник, скрывающий злорадство.
А сумка всё это время хранится у похитителя — он развешивает её в спальне и любуется на неё по ночам, веря, что именно ей обязан внезапным процветанием: удачными сделками, обильными урожаями, выздоровевшей женой. Но чем дольше он смотрит на сумку, тем сильнее мучается страхом потерять богатство и однажды самому пойти по миру. Ему начинает слышаться таинственный голос, шепчущий «вор», тень сумки на стене превращается в огромную чёрную руку, сама сумка обжигает руки то крапивой, то раскалённым железом. Ночь за ночью его мучают кошмары, в одном из которых сумка душит его, как петля палача.
Не в силах выносить эту пытку, он однажды ночью берёт сумку и, сгибаясь под её тяжестью, как самый последний нищий, идёт к соседу. Чем ближе к освещённому окну, тем легче становится груз. Он возвращает сумку, просит прощения, признаётся, что был дурным человеком, и обещает исправиться трудом и добротой. Прежний хозяин в ответ говорит, что и сам обязан соседу уроком: устыдившись, что начал кичиться былой бедностью, он прогнал нищего мальчика и теперь намерен взять его в приёмные сыновья. Помирившись, оба соглашаются, что сумка втайне вернётся на старое место, как будто никуда и не пропадала, — пусть напоминает им об этом счастливом часе примирения. «А ведь в этой сумке всё-таки есть колдовство», — улыбается бывший завистник, и с этим оба, скрепив рукопожатие, расходятся.
«Заколдованные башенные часы»
В старинном городке живёт старый часовщик, отвечающий за башенные часы на ратушной (церковной) башне — те показывают время вразнобой на всех четырёх циферблатах, но горожане давно с этим смирились: они любят всё старое и надёжное и боятся нового.
В новогодний вечер часовщик заходит в трактир «Три кружки», где встречает весовщика (городского смотрителя весов) и живодёра-музыканта (он же городской флейтист на праздниках) — все трое музыкальны и порой неплохо играют вместе, хоть после пары кружек обычно ссорятся. На этот раз они мирно договариваются вместе встретить Новый год игрой с башни, устроив тут же небольшую вечеринку. Часовщик идёт вперёд заводить часы.
Сидя на башне, он достаёт карманные часы — и вдруг стрелки начинают бессмысленно крутиться. Разобрав механизм, он не может собрать детали обратно: они словно слипаются сами по себе, будто заколдованные. Решив, что во всём виновато выпитое вино, он откладывает часы и берётся за скрипку.
Когда приходят приятели, живодёр, заметив расстройство часовщика, в шутку уверяет, что в новогоднюю ночь и положены такие чудеса — мол, сейчас «солнце замрёт на месте», и предлагает свои часы как замену. Друзья распивают принесённое вино, забывая о праздничном городе под башней. Часовщик тревожится, успеют ли они вовремя завести городские часы, остальные легкомысленно заверяют, что не пропустят полночь, — и тут же, по привычке, начинают подкалывать друг друга старыми обидами (про надпись на воротах весовой, про ободранную живодёром собачью шкуру, проданную как лисий мех). Спор прерывается ударом колокола: наступила полночь. Все трое хватают инструменты и начинают играть гимн в открытое окно башни — но темп всё ускоряется по настоянию живодёра, и горожане на площади недоумевают, считая это новомодной манерой исполнения.
Веселье продолжается до утра. В итоге часовщик, упав через люк, вывихивает ногу, весовщик засыпает за столом, а трезвоумышленник-живодёр, оставшись один, тайком переставляет часовые стрелки местами (час — на место минут) и, довольный проказой, садится на оконный карниз играть менуэт, болтая ногами в воздухе. От резкого движения он теряет равновесие и вываливается из окна, но, не выпуская флейты, продолжает играть до последней ноты — и приземляется в сугроб, чудом не пострадав. Отрезвев, он зовёт ночного сторожа, и втроём они отводят домой раненого часовщика, не признаваясь в содеянном.
На следующий день в городе начинается путаница: все стенные и карманные часы идут вразнобой, церковные часы то бьют тринадцать, то семнадцать раз. Горожане раскалываются на два лагеря — одни верят церковным часам, другие своим, торговые сделки срываются, влюблённые не встречаются вовремя, фонарщик зажигает фонарь среди дня, ночные сторожа спят свою смену, а суеверные горожане поговаривают о конце света. Только грудные младенцы и сам ничего не подозревающий часовщик остаются в стороне от этой суматохи.
Жена живодёра, доверявшая церковным часам, several days терпит сожжённые обеды и голодных детей и наконец вытрясает из мужа признание — и тут же разносит новость по всему городку. Школьный учитель прибегает к часовщику с упрёками, тот не может понять, в чём дело, пока не показывает учителю свои крутящиеся карманные часы — и оба отправляются на башню исправлять стрелки. Едва часы выставлены верно, городской совет (на основании показаний жены) лишает живодёра должности за самовольную порчу часов и «насмешку над временем». Мир и порядок возвращаются в город, хотя циферблаты так и продолжают показывать вразнобой — просто больше никогда не идут «вспять». Живодёр с весовщиком вскоре покидают город, отправляясь бродячими музыкантами.
Спустя несколько лет ученик часовщика, сдавая экзамен на мастера, признаётся старику, что именно он незадолго до той новогодней ночи намагнитил механизм его карманных часов магнитом — отсюда и вся «порча». Часовщик со смехом прощает шутника и тащит его рассказывать эту забавную историю старому другу — школьному учителю — за традиционной оловянной кружкой рейнского в «Трёх кружках».


«Дух леса»
У бедного мальчика умирают родители, избушку продают, и он один уходит в большой мир, унося под мышкой всего три ломтя дырчатого хлеба. Он шагает по дороге, не умея горевать, потому что всегда любил лес и высокий холм за домом, с которого смотрел на дальние земли в закатном зареве, мечтая однажды туда попасть.
Пройдя за три церкви, на холме его встречает старик в серой одежде и желтой шляпе из трутовика и просит помочь подняться, а затем — отдать один хлеб. Мальчик отдаёт. Дальше, за следующими тремя церквями, на ещё более высоком холме его встречает второй старик, постарше первого, в синей одежде и белой берестяной шляпе, который тоже просит помочь и отдать хлеб, ссылаясь на то, что не ел двое суток. Мальчик отдаёт второй хлеб. После девятой церкви, на самом высоком холме, он слышит стон: там лежит совсем дряхлый старик в зелёной потёртой одежде и шляпе из мха, на вид — словно ему девятьсот лет. Мальчик с трудом, но необычной, вдруг явившейся силой поднимает его и отдаёт последний хлеб, рассудив, что в лесу полно ягод. Старик, евший хлеб, на глазах молодеет, превращаясь в того же странника, что встречался ему дважды раньше, и говорит, что мальчик теперь под покровительством добрых духов. Странник уходит, исчезая, едва мальчик оглядывается.
С этого холма мальчик видит на горизонте большой белый город с воротами, переливающимися радугой. К нему вылетает из леса белый лесной голубь, который перелетает с кола на кол изгороди, прося «крошку», — мальчик находит у себя в кармане одну крошку со стола родного дома и отдаёт её голубю. Тот объясняет, что он голубь того самого старика, и обещает, что удача последует за мальчиком, если он последует за голубем.
Так они приходят в белый город. Мальчик дивится всему: старым домам со свинцовыми окнами, наклонившимся друг к другу, как гномы в красных шапках, шествиям монахов, замку с четырьмя башнями на реке, по которой проезжает молодой герцог на коне. Город красив, но в нём почти нет деревьев — только чахлые у церквей, и мальчик вздыхает по родному лесу. Голубь приводит его к домику медеграва (гравёра по меди): в окне второго этажа мальчик видит прекрасную девушку с тем же белым голубем на руке и решает, что это принцесса, но голубь поправляет — это просто младшая дочь гравёра. Голубь побуждает мальчика «рисовать», роняет ему белое перо со своей грудки — это волшебное перо, дар леса за то, что мальчик всегда любил лес: если коснуться им губ избранной невесты, она заговорит правдивыми словами сердца.
Старый гравёр замечает мальчика, который, разглядывая гравюры, тонко подмечает, что в них «не хватает леса и неба» — старик-гравёр давно забыл о них. Узнав историю мальчика, гравёр (придворный гравёр герцога) даёт ему резец, и тот, словно ведомый невидимой рукой, вырезает родную избушку. Старик поражён природным даром и берёт мальчика в ученики.
Мальчик остаётся у гравёра. Он трудится днём, а ночью тайком практикуется, подражая мастеру; носит перо голубя на груди и засыпает с улыбкой, вспоминая родину. Когда ему исполняется четырнадцать лет, старик объявляет: у него три сундука серебра — по одному в приданое каждой из трёх дочерей, и по местному обычаю мальчик должен в эту же ночь пойти свататься к старшей дочери, иначе палач герцога завтра сбросит его с башни (старик шутливо пугает). Ночью, со страхом и слезами, мальчик идёт в девичью спальню, касается пером губ спящей старшей дочери и спрашивает «говорящие губы», целовал ли её кто-нибудь — губы признаются: «придворный жемчугошвея». На следующий день старшая дочь выходит замуж за него.
Через три года история повторяется со средней дочерью: пером выясняется правда — «придворный флейтист», и она тоже выходит замуж за другого. Мальчик, тем временем, становится знаменитым мастером — даже сам герцог восхищён его работами, особенно гравюрами с родным лесом, которые напоминают герцогу о тоске по морю и далёкой принцессе.
Проходит ещё три года, мальчику исполняется двадцать лет. Старик объявляет, что должен прийти черёд младшей, самой прекрасной дочери — иначе палач утопит его в море. Мальчик в отчаянии: он успел полюбить именно её, но боится, что и она, как сёстры, окажется неверна. Ночью, заплакав и собравшись с духом, он идёт к ней, готовый скорее утонуть, чем жить с обманувшей его женщиной. Между ними происходит трогательный, неловкий разговор — девушка обижена его холодностью, он признаётся, что после стольких лет обмана не верит синим глазам. Наконец, вспомнив о пере, он касается её губ и со страхом и любовью спрашивает то же самое — и губы отвечают: «лишь тонкая ножка комара коснулась губ легко». Счастливый, мальчик обнимает её, и они засыпают вместе.
Утром старый гравёр объявляет, что испытание пройдено: никаких сундуков на самом деле не было — младшая дочь и была его главным сокровищем. Голубь за окном кричит: «В лес, в лес!» — и мальчик просит позволения вернуться домой в родной лес. Старик благословляет его, дарит шкатулку с драгоценными камнями, заработанными его трудом, и обещает работать гравёром до самой смерти. Герцог, вернувшийся из-за моря с молодой принцессой, присылает в свадебный подарок коней со звёздами на лбу и карету с семью стёклами. Молодые едут мимо девяти церквей к родному озеру мальчика и строят там зелёный дом.
Однажды вечером, сидя на веранде с женой, гравёр (бывший мальчик) вспоминает трёх стариков, встреченных в начале пути. Прилетевший белый голубь раскрывает тайну: старик был самим Старым Лесом, а сам голубь — Духом Леса, после чего радостно улетает обратно в лес.
«Йойки Юокса»
Молодой лапландец (саам) Юокса едет на белом олене по тундре среди заснеженных гор и мерцающих звёзд, размышляя о своём одиноком существовании. В те времена над всей Лапландией властвует странная немота: природа и люди молчат, птицы редко поют, лишь куропатки хохочут, как злые тролли, пугая путников; люди подозрительно встречают чужаков, а собачий лай не вносит разнообразия в их однообразную жизнь — ведь саамы тогда ещё не знали утешительного дара песни, божественного озарения йойка (саамской напевной импровизации), их душа была подобна мрачной ночной природе вокруг их чумов.
Юокса добирается до реки в горах, размышляя, не здесь ли его обетованная земля, не здесь ли ему ставить чум. Внезапно над небом проносится сияние — северное сияние, переливающееся серным и кирпично-красным, разливающееся с запада и востока навстречу друг другу. Зрелище превращает всю местность в волшебную страну; угасая, оно оставляет на севере мерцающую золотую дугу, напоминающую Юоксе нагрудное украшение, которое молодые саамские женихи дарят невестам.
В полночь он ставит чум у реки, готовит еду и засыпает на оленьей шкуре. Ночью он просыпается от странных явлений: земля будто вздрагивает под ним, слышатся шаги, шёпот за полотном чума, царапанье по стене, развешанные вещи падают сами собой, словно их сбрасывает невидимая рука. Он боится разгневать ночных духов криком или проклятием — это, как он знает, опасно. Всё стихает, он слышит лишь оленя, скребущего мох снаружи, и засыпает снова.
Затем его будит странный шум: котёл на огне начинает раскачиваться, как церковный колокол, и в этом звоне Юоксе слышится женский голос, тихо напевающий непонятные слова. Он встаёт поправить угли — внезапно налетает то ли снежная лавина, то ли буря, грозящая поднять весь чум в воздух; огонь гаснет. Юокса падает на постель и смотрит на звёзды через дымовое отверстие, пока не начинает казаться, что он погружается под землю, а звёзды отдаляются и уменьшаются до полной невидимости.
Тогда в углу чума, в свете северного сияния, ему явится прекрасная девушемнимфа в белой одежде с поясом, мерцающим, как иней, и в белой шапке «четырёх ветров»; её карие, тёмные глаза горят, словно отражая лунный блеск. Она поднимает руку, словно предупреждая его. Юокса не может отвести взгляд от её красоты, пытается встать, но словно прикован к шкуре. Он умоляет её ответить — кто она, не аарте ли (зачарованное сокровище) здесь спрятано, не дух ли она этого места, не мешает ли он ей своим присутствием. Девушка лишь качает головой в ответ на первые вопросы и кивает на последний, после чего исчезает за полотном чума. Юокса не уверен, было ли это сном.
Просыпается он от страшного грохота — чум обвалился прямо на него, уже наступило утро (по звёздам, которые днём кажутся мельче и тусклее, он понимает это). Он выбирается из-под обвалившегося чума целым и невредимым и понимает, что имел дело с доброй духом-хозяйкой места, но духов нельзя испытывать долго, поэтому он спешит запрягать оленя и собираться в путь.
Собирая вещи, он слышит приближающееся странное пение — будто кто-то едет на санях вниз по склону рядом с ним, хотя самого ездока и оленя он не видит, лишь звон оленьего колокольчика и человеческий голос, говорящий нараспев. Слова этой песни оказываются прекрасны, как сама явившаяся ему ночью дух-хозяйка, и удивительно знакомы, словно он слушал их всю жизнь — они говорят о плаче младенца в колыбели, о ворчании мужчин, смехе женщин, об оленях и волках, обо всём виденном и слышанном им; но всё это словно отдаляется от него, освобождая его на миг и даря покой и утешение его осиротевшей душе. Так в нём рождается дар йойка — он начинает невольно подхватывать мелодию, эхом откликается скала, и Юокса не понимает, эхо ли это говорит или что-то внутри него самого.
Он принимается йойкать — об оленьем лассо, о первом своём олене, о смелом лыжном беге, о прыжках через расщелины, о морозном треске, об охоте на волков и медведя, о заклинаниях, обо всех юных радостях жизни; о саамской девушке, что едет на церковном олене сквозь шумную ярмарку в нарядном платье; о свадьбах, о северном сиянии, о земле полярной ночи. В его песне — полёт и утешение, очаровывающее всё его существо: холод не чувствуется холодом, а тоска — тоской. Он поёт о долгой полярной зиме, о звёздах и снеге, о реках, болотах, тундровых куропатках и орлах, о родном чуме и спокойном одиночестве будничных хлопот у огня; наконец — о собственных надеждах и счастье, о беспокойном журчании горных ручьёв, о первых зелёных листочках карликовой берёзы, о «лапландском соловье» (так в тексте называется птица, чьё пение он сравнивает с южными розовыми садами), о приходе весны и первых солнечных лучах. Затем он поёт могучую древнюю «песнь солнца» о священных героях, сейдах и стаало, забытых в вековом полумраке Саамской земли.
Спускаясь и поднимаясь по тундре, видя внизу дымки над чумами и слыша лай собак и звон оленьих колокольчиков, Юокса поёт о прекрасной и стройной духе-хозяйке, что направила его к людям и к его судьбе, исполняя настоящий саамский йойк-заклинание (приведённый в тексте на саамском языке как образец напевных слогов — voijaa, nana, nanaa и т.д.).
Его пение слышат все стойбища; жители выходят из чумов послушать невиданную, неслыханную дотоле песнь. У первого чума стоит молодая саамская девушка, смотрящая на него широко открытыми карими глазами, в которых тот же лунный отблеск, что был у духа-хозяйки ночью. Она кивает ему, понимая по его виду, что он приехал за ней — забрать её из «ночной» земли в «дневную», сделать своей. Между ними происходит немой диалог взглядов: оба понимают, что предназначены друг другу. Девушка выходит вперёд и распрягает его оленя — знак того, что она выбрала пришедшего «с неведомых тундр». Юокса прижимается щекой к её щеке, и в его сердце поёт йойк: «Видение, любимая моя, избранная среди всех жён!»
Через день и ночь они меняются оленями (свадебный обряд), и на свадьбе Юокса исполняет любовные йойки, а также благодарит добрую духа-хозяйку, подарившую ему божественный дар песни и жену, выливая в её честь немного свадебного вина на землю.
Юокса и его жена живут долго и счастливо, их олени плодятся сотнями. Где бы он ни ставил чум, духи больше никогда не нарушают его сон и труд. Юокса учит йойку своих многочисленных детей, и так нежный, утешающий дар песни распространяется по всей великой Саамской земле. Саамы обретают самих себя — собственную мелодию. Чёрная немота словно спадает, будто весенние перелётные птицы запели над их чумами, через дымовое отверстие которых видна синяя полоска неба; люди становятся радостнее и счастливее, словно долгожданное золотое солнце поднимается над безнадёжным горизонтом, а долгая ужасная полутьма складывает свои тёмные крылья летучей мыши и исчезает за далёкими горами.
«Месть укротителя мышей»
Далеко в Уральских горах в тюремной камере сидит заключённый. Днём он работает в кандалах на рудниках под надзором конвоира, плеть хлещет его спину, когда он устаёт, но тяжелее кандалов и побоев его душу гнетёт постоянная тоска и одиночество — он безнадёжно смотрит на солнце, заходящее за серую горную цепь над беспомощными, несчастными степями.
Конвоир по имени Мишка — земляк заключённого Иваны (Иивана): в детстве они вместе играли на берегу родного ручья, юношами вместе гоняли степных коней, а взрослыми оба полюбили одну и ту же стройную девушку Любу, дочь арендатора. Девушка явно благосклоннее отнеслась к сватовству Иваны, но он был беден, ушёл искать работу, попал в подозрительные круги, в подпольные мастерские, где изготавливали взрывчатку, был арестован. Перед арестом он успел венчаться с Любой, чья любовь вспыхнула, когда она увидела, как его, схваченного, ведут через ворота родного села.
Сидя в камере, Иивана размышляет, какая злая судьба сделала бывшего соперника его тюремщиком: тот же солдат, что некогда был ему добрым другом, теперь насмехается над ним, толкает прикладом ружья, когда заключённый не успевает идти быстро в серой, скованной цепями колонне.
Среди этого одиночества и тьмы он замечает в углу тихий шорох — из-под отвалившегося камня выглядывают два маленьких перечно-карих глаза и серые усики мыши. Иивана подкармливает её хлебными крошками, разговаривая с ней и вспоминая о собственной молодой жене. Мышка привыкает к нему, забирается в рукав, согревается там, сопровождает его и на наружных работах — становясь его единственной радостью в этой суровой жизни и пробуждая в нём искру надежды снова увидеть жену.
Однажды мышь приводит товарища (видимо, самку), и они даже забавно танцуют для заключённого на каменном полу, но прячутся в щель при звуке шагов конвоира. Однажды на работе Иивана случайно роняет мышь из рукава, и взбешённый конвоир прикладом ружья давит её насмерть. Иивана в гневе бросается на него с поднятыми скованными руками, обвиняя его в попытке некогда соблазнить его жену, в постоянных издевательствах, а теперь и в убийстве его единственной радости — невинной мыши. Он проклинает конвоира страшным пророчеством: однажды мыши живьём съедят его, и никакие тысяча пушек не помогут. За это его заковывают в ещё более тяжёлые кандалы.
Напрасно заключённый ждёт по ночам появления второй мыши — он горюет о погибшем друге, искра надежды в его больной душе угасает. Он смотрит на серые уральские горы, похожие на гигантских часовых в шинелях, пока не приходит милосердный сон, переносящий его в сказочные земли без боли и темной неволи: ему снится, что мыши хоронят его маленького убитого друга торжественной процессией и говорят, словно люди, о чёрной мести конвоиру, безвинно убившему одного из малых сих.
Проходит несколько лет. По долинам бродят туманы, словно огромные серые горы над степями и тундрой, где прошёл невидимый голод сквозь опустевшие селения. Урал угрожающе возвышается над туманом, разлучая многих несчастных с близкими.
Ночью конвоир идёт по горному склону в тяжёлой шубе и валенках, со штыком, мелькающим в тумане. Его охватывают тоскливое предчувствие и страх смерти — хотя у него есть ружьё против сбежавшего заключённого, мысли свои не застрелишь. Из тумана к нему словно подступают тюремные стоны, шахтные эхо; он вспоминает друга юности, ручей, село, девушку — и затем самого заключённого, чью мышь он убил, и его зловещее пророчество. Он отгоняет мысль как чепуху, усмехается и идёт дальше — пока не замечает шевеление в листьях: оттуда смотрят те самые маленькие перечно-карие глаза, а рядом тут же появляются ещё, и ещё — десятки. Он давит каблуком первую мышь, но из-под листьев, корней, камней появляются всё новые, злорадные, голодные, налитые кровью глаза. Он отмахивается ружьём, топчет, бьёт прикладом — бесполезно: по склону уже движутся сотни, тысячи, сотни тысяч мышей, целая голодная мышиная армия. Волосы встают дыбом, мыши облепляют его ноги, чем сильнее он отбивается, тем яростнее они становятся, забираются по ногам, рвут грудь, впиваются острыми зубами в горло. С криком он падает, и тысячи голодных зубов впиваются в его тело. Мыши съедают его живьём; через час от него остаются лишь кость да волосы, а рядом в траве лежит цело заряженное ружьё — холодная, бездушная вещь. А голодная мышиная армия тем временем продолжает свой путь через туманный Урал.
Той же ночью бывший заключённый Иивана, уже отбывший одиночное заключение и теперь имеющий чуть больше свободы под бескрайним сибирским небом, лежит в торфяной хижине рядом с женой (которая покинула тёплый дом и сытое село, чтобы делить с ним все горести и малые радости жизни). Ему снится, что в комнату приходит маленькая мышь и говорит: «Я нашла своего друга, но мой друг мёртв. Но мы, мыши, отомстили за него тысячекратно». Иивана, дрожа, будит жену и говорит: «Жена, слушай, я предчувствую, я знаю это… В эту ночь умер Мишка. Да упокоит Бог его душу».
«Индийская легенда»
В далёкой восточной стране, прекрасной Индии, жил князь Махаратха, любивший искусство, знание, музыку и танец. Но теперь он сидит молчаливый, скрестив ноги, в своём дворце любви, а его прелестная супруга Амавасья лежит, скорбя, у его ног.
Снаружи бьют храмовые барабаны пагод: чёрная смерть (чума) прошла через всё царство, унося и молодых, и старых; от священных рек поднимается смрад, отравляющий раскалённый воздух, и всё царство превратилось в огромное кладбище, где уцелевшие бродят, как тени, оплакивая родных. Все ворота дворцовой стены закрыты, чтобы чёрная смерть не проникла внутрь.
Очнувшись будто от страшного сна, Махаратха зовёт к себе старого мудреца Марану и спрашивает, чем можно вернуть людям жажду жизни, заставить их восстановить разрушенное и засеять поля. Марана отвечает, что придворные музыканты на это не способны, но в горах Хималавата живёт презираемое племя пастухов-кочевников, торговцев лошадьми, и среди них юноша по имени Самудра, владеющий волшебной флейтой-бансули чудесной силы. Махаратха велит привести его.
Через несколько дней приходит Самудра, кланяется и говорит, что явился по зову. На вопрос Махаратхи, кто его бог, Самудра отвечает, что их Господь — Танцор, который, подобно скрытому в дереве жару, источает свою силу в душу. Махаратха просит его развеселить опечаленный чумой народ своей священной флейтой, наклоняется к супруге и целует её в ухо.
За их спинами, обвевая их веером из пальмового листа, стоит рабыня Рамджа — прекрасная, как ночь новолуния и бледно-кремовый лотос. Когда Самудра молчит, Махаратха обещает ему слонов и драгоценные камни, обещает поднять его из низкого положения до уровня своих мудрецов. Тогда Самудра поднимает взгляд и, вздрогнув, смотрит на Рамджу, которая в ответ томно дрожит, словно от холода, скользящего по вершинам Хималавата; веер в её руке начинает трепетать, как лист пальмы под тёплым дождём. Самудра кладёт одну руку на сердце, другую на лоб — и Махаратха с Амавасьей понимают, что он выбрал Рамджу своей любимой.
В этот миг происходит чудо: дворец внезапно темнеет, чёрная туча закрывает солнце, и в дворцовый сад падает обильный, насыщенный, плодоносный дождь, а прохладный воздух проносится сквозь колоннаду, будто чудесный шум прошёл по манговым деревьям и пальмовым кронам. Махаратха встаёт, берёт веер из рук Рамджи, подводит её к Самудре и говорит: «Идите и радуйте моих людей своей музыкой!»
Самудра берёт маленькую жёлтую руку Рамджи и, словно танцуя, выходит с ней через ворота дворца. Но за Рамджой прыгает большая чёрная лягушка, которую замечает только мудрец Марана — но он молчит об этом. Той ночью во дворце пируют и танцуют, и на золотой спинке трона Махаратхи сидит та самая чёрная лягушка, но Марана не решается сказать ни слова.
Самудра собирает своих лошадей, шатры, медную посуду и со всем своим племенем отправляется в путь на юг — через тамариндовые леса, где птицы-бюльбюли поют, охотясь за яркими бабочками, через джунгли, где по ночам в похотливом лунном свете рычат леопарды и тигры на развалинах старых дворцов, до самого синевато-зелёного южного моря. Везде, куда они приходят, Самудра и Рамджа поют и танцуют под флейту и бансули, наполняя печальные сердца невыразимой радостью: Самудра приносит горячую жажду жизни, а Рамджа — всеобъемлющее утешение сердцу; её танец сравнивается с танцем божественной апсары, спустившейся с небес.
Затем они поворачивают на восток, ибо Самудра тоскует по суровым скалам. Везде, где они проходят, начинается новая жизнь — люди преодолевают своё горе, восстанавливают дома и засевают выжженные поля.
Но по ночам, когда над дальними тёмными горами загораются звёзды, Самудра сидит в своём шатре молча, одной рукой лаская бансули, другой — руку Рамджи; смутное тревожное предчувствие томит его сердце, и он не понимает его причины. Флейта больше не приносит утешения ни ему, ни его племени. Перед рассветом он, вырвавшись из нежных объятий Рамджи, нагружает шатёр на коня и один уходит в пустыню, в самые дикие края.
Так они добираются до границы царства и разжигают костёр у маленькой священной реки. Всё небо в эту ночь кроваво-красное, и река кроваво-красная; стоит такая тишина, что кажется, будто илистая вода реки застыла от неё. Со дна реки временами поднимаются чёрные беззвучные пузыри, а под лотосами поблёскивают злые зелёные глаза. Все спят, кроме Самудры, который смотрит на Рамджу и вздыхает. И тогда из проёма шатра на лицо Рамджи прыгает та самая большая чёрная лягушка. Рамджа вскрикивает, очнувшись, — и в тот же миг такой же крик раздаётся из каждого другого шатра. Лягушка исчезает. Чёрная смерть пришла в их лагерь.
На следующий день соплеменники бросают умерших в священную реку, но Самудра рыдает над телом Рамджи: «О моя дорогая, жизнь моя, друг мой, любимая, избранная среди всех жён мира!» Он поднимает Рамджу на руки и тихо опускает тело в воду реки.
Самудра снова отправляется на запад. Он не торопится и молчит всю дорогу; мужчины и женщины вздыхают, вздыхают даже кони, и все горы исторгают тяжёлый вздох из самых глубоких своих ущелий.
Когда Самудра со своим уменьшившимся отрядом проходит через ворота дворцовой стены Махаратхи, он видит на большом погребальном костре тело самого князя — чума настигла и его. Подобно надломленному цветку лотоса, у подножия костра стоит Амавасья. Храмовые барабаны пагод гремят, воздух наполнен запахом священных трав и цветов могру. За спиной Амавасьи стоит старый мудрец Марана, поддерживая её рукой; затем он поднимает руку к солнцу и ведёт молодую княгиню к погребальному костру.
Одетая в грубое белое траурное одеяние вдовы, Амавасья молча поднимается на костёр — на её губах не дрожит ни единого вздоха, ведь все слёзы её сердца уже выплаканы. Костёр внезапно вспыхивает пламенем. Так умирает Амавасья рядом с супругом, как умирают святые вдовы в прекрасной Индии (отсылка к обряду сати).
Марана отводит Самудру в дворцовый сад и говорит: «Самудра, ты вернёшься один». Самудра в отчаянии восклицает, почему смерть не унесла его самого, почему меч судьбы разлучил его с Рамджой, как обрывает незаконченное слово. Марана признаётся, что произошло нечто таинственное — чёрная лягушка явилась во дворец именно в тот момент, когда Самудра уходил оттуда. Самудра отвечает, что знает: это была сама чёрная смерть. Марана сообщает, что прах Махаратхи и Амавасьи будет в священных урнах перенесён в пагоду, о чём возвестят храмовые барабаны по всему царству.
Но Самудра, обратив лицо к закату, говорит: о, Махаратха, можешь ли ты вернуть мне Рамджу, что была подобна новолунной ночи и жёлтому цветку лотоса! У твоей урны жрецы будут жечь священную траву могру, и прах твоей любимой смешан с твоим прахом — но тело его собственной любимой покоится на чужой далёкой земле, и нет ему больше утешения в жизни. На предложение Мараны утешиться хотя бы бансули, Самудра отвечает, что священная сила покинула его душу — он забыл свою музыку, забыл свою веру, но никогда не забудет свою любимую; он радовал людей своей флейтой, но теперь не может радовать ею самого себя. Его кровь отравлена судьбой — горяча, беспокойна, неутешна; он должен уйти, обойти все края мира, ибо земля горит под его ногами — та самая земля, которую касалась легкая стопа Рамджи. У него нет больше ни земли, ни дома, ни родины; его племя и его потомство навеки прокляты скитаться без приюта из края в край, из века в век, — говорит Самудра, закрывая лицо руками и плача.
Марана, тронутый жалостью, спрашивает, не винит ли Самудра старого мудреца за то, что тот посоветовал привести его во дворец — ради счастья людей. Самудра отвечает, что не питает к нему ненависти, ведь совет был свят, но здесь он больше не может оставаться, и, попрощавшись, уходит.
Самудра снова собирает своих коней, шатры и со своим поредевшим племенем уходит странствовать — из горного селения в горное селение, из города в город, из царства в царство. И их потомки, по преданию, до сих пор кочуют без остановки, скитаясь несчастными, безродными цыганами из края в край, из века в век.