Читая о. Александра Шмемана...

Несколько месяцев я читаю старые журналы «Новый мир» (88-ой -91-ый годы). Тогда в этот журнал хлынули произведения, отложенные мною на полку, в т.ч. Солженицын, Домбровский, Шаламов и т.д. В те годы далеко не всё, что в очередном журнале печаталось, я прочитывала.

Время было сложное, увольнения (сокращение штатов) не давали расслабиться – хватались за любые виды работ, а при очередном увольнении (из-за банкротства очередного предприятия) приходилось обивать пороги фирм и фирмочек – получить работу. Поэтому от чтения не отказывалась, но чтобы прочитать очередной номер «от и до» - это не получалось.

Но, как сейчас выясняется – там было, что читать. «Архипелаг ГУЛАГ»… Помню, я прочла только один номер с этим произведением и отозвалась так (в близком кругу): «Кто прочтёт это – навек даст зарок не участвовать в строительстве социализм». Так было тяжело читать этот сгусток беззакония над людьми! А мы ведь ещё не распрощались с внедрённым в нас чуть не с детсадовских лет, что наша страна – самая передовая, что она строит коммунизм – «Светлое будущее всего человечества»…

Произведения Ал. Солженицына в журналах «Новый мир» тех лет шли беспрерывным потоком – художественные, публицистика, критика. Вероятно, пробейся фантастически образом в то время современник позднего Льва Толстого, он бы заподозрил – не реинкарнировал ли автор «Не могу молчать» в наше время в теле Александра Исаевича…

Прочитав всё, что поместил тогда на своих страницах «Новый мир», я через «Озон» купила книгу Людмилы Сараскиной «Солженицын» из серии ЖЗЛ. Прочла. Сейчас осмысливаю… Там много чего, над чем надо пораскинуть мозгами. А они у меня уже далеко не те, что даже лет 15 назад. Но вот одно направление меня как бы «задело» - очень Солженицын понравился отцу Александру Шмеману. А этим священником Православной веры из русской эмигрантской семьи, осевшей в начале 20-го века в Америке, я заинтересовалась ещё в 2012-ом году. Прочла тогда его «Дневники» и много заметок оставила у себя в дневниковых записях. Прежде, чем комментировать жизнь и мировоззрение Александра Солженицына, я бы хотела обратиться к «Дневникам» Александра Шмемана (кто он - это велкам, например, в википедию).
 
Итак, …
Ноябрь. 2012. … читаю «Дневники» Александра Шмемана и делаю выписки: «Страшная ошибка современного человека: отождествление жизни с действием, мыслью и т.д., и уже почти полная неспособность «жить», то есть ощущать, воспринимать, "жить" жизнь как безостановочный дар. Идти на вокзал под мелким, уже весенним дождем, видеть, ощущать, осознавать передвижение солнечного луча по стене – это не только "тоже" событие, это и есть сама реальность жизни. Не условие для действия и для мысли, не их безразличный фон, а то, в сущности, ради чего (чтобы оно было, ощущалось, "жилось") и стоит действовать и мыслить. И это так потому, что только в этом дает нам Себя ощутить и Бог, а не в действии и не в мысли. ... То же самое и в общении. Оно не в разговорах, обсуждениях. Чем глубже общение и радость от него, тем меньше зависит оно от слов. Наоборот, тогда почти боишься слов, они нарушат общение, прекратят радость»…

Идут «Дневники» Шмемана трудно, потому что действия нет никакого, а размышления, текущие дела, жалобы на суету и занятость, тоска по одиночеству и желание почаще быть наедине с самим собою. Встречи с людьми воспринимаются только в плане доставления радости, деловые – тяготят. От жизни желает только того, что доставляет внутреннюю радость (душевную). И много недовольства Церковью с её формализмом, начётничеством и фарисейством. «Не выношу исповедей».
Но он много уделяет внимания мистической стороне церковных ритуалов – «прорыв в другой мир». Понятно, что тут как раз сама его жизнь меня не втягивает – много суеты, им самим и не принимаемой, досаждающей. Я, читая об его бесконечных встречах и поездках, даже вспомнила Есиновский «Дневник» с такой же повседневной суетой встреч и обедов.
И, вообще-то, это интересно – провести параллели между этими двумя публикациями: ректор Литинститута, озабоченный сохранить своё ведомство не столько для общества, сколько для себя, суетой заполняющий свою жизнь, в которой нет любви ни к кому, кроме собаки и себя. И Шмеман – глубоко человечный, верующий, глубоко чувствующий Бога в жизни, болеющий за состояние Православной Церкви, отошедшей, по его мнению, от своего предназначения: не утверждать на земле Истину, а озабоченной собственным самосохранением…

У Шмемана очень часто встречаются размышления, с которыми я полностью согласна или так же чувствую. Вот одна из мыслей: «Leautaud: человек, рассказывающий изо дня в день свою жизнь, говорящий только правду о себе. И вот он становится другом. Это не означает ни согласия, ни единомыслия. Это что-то совсем другое, по-своему таинственное: полюбить человека ни за что иное, как только за него самого. Он пишет так, что становится жаль: вот не было "меня" в его жизни. Но что меня не было в жизни Гегеля или Канта, это мне решительно безразлично. Дар жизни, по-видимому, обратно пропорционален дару идей».

Задаюсь вопросом: «Почему «Дневники» его так хвалят?» В них же на 70 процентов ничего не понятно, потому что богословские какие-то изложения. Пока меня интересуют цитаты из книг, его мироощущение, порой сливающееся с моим (восхищение природой и стремление избегать тесных общений не с близкими), линия Солженицына. А все эти рассуждения по поводу Православия для меня даже и вредны – потому что укрепляют мнение о его (Православии) «разложении».
Вот сегодня открыжила несколько цитат.
(Это на фоне вчера просмотренного интервью с Александром Невзоровым – прожженным циником, объявившим себя атеистом, а к церковникам, предъявившим требование, пройти тест: «В Библии есть про веру с горчичное зерно, которой можно передвинуть гору. Пусть продемонстрируют». И вообще, всякую религию называющий глупостью. И что слово «истина» придумано церковниками («Христианами» - он именно христианство ненавидит), а на самом деле никакой чистой истины не существует).
И вот цитаты из Шмемана: «Церковь – это присутствие во времени, в истории святого и священного, но не по принципу дихотомии "священное – профанное", а по принципу эсхатологическому – для возможности все во времени и в истории относить к Царству Божьему и тем самым оценивать его. Но в этом смысле Церковь и не имеет сама никакой "истории" как священной категории собственного бытия. Ее жизнь всегда "сокрыта со Христом в Боге", живет она подлинно не историей, а Царством Божиим. Поэтому ее история есть всегда и только история ее встречи с миром, всегда и только "соотношение".
…
«… богословской предпосылкой изучения истории Церкви должно быть как раз освобождение истории Церкви от ее священного абсолютизирования. Между тем как изучение это, сосредоточенное уже давно на Церкви в себе, а не на соотношении ее с миром, культурой и т.д., и создает этот опасный и вредный подход: "священная история". Вместо освобождения получается порабощение, которое и является, увы, основным бременем Православия». «Для меня зло – прежде всего в самой идеологии, в ее неизбежном редукционизме и в неизбежности для нее всякую другую идеологию отождествлять со злом, а себя с добром и истиной, тогда как Истина и Добро всегда "трансцендентны". Идеология – это всегда идолопоклонство, и потому всякая идеология есть зло и родит злодеев…».

Или вот: «Судьба русских писателей? (Гоголь, Достоевский, Толстой…) Вечный разлад у них между творческой интуицией, сердцем– и разумом, сознанием? Соблазн учительства, а не только пророчества, которое тем и сильно, что не "дидактично"? Метеор, охлаждающийся и каменеющий при спуске в атмосферу, на "низины"? Не знаю, но на сердце скребет, и страшно за этот несомненный, потрясающий дар…» (Это он о Солженицыне, в которого просто влюблён). Или вот о статье А. Солженицына «Раскаяние и самоограничение» (1973-ий год): «Правда Солженицына и его рецептов раскаяния и самоограничения. Но это требует духовной революции, для которой в теперешнем человеческом сознании нет решительно никаких предпосылок. Человек знает только самоутверждение и обличение чужой неправоты. Мы живем в шизофрении: христианская мораль, в ту меру, в какую она вообще была воспринята, воспринята была только как мораль индивидуальная. Но в отношении своего народа, своей церкви и т.д. христиане первые (после евреев) живут самоутверждением, гордыней и "экспансией". Откуда же взяться "раскаянию" и "самоограничению"? "Я", может быть, и уступлю, "мы" никогда не уступим, потому что мы правы, всегда правы, не могли бы секунды прожить без своей правоты… Тогда как смысл христианства в том, чтобы быть правым и уступить и в этом дать засиять победе: Христос на кресте – и "воистину Человек сей сын Божий…".


Вот о собственном творчестве: «Удивительно: когда читаешь "самого себя" напечатанным, "опубликованным" – точно читаешь написанное кем-то другим. Всегда узнаешь что-то новое».

 «В четверг вечером, накануне Рождественского поста, говорим, вернее – пытаемся говорить все это студентам. Почему пришествие в мир Бога в образе "Отроча Младо" не только "кеносис", но и самое "адекватное" Богоявление. Поэтому-то в нем так очевидна, так божественна – ненужность силы, славы, правоты, прав, самоутверждения, авторитета, власти, всего того, что нужно только там, где нет истины, и что, поэтому, не нужно Богу. Навсегда поразившие, убедившие меня слова Claudel'a: "et j'ai compris l'eternelle enfance de Dieu…" ("…и я понял вечную детскость Бога"). Удивительная логика, явленная христианством: сумма грешных людей "дает" Церковь, Тело Христово, а в "миру" наоборот: сумма индивидуально и скромных, и жертвенных, и во всех смыслах, возможно, "порядочных" людей "дает" дьявольскую гордыню, коллектив, живущий самоутверждением. Увы, однако, и Церковь живет "мирской", а не христианской логикой».

(А по мне на вопрос: «Что есть Истина», ответ (тривиально, конечно): «Истина есть Добро». И всё. Всё, что доброе, то и истинно).

Вот цитата о значении Церкви: «Мы говорим человеку: Православие, христианство – не русское, не греческое и т.д. Мы говорим ему: оно освящает всю жизнь. Но он чувствует себя русским и требует, чтобы Церковь, чтобы Православие освятило его жизнь, то есть его реальность. Во имя какой же реальности мы зовем его отказаться от этого? Во имя Церкви, отвечаем мы. Но в чем же реальность Церкви? That's the question (вот в чём вопрос). Молодые священники самоуверенно отвечают: ходите в церковь, часто причащайтесь, "стройте" приход, участвуйте в церковной жизни. Но в том-то ведь и дело, что никакой своей жизни у Церкви нет, а если есть, то довольно призрачная. Если же Церковь живет миром, то, значит, реальностью жизней ее членов. И тогда не имеют права говорить: то, что реально для вас, вообще говоря, не реально… Но на деле Церковь живет Царством Божиим, в этом ее жизнь, действительно собственная, ни к чему в мире не сводимая. Этот опыт Царства Церковь призвана нести миру, и это опять значит – в реальность… "Церковь в себе", церковность ради церковности – страшное сужение, измена и подмена…».

У меня после всех последних событий с церковью какое-то стойкое неприятие всего, что она у нас в стране творит. Видно, как Шмеман  переживает именно за её существование, как мучительно ощущает силы, старающиеся церковь разрушить, как приветствует каждое свидетельство «живой Церкви». И сейчас смотрю – что объединяет людей вокруг нашей церкви – и кажется мне, что лозунг: «Православие и Россия». Чего же более, кажется. Только это двусловие под собою имеет ТАКУЮ тёмную базу – только русское. Национализм и мракобесие, заключающееся в запрете всего, что идёт с Запада. (Кроме шмоток, конечно). Особенно – западной культуры. Догмы и каноны – вот что выступает на первый план. Причём желательно выполнение этих догм всеми кругом, только не теми, кто с пеной у рта их отстаивает. «Вставай, Святая Русь!» Где она – эта Русь? Когда даже в церкви святость – только в словах. И стяжательство, и мирские поступки...

Вот в «Дневниках» про «суть христианства»: «Кончил вчера биографию Жусса. Читая о его смерти (умирал три года в мучениях), о его сверхчеловеческих усилиях служить мессу, об этой верности, смирении, послушании – прослезился. Всегда чувствую, что тут – самая важная и потому самая трудная тайна христианства: спасительность страдания. Не "искупительность", а именно "спасительность". Единственное, чего "природный" человек хочет на глубине, это – не страдать. Единственное, что христианство ему предлагает, – это страдание. Почему? Потому что в духовной победе над ним, в духовном "претворении" страданья – совершается духовный рост человека, вхожденье его в другое измерение».

Почему?!! Почему Христу нужны человеческие страдания? Что это за условие – пострадай, тогда духовно вырастешь и перейдёшь в «иное измерение». Кому нужны мои ежедневные страдания хождения в протезе? Больных раком, артритом, головными болями. Страдания детей, стариков, раненых. Перед смертью или затяжные, когда смерть зовёшь, как избавления? Как мне это не по … душе! При чём восхищаются этим люди, если и страдающие, то не долго, и довольно благополучные. Под этот тезис можно подогнать что угодно, в том числе и «Закон Димы Яковлева», который называют «законом подлецов». Разошлась на этой почве с френдом, поэтом Андреем Поповым – он отстаивает Закон. Люди, это поддерживающие, совершенно не рассматривают одного ребёнка, а отстаивают общую значимость положений закона. А мне чудится, что они могут исходить из постулата христианства – «пострадай и попадёшь в Царство Небесное». И насколько мне ближе мысль Даниила Андреева о том, что страдания, как и всякое зло для человека, – это от дьявола, потому что тёмные силы человеческим страданиями питаются и живут. А Бог – это только добро и радость.

Нахожусь в очень нехорошем состоянии (под впечатлением «Дневников»), а начало было положено «Несвятыми святыми» - книгой. Критический настрой! Шмеман сначала радовал, но и он начинает представляться не той стороной, что радовала (человек озабочен делами эмигрантский церкви (в частности) и Православием, (вообще). Ощущение самозаговора – Божий мир, семья, природа, дружественные, любовные отношения с близкими. И всё время «срывается» - не доволен даже своей работой – то «моё призвание», то – «как я устал!». И какая тоже суета! Тот же Есин – он свою жизнь заполняет поездками, встречами, лекциями, и этот – тоже. Но у этого семья, жена, дети, внуки, очень им любимые. И если Есин по Москве «путешествовал», изредка – за рубеж, то Шмеман - по Европам и Америкам. Живёт богато, вскользь бросает «Бог меня ничего не лишал, я никогда не чувствовал себя Иовом», и – как мантра: Божий мир, красивый. А сама наша жизнь – падшая.
Но и там, и там – своё понятие о жизни, о её полноте. У Есина – всё ухватить здесь, иногда только ощущение «меня кто-то ведёт». У Шмемана – усталость от этой суетливой жизни, но почему-то рвать он с нею не хочет. Не на что жить? Привык к благосостоянию?..
Или видит в этой жизни своё призвание – «возврат Православия», его очищение, разъяснение, освобождение от «ракушек на боках»...

Ясности нет. И опять сомнения – да говорят ли они то, что на самом деле чувствуют, или заговаривают себе зубы?

Одним из жизненных удовольствий для Александра Шмемана является передвижение – по городу, стране, миру. Везде он находит для себя поводы для восхищения природой ли, архитектурой, погодой. Опять же люди, которых он любит, доступны при этих перемещениях.
Шмеман упорно выискивает в жизни присутствие Бога и Его Благодать («незаслуженно» - говорит о. Александр).

Что это за порядки такие – вызвать нас к жизни и выложить нам вину Адама и Евы? Каждому вызванному? Он, служитель Бога, всю жизнь верно выполняющий свой долг, живущий в материальном довольстве, любимый, востребованный и в личном плане, и в общественном, а всё время пишет о внутренних терзаниях по поводу несовершенства мира, отступлениях даже церкви от Бога, о собственной суете, и только в погоде, природе и семье находящий покой и удовольствие.
Но, подумать, — погода и природа были и без человека. А семья… Она и у некоторых животных – тоже семья: выращивать потомство. Только у людей – она ещё и укрытие от одиночества, помощь друг другу в ненастье и болезни. Разве в этом Божья Благодать? Тогда и вопрос – «Зачем Ты меня создал? Верни обратно, в небытие!»
Для меня (ещё с «Розы Мира») цель создания человека – это материальное расширение мира. Разум и мышцы людей осуществляют Божью программу материального строения. Духовное «программирование» и мышечное - руководимое разумом - претворение. А вот цель создания мира (тварного) – тут я пас. Одиночество Бога? Его желание, чтобы кто-то любил и хвалил?
«По образу и подобию»! Да любого человека возьми – от младенца да старика – у любого те же желания: чтобы любили и хвалили. Высшему ли Разуму этим быть озабоченным!..

Или вот: «Мучительные раздумья о Церкви, о судьбах Православия. В сущности, только две установки. Одна – ясная: рецидив старообрядчества. Хранить, охранять, оберегать не только от "зла", но и от мира как такового, от современности. Никакого пересмотра, все – всякая "стихира на стиховне" – одинаково важно… Другая – наша. Но в чем же она, в конце концов, состоит? Чего на практике, в жизни требует от нас тот смысл, что мы находим за формой! Что делать? В той установке мир включен в Церковь, не наш, не современный мир, а "прошлый" – но включен (обычаи, быт и т д.). В нашей – нет, потому что мы хотим реального. Но как же в этом реальном мире действовать? Относительный успех всякого "старообрядчества»… в том, что они предлагают готовую формулу: принимай и подчиняйся. Всем своим существом я знаю, что формула эта ложная, но что же предлагаем мы, говоря: вот изумительный замысел Божий о мире, о человеке, о жизни. Идите и живите им! Но как же им жить? И вот Православие становится постепенно "неврастеническим", люди внутренне мечутся в поисках ответа, а ответа нет или он столь общий, что люди не знают, как применить его к своей жизни… Вот мучительный "фон", почти всегда присутствующий на глубине моего сознания».
Почти половину «Дневников» прочла. Ответит ли к концу?

О. Александр Шмеман с его откровениями. О чём только он не рассуждает! Вот очень задевшее (мой вопрос): «До лекции заезжал к ***. Острая жалость к их ребенку, которому предстоит целый год жить между жизнью и смертью, или, вернее, к ним; сознание трагедии, вскрывающей, до какой степени хрупки, обречены все наши "счастья". "Почему Бог допускает это?" Вечный вопрос без ответа. Вижу только один, наверное, неполный: своим страданьем человек "приносит пользу" другим, нам: разбивает хотя бы на время бетон эгоизма, самодовольства, "жира", отделяющего нас от Бога больше, чем любые "прегрешения" и "помыслы". Это и есть, по всей вероятности, спасительный смысл страданий. Но "мир сей" ненавидит страдания и, если бы мог, просто "ликвидировал" бы всех страждущих». (!)

Стоят ли страдания ребёнка того, чтобы «хотя бы на время» разбивать у взрослых «бетон эгоизма и самодовольства», отделяющий от Бога? Ребёнку-то почему такая роль отведена? Ведь вообще сострадание ему собственные страдания не облегчают, он как мучился, так и мучается – плачет и кричит. И вот этим криком он взрослым (кроме матери) досаждает, они этого крика не хотят, потому и жалеют: «ах, ах!» И чтобы эти муки в себе уменьшить, пытаются помочь материально – лекарства, уход. «Только не кричи, не надрывай нам душу. Мы хотим радости, а ты вносишь горе». Нет, не в этом польза страдания, в чём-то другом, если только вообще она есть. Потому что, по Андрееву, страдание – пища зла. И страдание детей не исключение. И при малейшей возможности Зло старается вызвать это страдание.

Почему сейчас всё чаще в России, находящейся по моему разумению, в когтях Зла, обрушиваются на детей. Этот несчастный, зловещий закон Димы Яковлева… Теперь вот одну из лучших больниц в стране для лечения «онкологических» детей хотят закрыть, содержание её (врачей, больных, уникальное оборудование) «разбросать» по другим медучреждениям, а больнице создать лечебный центр для судебного ведомства. Вообще, с судьями и прокурорами власть обходительна до демонстративного безобразия.

У Шмемана встретила высказывание по поводу еврейства (перекликается с Пастернаковским в «Докторе Живаго»): «Журнал евреев («Время, и мы») – русских интеллигентов, сидящих в Израиле и, так сказать, "осмысливающих" свою судьбу. Очень сильное и очень странное впечатление. Прежде всего от безысходного надрыва, пронизывающего все их писания. Все это действительно русские люди, русские интеллигенты, для которых русская культура, русский язык – свои. И, вместе с тем, кровно обиженные Россией, и не столько "советчиной" как таковой, а утробным русским антисемитизмом. Обиженные, раненные этим отвержением и не могущие оторваться от русской темы, несмотря на свой отъезд, "репатриацию" в Израиль и все свое, со страстью культивируемое, еврейство. Тон, в сущности, такой: мы ее (Россию) любили, она нас никогда не любила и своими не признавала. Надо "размежевываться", но и это не удается, потому что и для размежевания нужно взаимное признание, взаимное принятие, а его нет, нет, во всяком случае, с одной стороны – русской. Тупик, настоящая трагедия. Читая, снова думаю, что еврейство являет ужас всякого национализма (составная часть, движущая сила которого почти неизбежно в антисемитизме), но, являя, как бы не понимает, что само-то оно националистично по самой сути своей, есть в каком-то смысле субстрат национализма, религиозно не только окрашенного, но детерминированного. Именно потому что их религия целиком направлена на самих себя, на "народ", на собственное избранничество и т.д., на свою особую миссию, на свою обособленность, они и есть источник и внутреннее мерило всякого национализма. И мне опять ясно, что "снимается" эта проблема только во Христе, но это сказать легко… Парадокс еврейства: оно требует, чтобы все отказались от своего национализма, но признали, что единственный законный национализм – это их, еврейский… Чтобы никто не смел говорить о "народности" и "самобытности" кроме них. И то, что они обличают и осуждают, – достойно осуждения и обличения, но, однако, то, во имя чего они осуждают, равнозначно тому, что они осуждают. Порочный круг. Их единственное, царственное величие было бы в полном самоотречении, и это и совершилось во Христе, а они живут самоутверждением, в котором нет, никогда нет величия и правды. И потому что еврейство не захотело, умря для себя, ожить и "получить все обетования" в христианстве, христианство оказалось отравленным псевдоеврейством: самоутверждением и мессианством "христианских наций", национализмом и т.д. На глубине ясно одно: все еврейство о Христе, а евреи думают, что им удастся убедить нас, что христианство – это только для христиан… И как ошибаются те христиане, которые – от "жалости", чувства вины и т.д. – считают, что евреи правы, что у них свой, отличный от нашего завет с Богом… Все подлинное в христианстве – от еврейства, все христианство – "слава людей Твоих Израиля…», а они требуют от нас признания, что их все это не "касается". Какой ужас и какая слепота! И отсюда страшный еврейский невроз, которым пронизан и этот, в сущности такой русско-интеллигентский, журнал».

... взялась в сети искать про Шмемана – кто он, как выглядит. Как к нему церковь относится? Просто заинтересовалась этим человеком. Он умер 13 декабря 83-го года, 62 года прожил.
Нашла в материалах – для кого он писал «Дневники» (мол, при жизни никто о них не знал). Думаю, для потомков тоже – много упоминаний людей только с буквами вместо имён, цитирование переписки. Это признаки – писал с расчётом, что когда-то прочтут.
Заглянула в последние страницы «Дневников» – за год с небольшим до смерти: «Две опухоли, сотни "тестов". Писать об этом скучно и длинно. Письма, цветы, чувство чего-то незаслуженного… И второе – как просто, как поразительно просто меняется, в один момент, вся перспектива… "Здесь мир стоял простой и ясный, но с той поры, что ездит тот …" Чувство «незаслуженного».

Раньше это «незаслуженное» относилось к минутам (часам, дням) радости: от природы, покойного вечера, красивого заката, пребывания с близкими, которые, кажется, никогда его не напрягали. Разве мать – стареющая и, видно, его мало понимающая. А за почти десять лет до этого: «Вчера – три исповеди, две – утром, одна – после всенощной. Реальность несчастья, в смысле "не-счастья", то есть отсутствия счастья, того, чего хочешь, невозможность им обладать. Пожалуй, только сейчас, под старость, начинаю это понимать – не умом, а нутром. Не понимал потому, что сам всю жизнь был очень счастлив, опять-таки в смысле имения того, что хотелось. Мне даже страшно как-то становится при мысли, что Бог никогда меня не "лишал". Ничего, ни капельки от судьбы Иова. Может быть, это так потому, что Он знает степень моей слабости. Но как же трудно тогда других "учить" быть сильными, призывать к этому».

И вот – болезнь, и перспективы самые неутешительные. Последние слова в дневнике (за полгода до смерти): «Какое счастье!»

Читаю дальше (чуть только вышла за половину).
Вот про «Гомосексуализм. Вопрос, в конце концов, совсем не о том, "естественен" он или "противоестественен", ибо вопрос этот, может быть, вообще неприменим к "падшему естеству", в котором – в том-то и все дело – все извращено, все в каком-то смысле стало "противоестественным". Естественно ли для человека всего себя отдавать – деньгам, или России, или чему угодно? Созданный для отдачи себя Богу, он извращает свою природу, свое "естество" тем, что отдает себя другому, превращает это "другое" в идола. Поэтому речь идет не о "нормализации" гомосексуалов и не об "освобождении" их признанием, что это просто другой "стиль жизни". Речь идет, должна идти, о принятии "гомосексуалом" целостного призыва и призыва к целостности, обращенного Богом к каждому человеку. Гомосексуализм только особенно трагическое проявление того "жала в плоть", которое мучит по-разному, но каждого человека. В падшем мире ничего нельзя "нормализовать", однако все можно спасти. Но нет спасения без огня ("спасется, но как бы из огня…").

А чуть раньше про спекуляцию на понижение: «Книга о "любовных аферах" J.P. Sartre'a и Simone de Beauvoir (Alex Madsen, "Hearts and Minds" ), о том, как "работало" их согласие жить вместе, но в полной свободе. Какое, в сущности, жалкое впечатление! Прав был Вышеславцев: "трагизм возвышенного и спекуляция на понижение". Сартр всю жизнь провел, стараясь "спекуляцию на понижение" представить как "возвышенное". Но это, в конце концов, формула современной цивилизации в целом и диагноз ее болезни. И это не от "низости душ", а от отсутствия Бога. Религия тоже может быть и часто, слишком часто бывает спекуляцией на понижение. Для цивилизации без Бога и без религии, однако, спекуляция на понижение становится не пороком, не дефектом, а нормой, сущностью. В ней "объяснение свыше" не может не быть заменено "объяснением снизу".

(Из дневника за 21 марта 2026 г.: "Вчера аж расстроилась – другой раз такое самоуговорение идёт: красиво кругом, рядом родные, всё это – Божья благодать. Впечатление – взял себе в разум идею и её придерживается, и пишет в её ключе, и размышляет, и ни на шаг не отклоняется – всё, что не противно Божьим установлениям (церковным), то и верно. Но женщины, но евреи, но старообрядчество, но «византийство»…)
 
Вот о женщинах: «Не могу быть в «компании» (общество такое создаётся), где женщины, буддисты и дзен». Возражение (аргумент) против рукоположения женщин: «Но Адам был мужчиной!» - и даже как-то и неловко. Нет аргументов! Или есть, но те, что и так на поверхности – женщина – это созидатель человека: тело, чистота, здоровье, умение жить среди людей, бытовые навыки, нравственность и душевные качества: доброта, милосердие, умение прощать, противостояние злу. Женщина – не впереди мужчины, а за его плечом: с бОльшим обзором, готовая предупредить, оберечь тыл, встретить и накормить, оберечь детей. Так он это всё как бы отбрасывает, как бы это — само собой разумеющееся, природное... Кошка ластится, женщина  оберегает...

Дочитала до Цветаевой. Тут уж почти моё личное... Вот что он о ней: "Читаю "Повесть о Сонечке" Марины Цветаевой. Утомляет эта все время нажатая педаль, нескончаемый восторг»… И (читая её письма): «перелистывал "Неизданные письма" Цветаевой. Всегда страшная к ней, к ее беззащитности жалость. А вместе с тем сильное отталкивание от всего ее стиля и тона. Мне не по душе вечный ее напролом. А также постоянная игра словами, ее, хотя и действительно потрясающий, но мне как бы подозрительный, "словесный дар", чуть ли не какая-то поэтическая "глоссолалия". Я понимаю теперь, что это же самое меня отталкивает в раннем (да и не только раннем) Пастернаке. Ее искусство не имело в себе смирения, настоящего, Божественного смирения. Она словом "владела", над ним "владычествовала", как именно владычества хочет она и над своими корреспондентами. Она им целиком, без остатка отдается, но с тем, чтобы они не только так же отдались ей, а изнутри ей, ее любви, ее "напролом" подчинились. И, однако, какая во всем этом жалость, как ее бесконечно, безмерно жалко. Искусство самоутвержденья, искусство – власть над словом, искусство без смирения. В другом "регистре" – это также Набоков. И потому искусство таланта (который все может), а не гения (который "не может не…"). В Набокове, может быть, и был гений, но он предпочел талант, предпочел власть (над словами), предпочел "творчество" – служению. Кривая таланта – от удачи к неудаче ("Ада", поздний Набоков, которому так очевидно нечего больше сказать, ибо все возможные – в его таланте – удачи исчерпаны). Гений, даже самый маленький, ибо гений совсем не обязательно "огромен", – от неудачи к удаче (по-настоящему чаще всего – посмертной, ибо требующей отдаления или даже, по "закону" или "пути зерна", – смерти и воскресения…). В Цветаевой гения, пожалуй, и не было. Но был огромный талант, и отсюда – психология всесилия, вызова, требования, самоутверждения (не как человека, а как поэта), бескомпромиссности (утверждения несомненной правды своего искусства при слепоте к "искусству правды"). Цветаева любила в себе свою "стопроцентность", "жертвенность", "безмерность" и, в сущности, не признавала за собою – поскольку абсолютно отождествляла себя, и, наверное, справедливо, с поэтом в себе – никаких недостатков. И потому виноваты (в ее тяжелой жизни, в невозможности из-за этого творить и т.д.) всегда были Другие. В отличие от Блока, от Ахматовой, она – человек без чувства вины или ответственности (кроме как за правду своего искусства, его подлинности, а не "подделки"). Те берут на себя – Россию, мир, революцию, грехи и т.д., Цветаева – нет. Поэтому Блок, Ахматова, даже погибая, побеждают, преображают своим творчеством тьму и хаос. Цветаева гибнет пораженная. В трагедии Блока, Ахматовой, Мандельштама – есть торжество. В гибели Цветаевой – только ужас, только жалость, победа бессмысленной "Елабуги". А Набоков, тот даже не "гибнет". Его гибель – это тот мертвый свет, который навсегда излучает его искусство… »
(И вот!) «Продолжаю читать письма Цветаевой. И отказываюсь от позавчерашних "рассуждений". Только жалость, только ужас от этой замученной жизни…»…

Это всё в «Дневниках» – 1978 год. И заглянула чуть дальше – в 1980-ом запись: «Большая статья о Марине Цветаевой как о самом русском поэте (эмоция, крайность, "до конца") в русской литературе. Пожалуй, верно».  Он не произносит в отношение Цветаевой слова «гордыня», но все претензии к ней – именно из этого угла. Шмеман гордыню признаёт за самый тяжкий грех, от гордыни произошло падение сего мира, от желания Адама и Евы, внушенного им дьяволом: «быть, как Бог».

Вот последние (про «ислам и его возрождение»): «Чувство какого-то полного разложения всего, самой ткани жизни. "Мир во зле лежит", и всему этому можно не удивляться. И тоска моя не от этого – а от страшной слабости, низменности "белого" и, это значит, христианского, хотя бы по истокам своим, мира. Все, что этот мир знает, это – продавать свою "технологию" и "advanced weaponry"(самое современное оружие), западный стиль жизни, то есть с "appliances"(бытовой техникой) и небоскребами. Когда же "желудок" небелых народов перестает переваривать эту "технологию", все рушится, все падает, и вот – только тысячи этих орущих людей и поднятых кулаков. Кровь. "Революция". Говорят: ислам и его возрождение. Но я не верю в это "возрождение". Недаром тот же "аятолла", хотя и произносит слово "ислам" каждую минуту, преуспел-то не в исламе и не исламом, а "революцией". И революция слопает и его, и ислам, а она не от ислама – а от все того же "демонизма" Запада. "Праведник", "аскет", руководящий "революцией"… Страшный обман. И идиоты в "Нью-Йорк тайме" страшно огорчаются, что пока что единственное, что праведник этот сделал, это – расстрелял двадцать тысяч генералов, открыл страшные клапаны мести, крови и разрушения. В Китае – обратный процесс. От обожествления "праведника" – к "технологии" и "appliances". Восторг американских газет: китаянкам позволено [завивать волосы], а китайцам – пить кока-колу! Торжество свободы и демократии! И ведь что грустно и презренно. Не будь у этого "ислама" в Аравии, в Персии – нефти, то никто бы и внимания не обратил на них и не было бы никакого "возрождения". Но нефть – это и Немезида этих народов. Ею-то они и захлебнутся».

Вот рассуждения о доброте и добродетельности: «Добрый человек. Добродетельный человек. Между ними – огромная разница. Добрый человек тем и добр, что он "принимает" людей какими они есть, "покрывает" своей добротой. Доброта – прекрасна, самое прекрасное на земле. Добродетельные люди – активисты, одержимые стремлением навязывать людям принципы и "добро" и так легко осуждающие, громящие, ненавидящие. Тургенев, Чехов – добрые люди, Толстой – добродетельный человек. В мире – много добродетели и так мало добра».
Иногда мне сдаётся, что он декларирует, но сам в свои декларации не вмещается. Вот такой вдруг опус: «Читал сегодня свой доклад ("Symbols and Symbolism in the Byzantine Liturgy"). Вышло что-то вроде спора, оживившего ужасную – для меня – скуку такого рода симпозиумов. Подавляющее большинство - "искусствоведы" византийского извода. Они могут рассуждать часами об иконах, и завесах, и храмах, и нартексах, так никогда и не заинтересовавшись тем одним, что могло бы всему этому придать хоть какой-то интерес. Но все это происходит в необычайно "шикарном" Dumbarton Oaks, с хорошими обедами и коктейлями, и потому терпимо».
То есть – осуждается, но поскольку вкусно и комфортно, то ладно. Так ведь это же у Гроссмана, а до него – ещё у множества: именно из-за боязни потерять «вкусно и комфортно» человек и делает все мыслимые и не мыслимые гадости!

... интерес ещё и в том, что многое отвечает моим смутным «подозрениям» насчёт Церкви и церкви. Вот дошла до ответа – а почему идут в священники искренне верующие люди, что они хотят от «служения»? «Я стал священником в двадцать пять лет, потому что мне было очевидно (без всякого раздумья и углубления и проверки), что ничего интереснее на свете нету. Я об этом мечтал, именно мечтал на парте лицея, на танцульках, почти всегда это было для меня "инобытием", тайным сокровищем сердца. А теперь я чувствую себя – и как часто! – как тот чеховский герой, который во имя какого-то "высокого дела" (революции, борьбы за свободу) поступил в лакеи, чтобы за кем-то следить, что-то узнавать, одним словом – служить , и вот постепенно не то что разочаровался в этом "служении", а как-то выпал из него. Ощутил его как ненужное, как не то . Его потянуло на простую жизнь, на просто жизнь. И вот у меня такое чувство, что я живу в безостановочной "риторике", в искусственности… Что всем этим прикрывается, в сущности, все та же мелочность, самолюбие и т.д. и где все это тем более сильно, что все время выдается как раз за служение… Иногда такое чувство, что тот детский и "мечтательный" опыт инобытия , который привел меня к служению , теперь этим самым служением больше всего и затемняется».

То есть им (в 25!) руководило, вообще-то, романтическое чувство тяги к «инобытию», как и меня в 17 – к космосу, к фантастике, к высоким сферам науки, которые показывались в фильмах, о которых читалось у Ефремова, Стругацких. А по мере углубления в свои обязанности, он, как и я и тысячи инженеров, понял, что эта работа совсем не обязательно романтична и связана с возможностью «инобытия», и всё это инобытие растворяется в буднях. Но Шмеман то ли осенён благодатью действительно, то ли от природного оптимизма, то ли в силу удачно складывающейся жизни взял себе установку «вера в Христа», как благовеста «иного мира, Небесного царства». Стал концентрировать внимание на проявлениях «Того Царства» в обыденной жизни (в основном – красоты природы, теплых семейных или дружественных отношений, хорошие книги, новые впечатления) и, в конце концов, для себя вывел доктрину – «Оно [Царство Божие] есть, свидетельством этому – Христос, испытываемое нами наслаждение от проявление «того мира» тут, а всё остальное – от лукавого». Но живёт о. Александр в этом мире, и его стиль жизни (суеты очень много) диктуется его обязанностями в миру и служением во славу Христа.

Конечно, ему нравится жить, он где-то гедонист, любит комфорт (все его отели и гостиницы – высшего разряда), но всё время «страдает» от глупости, суеты и, вообще-то, неправедности того, что творится и в мире, и в церкви. Он то хвалит и восхищается Америкой (радуется, что он там живёт), то порицает её. Так же от относится к людям, к Солженицыну, например. И с Россией тоже очень сложные отношения. Любит её, болеет, но СССР ненавидит, видит в нём сплошную ложь жизни. К русскому языку тоже претензии (и небезосновательные, вернее – к его носителям, не умеющим им пользоваться грамотно). А уж к Православию сколько он их имеет, к его внешней стороне, к богословам православным!

Как точны его формулировки! Вот, например: «… в сущности, наше время, наши "установки" знают четыре позиции, четыре типа отношения ко всему, четыре мироощущения. Это (слева направо) – радикал, либерал, консерватор и реакционер. Но что делать тому, кому одинаково противны, более того – глубоко омерзительны и узколобый фанатизм радикала, и бескостное всепонимание, всеприятие и поверхностность либерала, и глупость консерватора, и нравственная подлость реакционера?»
То есть он говорит об омерзении, испытываемом в присутствии всех этих типов мироощущений, а по существу, к подавляющей массе людей! (Это напоминает Блоковские признания в нелюбви к соседям по дому. Человечество мы любим, а люди нам омерзительны). Но когда он затрагивает свои встречи с отдельными людьми, то почти ко всем – в любовной лаской. Ему мироощущения не по душе – в них «нет Христа».
Вообще-то, обычные претензии к людям: «Почему они не такие, как я!»

Вот его рассуждения про глупость: «Сегодня, идя к утрени, думал о глупости. Думал, что она, в сущности, является несомненным и самым страшным плодом "первородного греха" и даже, еще раньше, падения "Денницы". Диавол умен – говорят всегда. Нет, в том-то и все дело, что диавол бездонно глуп и что именно в глупости источник и содержание его силы. Если он был бы умен, то он не был бы диаволом, он бы давно "во вретище и в пепле" покаялся бы. Ибо восставать против Бога – это, прежде всего, страшно глупо.
… Все то, что составляет сущность зла: гордыня, зависть, ненависть, желание "свободы" ("будете, как боги" ) – все от глупости. Сталин – глуп, Ленин – глуп, Мао – глуп. Ибо, действительно, только метафизический дурак может быть так стопроцентно одержим будь то одной идей, будь то одной страстью. Только вот глупость, потому что она – упрощение, потому и сильна, "голь на выдумки хитра". Весь "падший мир" – это "глупость, хитрая на выдумки". Глупость – это самообман и обман».

Если бы ещё дать определение глупости!..

Вот такие размышления… Как будто речь не о высших, недостижимых человеческому разуму, «обстоятельствах», а о людях – у одного мозг не настолько совершенный, чем у другого.
Для меня «недостаток разума» у людей – это природная особенность, возможно – генетическая… И ни в коем случае – это не вина «глупого»… С рождения у человека может быть заторможен в той или иной степени процесс межнейронных связей. Причин масса. Глупый (на внешний взгляд) человек может быть очень даже сообразительным в других областях человеческого существования… Долгий разговор! Но переносить эти проблемы работы человеческого мозга на Мировой Разум и сатану!..
Вообще-то, меня тоже занимает мысль: а почему бы сатане не перестать пакостничать и не помириться с Богом?
Потому что гордыня заела и ума не хватает? (… хоть смайлик ставь!..)
… хоть всю книгу цитируй и полемизируй – такие наблюдения, рассуждения, выводы...

02.2013 … Посмотрела Спилбергский фильм «Линкольн», как этот президент в 1865 году проталкивал в конгрессе «13-ую» поправку, запрещающую рабство в Америке (освобождение негров). То есть у них на 4 года позже освободили рабов, чем в России. Правда и Штатам было гораздо меньше лет, чем России. Фильм, конечно, грандиозный. Но мне было невыносимо скучно слушать бесконечные дебаты (закадровый текст – мужским голосом, не понятно – кто говорит, если не показывают прямо говорящего) непонятно кого (в политическом раскладе). Одно уловила: проталкивание этой прогрессивной поправки шло с нарушением всех норм – подкуп, обещание должностей за голос в пользу поправки. А я (с некоторых пор) стала очень чувствительна к действиям «не по-Божески». И раньше-то очень коробило, когда злое было в основании, а сейчас… Никакого самого лучшего оправдания нету действиям, совершенным с нарушением этих норм. Потому что они «размывают» добро и дают путь злу. Да, поправку приняли, негры освободились, но ещё сто лет белые их считали «нечистыми». Там в фильме прозвучало: «Почему вы призываете меня считать их себе равным, если даже их Сам Бог выделил в изгои».

Эта задача – сделать всех равными! И Шмеман с этим же: «…обман демагогов, уверяющих, что "равенство" возможно. Утомительная ложь и пустота всего этого».

Вот его рассуждение относительно равенства между мужчиной и женщиной: «если мы начинаем с какого-то отвлеченного, несуществующего, навязанного природе равенства между мужчинами и женщинами, то никакая аргументация невозможна. А это значит, что начинать нужно с разоблачения самих этих принципов как ложных – свободы, равенства и т.д., ложных именно своей отвлеченностью, "выдуманностью". Нужно отвергнуть всю современную культуру в ее духовных – ложных, даже демонических – предпосылках. Глубочайшая ложность принципа "сравнения", лежащего в основе пафоса равенства. Сравнением никогда и ничего не достигается, оно источник зла, то есть зависти (почему я не как он), далее – злобы и, наконец, восстания и разделения . Но это и есть точная генеалогия дьявола. Тут ни в одном пункте, ни в одной стадии – нет положительного, все отрицательно от начала до конца. И в этом смысле наша культура "демонична", ибо в основе ее лежит сравнение. А так как сравнение всегда, математически приводит к опыту, знанию неравенства , то оно всегда приводит и к протесту. Равенство утверждается как недолжность никаких различий, а поскольку они есть – к борьбе с ними, то есть к насильственному уравнению и, что еще страшнее, к отрицанию их как самой сущности жизни; та "личность", мужская или женская, неважно, – которая жаждет равенства, уже, в сущности, опустошена и безлична, ибо "личное" в ней составляло как раз то, что "отлично" от всех других и что не подчинено абсурдному закону "равенства". Демоническому принципу "сравнения" христианство противопоставляет любовь, вся сущность которой как раз в полном отсутствии в ней и как "источника", и как "сущности" – сравнения. Потому в мире и нет, и не может быть равенства, что он создан любовью, а не принципами. И жаждет мир любви, а не равенства, и ничто – мы знаем это – не убивает так любви, не заменяет ее так ненавистью, как именно это постоянно навязываемое миру как цель и "ценность" равенство».

И вот о равенстве с точки зрения отношения к собственности: почему «самая "падшая" собственность ближе к замыслу Божьему о человеке, чем злостное равенство? Собственность – это то, что дал мне Бог (и чем я обычно очень плохо, себялюбиво и греховно пользуюсь), а "равенство" – это то, что дает мне "правительство", "общество" и т.д. И дает из того, что им не принадлежит. Равенство – от диавола, ибо оно все, сплошь, целиком – от зависти , а это и есть сущность диавола… Что такое "право на равенство"? И никто с такой яростью не борется за чины, титулы, отдельные кабинеты и т.д., как поборники равенства.

... смотрела в Молитвослове – нет молитвы о здоровье новородившегося и родящей. Даже создаётся впечатление, что появление в сей мир нового человека в Библии никак не отмечается. Только крещение (или другое посвящение Богу) празднуется.
Странно!

И ещё - мировоззрение Шмемана находится «не в струе» с Андреевым. Тот признаёт Единого Бога, а как Его зовут – это каждый народ сам себе устанавливает. У Шмемана даже не Бог, а Христос на первом месте. И Отцу, и Святому Духу место есть, но только, дескать, в Христе воплощено то, чего должен жаждать и к чему должен стремиться человек.
Христос благовествовал о существовании «Мира иного», и церковь – это место, где «инобытие» как бы представлено, как бы сквозит. И институт Церкви – весь предназначен о «Ином Мире» свидетельствовать, и все делания в ней (Евхаристия, особенно) – это «из Того Мира», его свидетельства.

У Шмемана нет никаких чудес, не мирроточат иконы, не исцеляются немощные. Всё земное, и лечат врачи. Но чудо для него – это сквожение благого мира в сём, падшем мире.
Но как можно жить в сём мире, пребывая в благости постоянно? Это какое должно быть везение! «Довольствоваться тем, что имеешь». Но Шмеману повезло – и путь выбрал свой, и жену, и детей ему дал Господь, и жизнь его была даже переполнена. Но вот его рассказ о каком-то священнике (неудачнике, как его Шмеман с жалостью называет), у которого больная старая мать, и приход его нищий, а священник движет своё дело упорно. Шмеман это называет подвигом.

Что Шмеман, что Даниил Андреев – каждый создаёт свой мир и своё оправдание веры. Может быть, эти миры и существуют параллельно? Для каждого – свой? Или мир Шмемана входит в мир Андреева?

Самое для меня главное в «Дневниках» – это ответ на вопрос (не исчерпывающий, конечно: у всякого, идущего по той дорожке, - свои резоны): почему этот человек пошёл в эту сферу? Никогда не был в России и - тем не менее: «как постепенно проявлялась в моем сознании Россия через "негатив" эмиграции. Сначала только и всецело семья – и потому никакого чувства изгнания, бездомности. Россия была в Эстонии, затем – один год – в Сербии; дедушка и бабушка Шишковы-Сеняк, первые впечатления церковные: незабываемое воспоминание о мефимонах (?) в русской церкви в Белграде. Ранний Париж. Обо всем этом вспоминаю, как вспоминают эмигранты о летних вечерах на веранде какой-нибудь усадьбы в России. Та же прочность быта, семьи, праздников, каникул… Эта Россия – язык, быт, родство, ритм. Затем – корпус, может быть самые важные пять лет всей моей жизни (девять-пятнадцать, 1930-1938). Прививка "эмигрантства" как высокой трагедии, как трагического "избранства". Славная, поразительная, единственная Россия, Россия христолюбивого воинства, "распятая на кресте дьявольскими большевиками". Влюбленность в ту Россию. Другой не было, быть не может. Ее нужно спасти и воскресить. Другой цели у жизни нет. … Потом – сквозь эту военную Россию – постепенное прорастание "других" Россий: православно-церковно-бытовой (через прислуживание в Церкви и "тягу" на все это), литературной ("подвалы" по четвергам в "Последних новостях" Адамовича и Ходасевича), идейной, революционной и т.д. Россия – слава, Россия – трагедия, Россия – удача, Россия – неудача… Потом французский лицей, открытие Франции, Парижа, французской культуры. Постепенное внутреннее открытие, что большинство русских живет какой-нибудь одной из Россий, только ее знает, любит и потому абсолютизирует. Отсутствие широты и щедрости как отличительное свойство эмиграции. Обида, драма, страх, ущербленная память. Вообще – "неинтегрированность", фрагментарность русской памяти и потому России в русском сознании. В сущности, я полюбил все "России". Каждую в отдельности и все вместе...»

 (Да, «типы высокой нравственности»... А всю-то Россию Шмеман и не представлял, тем более — не было у него оснований утверждать, что «полюбил всю Россию». Это как отделённый от матери человек всю жизнь любит неизвестную ему — как человек — умершую или покинувшую его в детстве мать...)
 
… Всё больше постигаю и его увлечение Солженицыным. О. Александр настолько ненавидит большевизм, что воспринял Солженицына как мессию. Знакомство с ним привело его в восторг и чуть ли не в экстаз: всё, что тот ни делает и ни говорит, священником принимается безоговорочно. 
Но позже наступило отрезвление: сам о. Александр винит Церковь в «антиисторичности»: «Православие, предельно "архетипично", но не исторично. Всякая перемена ситуации, то есть сама история, вызывала и вызывает у православных рефлексию предельно негативную, состоящую, в сущности, в отрицании перемены, в сведении ее ко "злу", искушению, демоническому натиску. Но это совсем не верность вере или, скажем, догматам, неизменным во всех изменениях... Это именно отрицание перемены как категории жизни. Новая ситуация неверна, плоха только потому, что она новая. И это априорное ее отрицание не позволяет даже понять ее, оценить в категориях веры и по-настоящему "встретить" ее. Уход и отрицание, но никогда не понимание...»  «... Эта почтительная, страстная возня с "Византией" и византийскими текстами, занимающими богословие. Эта мышиная суета юрисдикций, побрякивающих во все стороны канонами. Это желание покорить Запад самым спорным и скверным в нашем прошлом. Эта гордыня, это мелкое самодовольство, это "шапками закидаем". Все это страшно, и, может быть, страшнее всего, что никто этого страшного не видит, не чувствует, не сознает. Если кто чему и ужасается, то только "падению мира" (а падение Православия?!), грехам других православных и т.д. И это в тот момент самой истории, когда суть Православия, его Истина действительно и, может быть, в первый раз – в диалектике этой истории – могут быть услышаны как спасение. Остается только верить, что "Бог поругаем не бывает". В личном же плане все тот же мучительный вопрос – что делать?»

Солженицын же, как оказалось, вообще за восстановление старообрядчества…

«Дневники» для меня – как утверждение в выбранном (сложившемся) мироощущении. Потому что читаешь (смотришь) талантливые вещи, в которых утверждаются гуманитарный ценности («всё для человека», «человек – это звучит гордо», «человек создан для счастья – как птица для полёта») и да, колеблешься – «А может, так и есть – всё для человека»? (включающее и – «все средства для этого хороши», потому что всех без разбору счастливыми не сделать, как ни старайся и как не клади на это жизнь). Тем более, когда речь о собственном счастливом бытие. И запутываешься: «как невинность соблюсти и капиталец приобрести», фигурально выражаясь.
Сейчас просто: – пенсия, муж, дети выросли и забот с ними – уже не такие тревожащие. А вот в семидесятых-восьмидесятых, когда ничего – одни обязанности да собственные силы и три человека, за которых ответственна врождёнными установками. Как без стержня остаться добрым в высшем понимании – чтобы не множить зло, чтобы ближнему от тебя не тяжко жить на земле было?

И вот Шмеман – главное, это не счастье, главное – сохранить в себе присутствие Христа. Как бы жизнь тебя не мотала, оставаться благодарным Богу за всё – за прекрасный мир, за любые проявления Его милости – дети, семья – в первую очередь.... И так у него много сокрушений по поводу людей, проживших по принципу – «иметь здесь» (всё – удовольствия, власть), а в конце жизни судорожно пытаться сохранить хотя бы ошмётки.

Вот цитата: «подумал об ужасе этого умирания заживо, о том страшном времени, когда человек, игравший "активную роль", ... еще жив, но уже как бы "выведен в расход", не нужен, начисто, наглухо забыт. Понял с жалостью эти так надоедающие всем звонки А. Он знает, что, если он не напомнит о себе, никто не вспомнит, и вот эта патетическая борьба с погружением в небытие, с "раковинным гулом небытия". Ощущение заживо погребенного…». (Да, вместо этого «А.» поставишь и другие инициалы...)

...такой он думающий, такой – обобщающий, такой любящий жизнь, Христа, и … ненавидящий «религию».

Но всё чаще я выхожу к такому: человек с измальства выбрал себе дорогу, которая его прельщала, и только по ней шёл. М.б., – это благословение Господа. Может – огромное самовнушение, но та потаённая жизнь (не «сей мир»), которою ему представилась жизнь в Церкви, - всю жизнь держала его в своих очаровывающих объятиях.

Человек сотворён, пал и должен спастись для мира иного. Потому – страдать. Но страдания самого Шмемана чисто онтологические – «всё фарисейство и ложно, суетно, не «по-Христово». К нему приходят люди с метаниями – он сокрушается: «Зачем всё так? Почему не смириться и не нести свой крест, уповая на мир иной и упокоение там?» Объяснение миростроения таким образом тоже может имеет место, и очень соблазнительно – жить, повесив голову перед жизненными перипетиями, уповая на воздаяние там.

Это одна из форм человеческого существования, когда ищешь объяснения здешним страданиям, когда пытаешься скомпенсировать их красотами природы, семейными ценностями, улавливанием сквожения «мира того» в «мир сей». Только противится во мне душа такому ограниченному миропониманию. Такому не универсальному мироустройству. Отрицание всего, что «не во Христе». С одной стороны – «византийство», догмы, обряды, фарисейство, с другой – «почему не верить ап. Павлу?». Если он не может объяснить неприемлемость рукоположения женщин («им и Президентом быть не надо бы, и священниками – тоже»), существования гомосексуализма («поражение в плоть» - а почему кого-то «поразил», а кто-то нормальный? – тут и про детскую инвалидность время спросить), и прочих «недопустимостей», то тут он ссылается на первоначальные источники.

Всё больше приходит в голову – «самообольщение» и «самоуспокоение». Человек нашёл для себя оправдание, ему и следует. Все кругом им восхищаются. А сложности жизни эта установка объяснить не может. То есть – затверди: «Так Христос велит» - и всё.

Даниил Андреев в этом смысле гораздо продвинутее. А уж его установка о Едином Боге (будь то Аллах или Будда) – вообще Шмеманом бы была отвергнута с печальной улыбкой – Христос-Бог сошёл на землю один раз и больше никого не надо слушать. Все остальные – искажение и прельщение.

А по мне – упрощение мироустройства – вот что такое Шмеман. Он – умница, мыслитель. Но вся его работа – это только хорошо выполняемая его работа, как он её понимает. И каждую деталь, в его работе имеющуюся, он обмысливает в уме и пристраивает, куда, на его взгляд, она подходит. Они все прекрасно встраиваются – на то он и профессионал и замечательно знает «теоретическую часть».
Иногда его рассуждения меня «столбенят»: не могу проследить последовательную цепочку, ощущение – скачка и вывода не закономерного, а «подходящего», исходя из начальных данных и собственных мировоззрений.

Вот его рассуждения о старости («старики никому не нужны. Старость – это время «построения духовного тела при распадании тела душевного»). Если бы!..
Он с сожалением наблюдает за матерью, ветшающей в Париже, сожалеет, но сострадание его – умозрительное. Ему так и не довелось дожить до физического старения, а у меня большое сомнение, что он бы при всех старческих немощах, всё возрастающих с каждым днём, ощущал бы вот это «духовное строение».

Заболев, он перестал писать «Дневник», объясняя, что болезнь «подняла его на такую высоту, описать которую он был не в состоянии». Жаль, вообще-то...
Когда человек прожил такую жизнь (он в одном месте сокрушается даже: «Бог ничего меня не лишал»), а потом на него сваливается смертельная болезнь, то, будучи цельной натурой, он должен благодарить Бога, что пришлось испытать здесь на Земле и страдания, и «незаслуженность» (кажущуюся).

А м.б., Христос был милостив к Своему избраннику и верному слуге – дал ему жизнь полной чашей, поселил в самой благополучной стране, направил по любимой стезе с измальства, дал талант выразить словом своё мироощущение, дал признание, людскую любовь и любовь ближних, хорошую семью и потомков и не продлил жизнь до ветхости, забрал к Себе, пока раб Его не стал роптать от всяких жизненных неурядиц и участившихся старческих немощей и болезней.
Благословенный человек.

Живите, как он, благодарите Бога всякий день за всё хорошее, даже самое мимолётное, а увидав или столкнувшись с горем, неустроенностью – успокаивайтесь мыслью, что «этот мир – павший, и нечего тут ожидать одной благодати, ловите её каплями, терпите, уповайте на Бога, идите по Его путям» и вам воздастся – ждёт вас Царство Небесное.
А Там что?..

... После Александра Шмемана читаю Александра Меня «Сын человеческий». Всё ищу приметы – «человеческого» и «внечеловеческого» в библейских текстах через вот эти книги.
Что же такое случилось две с лишним тысячи лет назад в Израиле?

А случилось чудо, если под этим словом подразумевать «прорыв» в материальный мир другого, непознаваемого нами, - мира. Мира, где все свершается силой духа (Словом), где материальное облекается плотью по замыслу, а не по законам природы.
Но почему разошлись Законы природы и Замыслы?

Не знаю, как сказать, только в существование «того мира» надо просто верить и «ловить» доказательства его существования в нашем мире. «Сквожение» - к этому пришёл и Даниил Андреев. И многие люди это «сквожение» улавливают, но как же тяжело в этом убедить тех, кто верит только материальному!

Слова Фомы – «… пока не вложу персты свои в раны Твои…».