В Мире искусства

Из интернета
............
Невероятная судьба нищей девочки из белорусской глубинки
Будущая знаменитая художница-авангардистка и парижская миллионерша Надежда Петровна Ходасевич-Леже, Nadia L;ger, появилась на свет в 1904 году в белорусской деревне Осетищи Витебской губернии. После её рождения семья переехала на родину матери, в село Зембин. Жили очень бедно.
Отец Нади Ходасевич торговал в казённой лавке водкой, мать занималась девятерыми детьми. Сама Надя вспоминала родную деревню как «Богом проклятое захолустье», а на вопрос, что привело её в Париж, решительно отвечала: «Темнота моя».
Она с детства любила рисовать и рисовала, как могла. Ни одной картины не видела, ни одного художника не знала. И вдруг в случайно найденном оборванном журнале увидела статью о Париже и французской живописи — и заболела этим. Статью сберегла и много раз перечитывала. А однажды собрала котомку и пешком пошла до города Парижа, но с ближайшей станции её завернули обратно и отправили домой.
Её мечты стать художницей родные воспринимали как нелепую блажь и дурь. «Бывало, бегу с ведром на поле корову доить, а за мной братья вприпрыжку: „Надька, даёшь Париж! Надька-а-а, даёшь Париж!“ Ох, раскидать бы их в разные стороны. Но сижу, гордо поджав губы, и дою, дою…» Мать даже звала знахарку, чтобы выгнать из дочки «бесов». Но Надя упрямая была. Упёртая.
В 15 лет тайком от семьи поехала в Смоленск поступать в Высшие государственные художественные мастерские авангардного объединения, основанного Казимиром Малевичем. Поселилась в теплушке на вокзале, голодала и страшно боялась экзаменов. Не знала, что такое холст и подрамник, не была ни в одном музее, но поступила, поразив приёмную комиссию своей яркой одарённостью.
Вместе с Надей в мастерских занималось ещё человек пятнадцать. Зимой рисовали в нетопленом помещении, сидели в валенках, преподавателей слушали не отрываясь. «Всё уже нарисовано. Живопись умерла. Наступил век оформительства…»
Вслед за учителями Надя увлеклась геометризацией изображений, формотворчеством и делала заметные успехи. Вместо васильков и лютиков — рисовала прямоугольники, квадраты, конусы…
Целый год проучилась, ночуя тут же, в мастерской, за шторкой — можно сказать, своё жильё!
В библиотеке попался журнал L’Esprit Nouveau с репродукциями Фернана Леже. В отличие от Малевича, тот утверждал, что живопись не умерла и не умрёт, а наполнит жизнь простого человека радостью и счастьем. Надя была впечатлена. Спросила: «Живой ли этот художник?» — живой! В 1920-м Фернану Леже было 39, и его имя уже знал весь мир, — решила, что хочет у него учиться.
Путь к мечте был неблизким. Справила новые документы, ради которых перешла из православия в католичество, написала письмо родным: «Не беспокойтесь, не ищите, ждите писем». И, как полька, под именем Ванда Ходасевич отправилась в Варшаву, чтобы добраться-таки до Парижа.
Ехала зимой, в мороз, в общем вагоне. По прибытии в Польшу её, как несовершеннолетнюю, поселили в сиротском бараке. Нужно было выживать, но этим Надю не напугать: устроилась в обеспеченную семью нянькой, выучилась на модистку по изготовлению шляпок и поступила в Варшавскую академию художеств.
Там самым преданным её кавалером стал однокурсник Станислав Грабовский. Это был классический мезальянс: перепачканная красками, худющая, бедно одетая Надя и сын зажиточного поляка. Но, несмотря на недовольство родителей: «Зачем тебе эта монголка, эта большевичка?!» — они поженились. К алтарю невеста шла в светлом льняном платье, которое одолжила.
Семейная жизнь в богатом доме не была радостной, свекровь откровенно издевалась. Но уже в 1924 году двадцатилетние супруги отправились во Францию: «Мама, я еду в Париж! На мне подарок пана свёкра — белоснежная горжетка… Но я всё же ваша Надька».
Молодые люди, знавшие по-французски только «да» и «нет», поселились в Латинском квартале и поступили в «Академию современного искусства» Фернана Леже!
Леже был хорошим преподавателем, к тому же он не пытался перековать учеников в свою веру, уважал индивидуальность. Можно было рисовать в любой манере, в любом жанре, главное — чтобы сами додумались до открытия, не ждали подсказок. Если работа ученика ему нравилась, Леже говорил: «Крепко» (costaud). Если нет — «Красиво» (joli).
Надя начала экспериментировать, увлекалась антигеометрическими формами, изобретала изобретённое и безжалостно себя критиковала. Когда княгиня Ноай, известная ценительница живописи, сказала, что хочет купить её абстрактную картину, художница, решив, что это жестокая шутка, брякнула: «Пять тысяч франков!». Неслыханная дерзость: ученикам тогда платили по 50 франков за рисунок. Княгиня попросила скинуть тысячу и приобрела работу.
Надя радостная примчалась домой, но почему-то успех жены взбесил Станислава. А когда выяснилось, что Надя беременна, вспышки гнева стали случаться всё чаще.
Она переселилась в приют, каждый день упрямо ходила в академию Леже, писала абстракции, натюрморты, портреты. Вскоре после рождения дочери супруги окончательно развелись. Станислав уехал в Польшу, затем в Испанию.
Позднее она всегда вспоминала с благодарностью помощь и поддержку, которую ей оказывал в то время свёкор. Про первого мужа в памяти осталось другое — как язвил, бил посуду, рвал её рисунки… Она так и не простила: спустя годы в книге даже не называла его фамилии, ограничилась презрительным «Гр.».
Одна с маленьким ребёнком Надя перебралась в мансарду «Семейного пансиона». Семь лет оставалась там служанкой — вставала в пять утра, подавала жильцам завтрак, меняла постели, мыла уборные, закупала на рынке провизию. При этом продолжала два раза в неделю ходить на занятия в Академию Леже и помогала мэтру в работе — увеличивала его эскизы к витражам и декоративным панно.
Иногда с дочкой уезжала на море. В Ницце рисовала пейзажи и продавала их на набережной. Работы покупали охотно, на еду хватало. Именно там, в Ницце, Надя узнала про Ассоциацию друзей Советского Союза и побежала записываться. В 1932-м вступила в Коммунистическую партию и стала правоверной коммунисткой, такой же, как её учитель Леже.
Их сотрудничество продолжалось: «Я пригласил Надю Ходасевич, мою ученицу, как преподавателя-ассистента в мою школу живописи… её знания очень ценны для меня и моих учеников». Надя стала преподавать историю искусств, нашла новую квартиру и устроила там новоселье, а уже утром началась Вторая мировая война.
Академию Леже вскоре закрыли, сам мастер, опасаясь преследования, уехал в Америку. Надя с дочкой осталась в оккупированном Париже. Её война — это вечные скитания по Франции и постоянный страх быть раскрытой. Вступив в Сопротивление, выполняла задания подполья, рисовала листовки, помогала партизанам и сама стала маки.
Когда после освобождения Парижа при Ассоциации друзей СССР заработал Союз помощи и нужны были деньги, Надя носилась по городу, навещала художников, маршанов, коллекционеров и собрала для аукциона 150 картин: Леже, Брак, Матисс, Пикассо — выручили за них три миллиона франков. Половина пошла на нужды бывших советских военнопленных, другую часть отдали Красному Кресту.
В строительство коммунизма и компартию Надя верила свято. Писала портреты, натюрморты, агитки… увлеклась и добилась выдающихся результатов, работая с мозаикой. Были и парижские выставки — сначала под псевдонимом Надя Петрова, а потом и под настоящим именем.
Фернан Леже вернулся в Париж в декабре 1945 года. Они снова работали вместе, Надя стала верной опорой уже немолодому художнику, подкидывала ему идеи, внимала каждому слову, в конце концов стала незаменимой.
Был ли Фернан влюблён? Наверно, да. Портреты Нади, сделанные Леже, говорили о сильном чувстве, которое испытывал художник. Но оба не считали возможным начинать отношения, пока Леже был женат на другой, хотя и жил он с женой фактически раздельно.
Брак 70-летний Фернан Леже и 47-летняя Надежда Ходасевич заключили 21 февраля 1952 года в мэрии Монружа, через два года после того, как художник овдовел. «Я женюсь, чтобы отдать в твои руки своё искусство. В семьдесят лет нужно думать, что тебе осталось жить меньше, чем ты прожил. Я не хочу, чтобы моё творчество пошло прахом: хочу передать его в твои руки».
«Я выхожу замуж за работу», — отвечала Надя на вопросы знакомых.
Но что бы они оба ни говорили, это не был брак по расчёту. В письмах Фернан признавался: «Раньше для меня существовало только искусство, я был всецело поглощён этим, и женщины существовали для меня только как отдых. И вот… Дожил до семидесяти лет, чтобы впервые полюбить».
Им довелось прожить в браке всего три года, но эти три года стали, возможно, самыми продуктивными и точно самыми счастливыми в жизни мастера. После свадьбы Надя со свойственной ей страстностью бросилась обустраивать жизнь художника: выучилась водить машину, купили дом под Парижем, в деревеньке Жиф-сюр-Иветт. Её мастерская расположилась над его мастерской, за работой она пела белорусские песни, и, если вдруг замолкала, муж палкой стучал в потолок: почему не работаешь и молчишь!
«Умер. Как странно. Я никогда не думала, что с Леже это случится. Никто не помнил его больным. Или отдыхающим. Когда он очень уставал, мы садились в машину, и я увозила его куда-нибудь на пять дней без цели, без планов. Возвращались, и он так же уверенно ступал по земле. Так же надёжно обращался с красками».
Фернана Леже похоронили на кладбище Жиф-сюр-Иветт. На мольберте осталась незавершённой картина «Радость жить!».
Надя Ходасевич-Леже осталась единственной его наследницей. За 27 лет, которые ей суждено было прожить без Леже, она совершила поистине невозможное. Благодаря ей во Франции появилось три музея Фернана Леже, тот, что на юге, в Биоте, стал ещё и первым в истории музеем одного художника.
За память Леже Надя сражалась как за главную ценность: благодаря ей рисунки художника появились на коврах и посуде; в продажу поступили литографии его картин.
При этом Надя ни на один день не оставляла собственных занятий живописью, графикой, мозаикой, вдруг увлеклась ювелирным искусством — усердно трудилась в мастерской в деревеньке Кальян.
Во время хрущёвской оттепели Надя Ходасевич-Леже впервые посетила родину. В 1959-м она приехала в белорусский Зембин — повидаться с сёстрами и братьями. «Я очень волновалась, как меня встретят. Мы взрослые, старые даже, не виделись почти 40 лет. И первые слова сестры Жени: „Как ты выросла, Надя!“… Общались то на русском, то на белорусском».
К тому моменту, рождённая в глуши и бедности, Надя Леже уже была миллионершей. Жила в роскошных апартаментах и ездила на шикарных авто. Могла бы просто наслаждаться жизнью, но ей всегда нужно было нечто большее.
«Культурный обмен» между СССР и Францией в те годы во многом был делом её рук. Надю Леже шокировало, что в Советском Союзе не знают ни классического, ни современного искусства, и она стала щедрым меценатом.
Художественному музею в Минске были подарены десятки тарелок, расписанных Пикассо, коллекция из более чем 150 изготовленных в Лувре слепков произведений искусства, дюжина эстампов Фернана Леже, репродукции её собственных супрематических композиций.
А ещё — сотни факсимильных репродукций мировых шедевров на холсте, которые объехали с выставкой весь Советский Союз.
Надя тесно общалась с Екатериной Фурцевой, опекала советские делегации во Франции, дружила с советскими писателями, актёрами и режиссёрами. Устраивала в Союзе гастроли французских шансонье и звёзд кино. Благодаря ей в Москву привезли выставку Пикассо, а потом и знаменитую «Джоконду» да Винчи.
Она была убеждённым членом компартии — и при этом была авангардным художником, критикующим советский соцреализм; умудрялась спорить с той же Фурцевой, заявляя, что в соцреализме, «который существует в СССР, нет живописи». И продолжала смущать советских музейщиков своими дорогими шубами, которые, по её словам, должны были подтверждать окружающим, что картины Леже хорошо продаются.
Минкульт БССР несколько лет вёл переговоры о том, чтобы украсить козырёк Дворца спорта муралом Фернана Леже. Надя привезла в Минск эскиз, хотела оплатить все расходы. Но ей деликатно отказали, работу посчитали излишней абстракцией.
Умерла Nadia L;ger, в 1982-м, прожив яркую, сумасшедшую, беспокойную и, хочется думать, счастливую жизнь. «Добралась-таки до своего Парижа». Самым прекрасным считала — «иметь цель, чтобы она сияла, тянула, и чтобы её изо всех сил добиваться».