Победи зло любовью

                Глава  3
 
По вагону шла проводница и спрашивала:
- Кто здесь до Бельского? Остановка всего минуту.
Я вышел в тамбур и принялся ждать. Проводница, подкидывая  уголь в топку, сказала, что за месяц я первый  пассажир, сходящий здесь. Соскочив на насыпь и дождавшись, пока поезд тронется, я старался прогнать остатки вагонной  дремоты.
Поезд, свистнув, скрылся за поворотом, и я по полотну пошёл   к видневшейся в тумане деревне. На мосту через речку  остановился, глядя на  спящую родину. Вспомнил, как в  шестидесятых строилась эта железнодорожная ветка, соединяя  Енисейск с большим миром, а мы, уже старшеклассники, ходили  прогуливаться по мосту и полотну дороги.
Какое-то мистическое чувство испытал я, глядя на деревню. За  прошедшую жизнь здесь изменилось всё, она стала чужой, я не ощущал к ней чувства родственности. Родиной для меня стало другое место, где я осознал себя и своё  место в этой жизни.
 Глядя на Бельское с моста, как с какой-то нейтральной точки, я видел всю его историю, так тесно связанную с историей  большой страны.
Почти через сто лет после смерти Петрашевского, первого революционера России,  сюда был сослан второй поляк – Дзержинский Ф. Э.  Этот прожил в селе всего три дня и сбежал  из ссылки, успев только поставить на могиле своего земляка столб с надписью «Первый революционер, замученный  самодержавием».
Бабуля,  у  которой он квартировал, рассказывая о нём, очень  сетовала:
-Ушёл идол и прихватил с собой  шерстяные носки с варежками, я их для сына вязала.   
А потом революция семнадцатого,  гражданская, новые  понятия о духовности. Однажды, приехавшая  из  Енисейска  комсомолка  в  красной  косынке собрала  всех  комсомольцев  и повела рушить церковь.
В церкви тогда уже служба не велась, попа не было, и посещавшие её старушки  рассказывали, что парни отказались от разборки и потихоньку смылись, а вот девушки (все в красных косынках)  свалили купол, привязав к  лошадям, и обрушили стену, примыкавшую к алтарю.   
Новый закон разрешил жить гражданским браком, не  венчаясь в церкви перед Богом, а значит, можно было разводиться, если не сошлись характерами. Коллективизация  и сталинские репрессии не обошли Бельское.  А лето 53-го, когда были амнистированы уголовники, уже помню я сам:   выпущенные из лагерей кучки этих шакалов, руководимые  отъявленными отбросами, грабили и насиловали людей в  небольших деревнях и сёлах,  попадавшихся им на пути. Зло в  душах людей брало верх и порождало новое зло.
Все  справедливые и добрые намерения, идеи и понятия зло поворачивало против человека, калеча его душу и приводя в тупик, из которого не было выхода.

........................                ……………………                …………….
 
 Лето кончалось, подходила самая невыносимая для  Петрашевского пора осени. Осень приносила с собой дожди, непролазную грязь, полное бездорожье и тоску. Ещё неделю назад  батюшка с Настей рекомендовали Михаила  Васильевича «обчеству» учителем в школу, в которой работали сами.
Теперь у него была возможность занять свой измученный ум, статьи в журналы он больше не писал.
Последний обыск у него оставил тягостные воспоминания:  жандармы перерыли всё в доме и на улице, все бумаги были  изъяты. Они сваливали всё в кучу без разбора: письма от  друзей, от матери, научные размышления и работы (которые  потом  кто-то использует как свои), переписку с редакторами  газет.
  Петрашевский молча смотрел на разгром в его доме, он давно смирился с этим произволом. Когда-то он сказал  жандармскому ротмистру:
- Господа, неужели вы думаете, что я буду держать что-то  компрометирующее меня  при  себе?
  Щеголеватый ротмистр ответил:
- Разумеется, нет, но так положено.
Михаил Васильевич тогда понял, что в этом русском «так положено» таится великий смысл психологического  воздействия – сломать, унизить, заставить человека  почувствовать себя ничем, ведь и инсценировка казни была этим «так положено».
После обыска, когда уехали жандармы, прибежала Настя. Она, молча начала прибирать в доме, и эта её неназойливая жалость  и участие родили в его душе спокойствие и давно утерянную  жалость к себе. Ему захотелось спрятать своё лицо у неё на груди и выплакать всё, что накопилось за годы после  расстрела, став куском не разбиваемого зла и ненависти ко всему человечеству.
Захотелось почувствовать себя маленьким, как в детстве, и он  вспомнил, что никогда не получал от матери достаточного внимания и ласки – она была женщиной властной и жёсткой.  Не зная любви в детстве, он не понимал, что это такое, и  прожил жизнь без неё. Проявление любви в других людях  считал признаком слабости.
А вот теперь ему захотелось быть слабым и чувствовать, что он любим. Доброта Насти разбудила в нём что-то давно заснувшее.

Снег в том году выпал рано, он устлал толстым слоем  все  колдобины на дорогах, замёрзшие лужи, скрыл от глаз всю  неряшливость осени. Эта белизна свежего снега, обновившего  всё вокруг, радовала и волновала.  Михаил Васильевич  смотрел,  как котёнок, выпрыгнувший за порог,  сунулся  мордочкой в снег,  не понимая, что это такое.  Потом,   отфыркиваясь, переступал озябшими лапками и, наконец, недовольно  мяукнув, прыгнул снова в дом.   
Петрашевский направился по снежному нетронутому  покрывалу к  школе. Вот впереди из соседнего  дома – тоже  цепочка свежих детских следов, и из дома напротив. Эти  детские следы,  как ручейки, сливались в одну общую тропу и  уже утоптанной дорожкой упирались в дверь школы. Он  открыл дверь, весёлый гомон детворы оглушил его.
Школа имела три класса:  в одном самые маленькие, в других – постарше. Учителей было четверо: батюшка преподавал  Закон  Божий,  Евдоким Иванович – арифметику,  Настя –  словесность, а Михаил Васильевич – историю древнейших   времён.  Дети любили его рассказы о Древней Греции, о Риме, о славянах и древней  Руси.
 Как-то, заинтересовавшийся рассказами своего сына о татаро-монгольском иге, в школу пришёл сельский мельник, который попросил не выгонять его и дать послушать о проклятых татарах. К этому  времени в селе уже свыклись с  ссыльным,  и многие уважали его за образованность, хотя побаивались и не понимали, почему он смутьян.
   Однажды у Михаила Васильевича снова произошёл большой  разговор с батюшкой.
- Не понимаю я, батюшка, что может дать практически детям  ваш предмет, Закон Божий?
 - Вам, образованному человеку, стыдно говорить так, ведь  любое знание полезно, а знание Библии вдвойне, ведь сказано в  ней:  «Не хлебом  единым жив человек».
- Хорошо, будут знать дети законы, которые им даёт Бог,  но   ведь в жизни они не имеют силы.
Ведь в жизни совсем всё  иначе: сильный обижает слабого, хитрый обманывает  простака.
- Вы атеист, Михаил Васильевич (заметьте, я не говорю  «безбожник»,  потому как считаю, что частичка Бога есть в каждом  человеке).   Ведь в Библии  написано,  что Бог есть Любовь!  А скажите, часто вам попадался человек, который  вообще никого и ничего не любит?
Одни любят своих детей, другие родителей, жену, невесту, даже Божью тварь – собачку или кошку. Кто-то любуется  Божьим творением – цветком. И это всё в человеке - Бог.  Поверьте, всё  хорошее, что в нас есть, это от Бога. Вот вы учите детей любить историю нашей страны – и это в вас от Бога.
Всё, что идёт на созидание, это от Бога. Так вот мы научим детей этому созиданию, а не разрушению.
- Как вы, батюшка, ловко подвели, даже меня записали в ангелы. Если ваш Бог – любовь, то почему он сам никого не любит?  Вспомните время крепостного права, когда самодур - помещик  заставлял дворовых баб вскармливать грудью его борзых щенков, а жизнь крепостного ничего не стоила?
- Вы сами назвали его самодуром, таким людям не нужны Божьи заповеди, у них другой  господин. Вот, по - вашему мнению, такого человека нужно лишить жизни, а чем вы будете лучше его, если поступите так же, как и он?
  - Не могу я никак понять: вот мы с вами оба желаем добра  нашему народу, но, как и мы разные, то и пути наши различны.
 - Да, Михаил Васильевич, различны, так как мы Добро понимаем  по-разному и разными путями идём к нему.
 
Не только работа притягивала Петрашевского к школе, он  начинал понимать, что влюблён в Настю и не может  представить свою жизнь без неё. Улыбаясь, утром он иногда произносил слова  Пушкина: «Я утром должен быть уверен, что с вами днем увижусь я...»   
Почти каждый день после школы он провожал Настю до дома, они медленно шли  улицей и разговаривали, а иногда просто  молчали, и это молчание было продолжением разговора. Никогда  и ни с кем он не чувствовал так себя свободно и  непринуждённо, и никто его так не понимал, как Настя.
В селе  привыкли видеть их вместе и воспринимали это уже как должное, бабы у колодца говорили:
- Ишь, как образованные-то влюбляются: всё на глазах ходят!  А мы-то молодыми всё старались спрятаться куда-нибудь…
Ему не хотелось задумываться о том, что будет у них с Настей в будущем, о том, что он старше её и его нынешнее положение  не даст ей достойной совместной жизни, а тем более его будущим детям. Он понимал, что никогда не  сможет сделать  Насте предложения  выйти за него замуж – обрекать её на такую жизнь в ссылке он не мог. Он просто не имел права любить её.
- У меня отобраны все права, даже на любовь, -  с горечью думал он. А Настя мечтала, как всякая девушка, о семье, представляла, как они с Михаилом Васильевичем будут жить   вместе, будут учить чужих детей, воспитывать своих –  и любовь будет царить в их доме.



        продолжение   http://proza.ru/2026/06/18/156