Субботний вечер

За день жара всех задолбала, но летний вечер всё-таки красиво разливался по дачному поселку мягким золотом. Воздух был напоен ароматами трав, нагретой земли и, конечно, дымком от мангалов. Иван Петрович, человек простой, но основательный, как и его добротный дом, сидел на веранде, потягивая чай и наблюдая за тем, как солнце медленно погружается за верхушки сосен. Голицыно земля писателей и поэтов.  Да, именно так: здесь жили и творили Марина Цветаева, Анна Ахматова, Арсений Тарковский, Константин Паустовский, Аркадий Гайдар, Александр Иванович Куприн и не только они. А теперь тут проживает Иван Петрович, чья матушка при СССР заведовала всеми музеями и галереями Москвы. Сам он был обычным раздолбаем по молодости лет, тунеядствовал и хипповал. В общем, был он обыкновенным советским мажором, коих в Москве всегда, как собак не резанных. Образования не имел, ибо лентяем был смертным, а жил за счёт матери. Когда же мать умерла, то Иван Петрович перебрался сюда, на дачу, а большую квартиру в центре Москвы стал сдавать за большие деньги, на том живёт и кормиться, как рантье. Иван Петрович - натуральный лоботряс, и в жизни не ударил палец об палец, чтобы сделать что-нибудь полезное, зато жил и не тужил. Спасибо маме, вырастила и с голой жопой не оставила. Сам он был женат десять раз и от каждого брака имел по ребёнку, однако через год бросал своих жён с детьми и разводился. Никаких алиментов не платил, потому как вечно был в поиске работы. Иван Петрович мечтал о такой работе, где не надо было работать, вот и числился он где-то, как мёртвая душа, чтобы власти статью не приписали за тунеядство, а сам катался автостопом по Союзу вместе с длинноволосыми хиппи. Затем всё кончилось. Осел, и пошла вся эта чехарда со свадьбами. Девушки думали, что удачно вышли замуж за богатенького Буратину, но потом с горечью осознавали, что Иван Петрович не мужик и не мужчина, а что он хоть и добрый, но великовозрастное дитё, которого мама сделала на радость людям. Вот он и радовался. Катался всю жизнь, как сыр в масле и ничего путного не делал. Это был тот же Обломов только из двадцатого века. Мысли имел хорошие, но бесполезные. Читал много, потому что запрещённые книги читать было интереснее, чем Пушкина с Гоголем, но чтение такая штука, что у авторов запрещёнки тут и там постоянно выскакивали отсылки к классикам, и чтобы уразуметь материал, Ивану Петровичу приходилось-таки читать и Достоевского и Чехова. Иван Петрович даже рисовать пробовал, но это его сильно утомляло. Зато легко и быстро освоил игру на балалайке, чем очень порадовал маму, которая сердцем чуяла, что сынок не бесталанный. «Твой дедушка, Ваня, тоже был виртуозом-балалаечником, - говорила она. – Видать, в него пошёл». И Иван Петрович радовался, что он тоже кое-чего может. Он и Pink Floyd  мог сыграть на трёх струнах, и Deep Purple. Но тоже вскоре пресытился и опять канул в порок ничегонеделанья. Так и дожил до седых мудов в образе Ильи Ильича Обломова. Теперь вот сидит в Голицыно, в знаменитом дачном посёлке, что в сорока километрах от Москвы, и в ус не дует, радуется субботнему летнему вечеру.

Где-то за забором суетился сосед. Иван Петрович давно знал его, лет десять, наверное, но их знакомство ограничивалось лишь вежливыми кивками, обменом новостями о погоде и редкими просьбами Игоря Сергеевича присмотреть за участком. Этот Игорь Сергеевич был судьей. Человеком, чье имя звучало с придыханием, чьи решения имели вес, чья жизнь, казалось, была окутана ореолом незыблемости и строгости. Да и вид имел соответствующий, пузатый и важный. Игорь Сергеевич уже имел за плечами опыт работы в прокуратуре и в органах внутренних дел, работал даже в качестве юрисконсульта в какой-то частной компании. Но потом, после трёхлетней работа в районном суде, указом президента РФ был назначен судьёй. С тех пор Игорь Сергеевич как милует, так и наказует. Наказует чаще и больше, ибо профессиональная этика миловать не позволяет. Не пристало российским судьям оправдательные приговоры выносить. Вот его коллега, за сорок лет службы, прямо хвастается на каждом юбилее, что за всю свою судебную практику не оправдал ни одного подсудимого, и все восхищаются в почтении, какой он беспристрастный. Игорю Сергеевичу это было всегда укором, потому что он, как-то в силу сочувствия, единожды оправдал проститутку, которая зарезала своего сутенёра. Вместо колонии строгого режима присудил ей десять лет условно. Игоря Сергеевича потом за это буквально заклевали, говорили, что он раскис и размяк, и теперь про это недвусмысленно постоянно намекают. Чёрт его дёрнул тогда помиловать эту шлюху, но в глубине души, он этим всё-таки гордился. Ведь она была из деревни владимирской области, потеряла работу на текстильном комбинате, и поэтому подалась от нужды в Москву, где и стала заниматься проституцией. Четыре месяца прозанималась, а потом зарезала. Игорь Сергеевич внимательно изучил этого гада, он был преотвратительный тип, которого четвертовать мало было. Этот мерзавец заставлял ее вступать в отношения в такой форме, в какой себе и представить невозможно. Там было всё, вплоть до зоофилии! Вот после очередного такого унижения и насилия, девушка не выдержала и прикончила этого ублюдка, пока он спал. Игорь Сергеевич просто не мог поступить иначе, но перед заслуженными коллегами почему-то стыдился своего поступка. Почему? Да хрен его знает. Какое-то машинальное раболепие возникает перед авторитетами. В генах, что ли это осталось после долгого крепостничества в России, не понятно. Однако Игорь Сергеевич становился с годами всё суровее и жёстче. Теперь он уже не тот молодой судья, а вот этот, пузатый и грозный Игорь Сергеевич, однако душа всё равно иногда металась между «казнить» или «помиловать». И почему-то именно в этот вечер, его грозный ореол начал снова мерцать. Никак опять кого-то отправил на нары против своей совести. Хоть и по закону, но не по справедливости. А ведь и он когда-то верил, что справедливость должна стоять выше закона. Но это было давно и уже не правда.

Из дома Игоря Сергеевича то и дело доносились приглушенные звуки, а затем и его собственный, слегка заплетающийся голос, позвал:
– Иван Петрович! Вы там как? Не спите?
Иван Петрович, удивленный, но не испуганный, отложил чашку. Он знал, что Игорь Сергеевич иногда позволял себе немного больше, чем положено, но обычно это было в кругу коллег, а не в тишине дачного вечера.
– Здесь я, Игорь Сергеевич. Ещё не ложился.
– И я не ложусь, – раздался смешок, – но это пустяки. Беда в том, что я тут один, а шашлык уже готов. И, знаете, Иван Петрович, мне кажется, что сегодня именно тот вечер, когда вам стоит разделить со мной этот шашлык. И, возможно, пару слов о жизни.
Иван Петрович улыбнулся. Приглашение было неожиданным, но искренним. Он встал, поправил рубашку и направился к калитке.
– С удовольствием, Игорь Сергеевич. Только дайте мне минутку.
Через несколько минут Иван Петрович уже стоял у мангала Игоря Сергеевича. Тот, с раскрасневшимся лицом и блестящими глазами, ловко переворачивал шампуры. Воздух был густым от запаха жареного мяса.
– Садитесь, Иван Петрович, садитесь! – Игорь Сергеевич жестом указал на складной стульчик. – Вот, держите. Это вам.
Он протянул соседу стакан с чем-то янтарным. Иван Петрович, давно привыкший к крепкому алкоголю, вежливо принял.
– Спасибо, Игорь Сергеевич. А что за повод?
– Повод? – Игорь Сергеевич задумчиво посмотрел на звезды, которые уже начали проступать на темнеющем небе. – Повод – это когда душа просит. А душа моя сегодня просит поговорить. И, знаете, с кем, как не с вами? Вы – человек простой, честный. Вам не надо ничего доказывать.
Они сели, и Игорь Сергеевич принялся накладывать на тарелки сочные куски мяса. Разговор потек сам собой, сначала о даче, о погоде, о соседях. Но постепенно, под воздействием шашлыка и, возможно, пары стаканов, Игорь Сергеевич начал говорить о другом.
– Знаете, Иван Петрович, – начал он, откусывая кусок мяса, – люди думают, что мы, судьи, сидим там, в своих судах, и просто казним. Как будто это какая-то машина, которая работает, как мясорубка. И в какой-то степени это так. Есть законы, есть прецеденты. Но…
Он сделал паузу, словно собираясь с мыслями.
– Но за каждым делом – человек. Со своими страстями, со своими ошибками, со своими надеждами и нуждой. И вот ты сидишь, слушаешь, смотришь на эти лица… И понимаешь, что не все так однозначно. Что иногда закон, написанный для всех, может показаться несправедливым для конкретного человека.
Иван Петрович слушал внимательно, не перебивая. Он впервые увидел Игоря Сергеевича не как представителя власти, а как обычного человека, что с трудом вписывалось в его вечно устрашающий образ.
– Вот вы, например, – продолжил Игорь Сергеевич, – вы же никогда не брали чужого, верно? Честно прожили жизнь, никого не убили. И вам, наверное, кажется, что все должны быть такими же. И это правильно. Но жизнь, Иван Петрович, она такая штука… иногда затягивает. Человек может попасть в такую ситуацию, что сам не понимает, как это произошло. И вот ты должен решить его судьбу. И ты знаешь, что твое решение может сломать ему жизнь. Или, наоборот, спасти.
Он отпил из стакана, его взгляд стал более задумчивым.
– И вот тут начинается самое сложное. Ты должен быть беспристрастным. Не поддаваться эмоциям, не слушать жалоб, не смотреть на слезы. Ты должен руководствоваться только законом. Но как отделить закон от человечности? Как не стать бездушной машиной, которая просто штампует приговоры?
Иван Петрович кивнул. Он чувствовал, что Игорь Сергеевич говорит искренне, и это было непривычно. Обычно судья казался ему таким далеким, таким недосягаемым, а тут совесть заговорила.
– А бывает, что и сам закон кажется… несовершенным, – Игорь Сергеевич понизил голос, словно боясь, что его услышат. – Бывает, что видишь, как он работает против здравого смысла. Или против справедливости, как ты ее понимаешь. И ты ничего не можешь сделать. Ты связан им. Ты должен его применять. И вот тогда чувствуешь себя… виноватым. Даже если все сделал по букве закона.
Он вздохнул.
– А еще есть давление. Сверху, снизу, сбоку. Все хотят, чтобы ты принял "правильное" решение. Но кто определяет, какое оно, это "правильное" решение? Иногда кажется, что ты стоишь на перепутье, и от твоего выбора зависит слишком многое. И ты один. Совершенно один.
Иван Петрович молчал, переваривая услышанное. Он никогда не думал, что работа судьи может быть такой тяжелой и такой… человеческой что ли. Ведь что менты, что врачи, что судьи, все они рано или поздно и по долгу службы становятся чёрствыми и бездушными. Им же человека порешить, как два пальца обоссать. А Игорь Сергеевич чего-то сломался. Может кризис наступил? Или жена рога наставила?
– Вот вы, Иван Петрович, – Игорь Сергеевич снова посмотрел на него, – вы, наверное, думаете, что мы все такие… ворюги и взяточники. Что мы головотяпы несусветные. Но это не так. Мы тоже люди. Мы ошибаемся. Мы сомневаемся. Просто наши ошибки стоят дороже. Гораздо дороже.
Он улыбнулся, но в этой улыбке была грусть.
– Но знаете, что самое главное? – Игорь Сергеевич поднял стакан. – Главное – не потерять себя. Не дать системе тебя сломать. И помнить, что за каждым делом – человек. И что даже в самой строгой системе есть место для сострадания. Если ты сам его не потеряешь.
- Признаться, Игорь Сергеевич, в народе про вас худая слава идёт, - сказал Иван Петрович. – Много, из вашего брата, людей погубили.
- Знаю. Изрядная доля наших судей, примерно треть, выросла в самой судебной системе - это карьерные судьи. Обычно это очень аккуратные и работоспособные женщины, которые все правильно сделают, по букве и согласно принятой практике, без откровенных ляпов напишут приговор - не придерешься. Их приговоры редко отменяют, и они сами идут по карьерной лестнице вверх. Это люди с определенным сознанием, понимаете, Иван Петрович? Вы правы на счёт того, что мы черствеем. Для нас суд - место, где карают преступников, где государство утверждает свою власть, а не место, где торжествуют справедливость и гуманизм. И мы так и работаем, причем совершенно искренне. У нас суд - это придаток карательной системы. Так уж сложилось исторически. Оправдание - это пощечина карательным структурам. Судья, который оправдал подсудимого, становится человеком подозрительным и ненадёжным. В федеральной системе отменяется примерно 36% оправдательных приговоров. А обвинительных - 0,9%, меньше процента. Как отменят — будешь на плохом счету, и не получишь квалификационного класса. Вот в чём загвоздка, Иван Петрович. Эта система сама себя стережёт. Она буквально вопиёт и требует наказания для каждого, кто попался в её жернова.
- Что-то я не видел, чтобы начальников сажали, - улыбнулся Иван Петрович.
- Сажают. Ещё как сажают, - ответил Игорь Сергеевич.
- Ну, это сейчас, а раньше не видать было. Вон подруга Сердюкова и дня не просидела. Прям, как в сказке вышло, что ей законы, если судья знакомый.
- М-даа, не всё коту масленица, - задумчиво произнёс Игорь Сергеевич. – Есть люди системные, а есть вне системы. Такой уж у нас табель о рангах. Ничего не поделаешь. Да оно везде так. Так оно было, так оно всегда и будет. Вон Байден, ведь тоже своего сынка от тюрьмы спас, и ничего. Живёт подлец и здравствует.
- А как вообще проходит следствие и что мешает в работе, Игорь Сергеевич?
- Ну… вообще, следствие - это, в принципе, информационный такой процесс. Следователь должен собрать всю информацию. А есть ещё процессуалисты, которые говорят, как это должно делаться, как должно оформляться. Есть криминалисты, которые говорят, как должны собираться доказательства, и везде огромная куча информационных барьеров. Мало кто знает о том, через какие дебри приходится пробираться тем же самым криминалистам. Или вот, например, следователь не может выехать в какой-то другой город, где можно было бы получить важные данные, потому что подозреваемый в совершении преступления человек туда уехал. А следователь не может поехать туда, он привязан к стулу в своём кабинете, у него ведь нет лишних денег на то, чтобы куда-то поехать, поэтому он должен послать туда отдельное поручение. И таких барьеров море. Но главный барьер все-таки чисто психологический. Это когда следователь забивает себе в голову какую-то версию и ничего, кроме этого, уже не видит. Это самое страшное. И следователи не любят, когда им говорят об этом. Вобьют себе в голову, что вот он – преступник, и ничем эту мысль уже не вышибить. Такие следователи будут настырно идти только по этому направлению. Станут упрямо давить и отбрасывать все остальное в сторону. Они берут невинного человека и начинают его прессовать. Применяют пытки, да все что угодно. А под пытками дашь любые показания и подпишешь любую бумагу. Я читал такие показания - ну, это романы просто! Агате Кристи такое и во сне не приснилось бы. Вот что самое страшное, Иван Петрович. Уровень следствия у нас ниже табуретки. Любой судья вам об этом скажет, уверяю вас, Иван Петрович. Но самое забавное, что вот именно из таких товарищей и получаются потом «беспристрастные» судьи. Все эти бывшие опера, следователи и прокуроры, когда-нибудь да переходят в судьи. Прокурорам, например, таким как я, достаточно проработать год - два, и прокурорский стаж будет засчитан в судейский. И они уйдут не на прокурорскую пенсию, а на судейскую, и они с удовольствием так и делают.
- Игорь Сергеевич, а почему у нас такие несоразмерно большие наказания? Откуда такие бешеные срока? Вон в Уфе, я слышал, осудили членов марксистского кружка и дали им, как при Сталине за измену Родине.
- Да всё потому же, - Игорь Сергеевич выпил. - Если в решении заинтересована власть, это совсем другое. Звонят не судье. Как правило, звонят председателю суда. Председатель-то должен понимать, как надо судить, но вообще - звонят, и объясняют: «Вы понимаете, у кого на контроле дело?». Ну, тут всё сразу на свои места и встаёт. Хоть по закону судья назначается жребием, однако на самом деле у председателя есть механизмы назначить правильного судью на важное дело. Происходит это через отговорки, типа, один загружен, другой занят, третий только что пришел, но есть есть проверенный и надёжный Иван Иваныч. Этот не подведёт. Поэтому политические дела часто попадают к судьям, которые на должном счету у начальства. Кроме того, опытный Иван Иваныч спрашивает у председателя: «А что с этим делом? Как оно?» Ведь далеко не по каждому делу у председателя есть позиция, просто умный судья Иван Иваныч понимает, где минное поле. И все остальные судьи ему завидуют. Потому что это способ сделать отличную карьеру. И тут  Иван Иваныч уже напрочь забывает меру, которой он станет мерить. Для него все эти цифры - 16 лет, 22 года - ничего не значат. Просто звук. Он не может представить себя на месте тех, кто будет сидеть двадцатку, да и понять не хочет, что это значит для человека. Помню, как мои ученицы - уже судьи, - встречали меня в Симоновском суде. Они стояли и курили возле здания суда. Радостно меня приветствовали и начали щебетать: только что одна из них присудила 13 лет, другая - 11 лет… Им было весело, они просто выполнили свою работу. Понимаете? Они были счастливы и хвастались этим, Иван Петрович! Так, наверно, радовались в Европе и Англии, когда людям отрубали там головы или четвертовали на площади. Что-то сбилось в ДНК в нашем новом поколении. Они так теперь самовыражаются. Через меру  наказания и своё крутое судебное решение. Это какой-то эпатаж и ужас. Так уж вышло, что сегодня профессионально деформированные судьи не воспринимают подсудимых как равных себе. Это вроде как «братья наши меньшие», или даже клопы, или тараканы, которых раздавить хочется.
- А судью можно выгнать, если он такой испорченный? Жалобу там, какую-нибудь подать?
- Ха! – улыбнулся Игорь Сергеевич. – По просьбе трудящихся практически невозможно, Иван Петрович. Это такая крепость, что дустом не возьмёшь. Чаще всего судью гонят на мыло сами же судьи. Говорят, например: «У всех 99% приговоров, а у тебя - 97,3%. Плохо работаешь, дорогой», и затем этот вопрос решается на квалификационной коллегии. Представление пишет председатель суда. Квалификационная коллегия в реальности не является независимой, скажу я вам по секрету, уважаемый Иван Петрович. Она подобрана самим же председателем на две трети. Треть - представители общественности, которая та ещё «общественность»: герои войн, бывшие силовики и прочие умельцы. Но самый весомый участник, это представитель президента, от которого очень многое зависит. Тут отбояриться уже никак не выйдет. Соберутся, зачитают, что ты умалил авторитет судебной власти, добавят ещё что-то плохое, что ты ранее напортачил, и прекратят все твои полномочия - и всё, баста. Гуляй, Вася. Я восстановился оба раза. В первый раз меня восстановил Верховный суд, во второй раз - Высшая квалификационная коллегия судей. И теперь, после второго раза, думаю, подавать в отставку, потому что тут и ежу понятно, что работать мне уже не дадут. Не вписался я в эту систему, Иван Петрович.
- Так вот что у вас за повод сегодня, Игорь Сергеевич. Понимаю. Тяжко вам сейчас на душе.
- Да уж. Сколько верёвочке ни виться, а конец всегда будет. Не по своему характеру я профессию выбрал, Иван Петрович. Не моя это колея.
- Да разве ж угадаешь, к чему сердце стремится будет? Например, через год или пять лет? Поначалу оно, конечно, хочется этого, а потом раз, и того, уже не хочется.
- Я рисовать хотел, - ответил Игорь Сергеевич. – Любил я в детстве рисовать. Меня даже мама хотела в художественную школу отдать, так здорова у меня рисовать получалось. Но отец запретил, сказал, что этим я не прокормлюсь в жизни. И он был прав. Парочку я таких художников посадил. Дашь им условный срок, а они опять чего-нибудь в магазине свистнут. Жалко, но закон есть закон.
- Что же они работать не пошли?
- А кем? Они же люди творческие… свободные, понимаете ли, бездельники и лоботрясы, - как приговор огласил Игорь Сергеевич.
Иван Петрович отчего-то передёрнулся и тут же решил сменить тему.
- А почему у нас нехороших судей в тюрьму никогда не сажают, Игорь Сергеевич? Почему бы, например, за незаконное решение наказывать той же мерой, которую он незаконно, к примеру, применил к осужденному. Ведь сколько людей посадили ни за что!
- Было бы очень, очень забавно на это посмотреть. Но не будет этого, дорогой мой Иван Петрович, никогда и ни при каких обстоятельствах. Потому что суды в таком случае надо будет закрыть раз и навсегда, ибо от ошибок и коррупции никто не застрахован. К тому же своих судьи не сдают, и сдавать никогда не будут. Высшая квалификационная коллегия судей никогда не даст разрешения на арест и привлечение к уголовной ответственности судьи даже самому Бастрыкину. Это подтверждённый факт. Они не смогут посадить даже судью в отставке, если тот по случайности задавит маленькую девочку или по-пьяни кого-нибудь изнасилует. А без такого разрешения привлечь к ответственности никак нельзя: сразу дадут по рукам и уголовное преследование прекратят. Это высшая каста кшатриев и браминов, Иван Петрович, и всё то дерьмо, что порой случается с судьями – решается тихо, мирно и между собой. Никаких тюрем и колоний им не будет.
- А как же девочка? – возмутился Иван Петрович.
- Никак.
- Как никак?
- А вот так, - Игорь Сергеевич налил и выпил. – Дело закрыто.
Иван Петрович поглядел в стакан и тоже выпил.
- Получается, простые люди не в счёт? – закусивши, спросил Иван Петрович.
- А когда они были в счёт? – улыбнулся Игорь Сергеевич. – Вы ведь, дорогой Иван Петрович, тоже не из простых, вам-то какое дело до этих людей?
- Мне их, если честно, жалко. Вот, прямо, как вам жалко, Игорь Сергеевич. Они же не виноваты, что они простые. Да и я не виноват, что я не простой.
- А кто виноват?
- Что?
- Кто виноват, я спрашиваю? Природа, система, бог, может быть? Кого винить в этом?
- Бабочку.
- ???
- Ну, знаете, наверное, про эффект бабочки? Там мужик на бабочку наступил, и всё полетело вверх тормашками.
- Не понял аллегории.
- От этой сраной бабочки пошла целая череда событий и изменений во времени и пространстве. В итоге мы докатились до того, что судьи стали профессиональными автоматами. То есть справедливость для судьи стала не мерой наказания, а соблюдением формы. Вот если бы в начале времён раздавили не бабочку, а человека, тогда бы ничего такого криминального сегодня бы не случилось.
Игорь Сергеевич подумал немного и рассмеялся.
- Оригинальный подход, - наливая в стаканы, смеялся Игорь Сергеевич.
Они выпили.
- А знаете, Иван Петрович, у моей давней знакомой, кстати, тоже судья, есть собака. И она – вор. Вечно таскает в дом различные вещи, стыренные у соседей по даче. И как только эта бедная женщина не пыталась отучить псину - абсолютно ничего не помогает. Мы все так смеялись, говоря ей: «Так посади свою «преступницу», ты ж судья или где?». Ха-ха-ха! Так она сетовала, что сучка не кобель, а то бы яйца ему отрезала, ха-ха-ха! Видать и тут ваша бабочка постаралась, ха-ха-ха!
- Ха-ха, так и есть, - смеялся и Иван Петрович. – Хорошо, что собака, а не сын ворюга.
Игорь Сергеевич поперхнулся и затих.
- Вообще-то, сын у неё мэр, - сказал он.
- У-у, как всё запущено, - и они оба заржали во всю глотку.

Они доели шашлык, и допили виски в тишине, нарушаемой лишь стрекотом сверчков и далеким лаем собак. Звезды на небе сияли ярче, словно слушая их разговор. Иван Петрович чувствовал, что этот вечер изменил его представление о своем соседе. Игорь Сергеевич, судья, человек с таким важным и, казалось бы, непоколебимым положением, оказался таким же уязвимым и ищущим, как и любой другой человек. И этот шашлык под звездами, этот неожиданный разговор, стал для них не просто ужином, а мостом, перекинутым между двумя такими разными мирами.