Временная превратность бытия

Милостивые государи и сударыни, неутомимые счетоводы мироздания,
с утра до ночи стучащие по клавишам,
словно от этого зависит вращение небесных сфер.
Вы - несомненные знатоки игры "ЧТО, ГДЕ, КОГДА".
Особенно "КОГДА". Когда всё (в смысле, совсем ВСЁ) началось?
Одни из вас с победным видом выкладывают:
тринадцать миллиардов семьсот миллионов лет назад —
проверено, выверено, телескоп не подводит.
Другие, не менее воинственно заявляют:
семь тысяч пятьсот, ибо так считали в Царьграде, и хватит умничать.
И пошло-поехало: ссылки, скриншоты, взаимные уличения, оскорбления...
Шум — как на базаре, только вместо капусты торгуют вечностью.

А я вот сижу, старый человек, занесённый в этот балаган течением,
коего не заказывал, и думаю, глядючи на вас:
До чего же вы падки на простые числа без всякого смысла.
Лишь бы побольше нулей — и уже кажется, что держишь истину за бороду.
Извольте, однако, на минуту отложить линейки.
Я не стану приводить святых в свидетели —
они сами по себе, а я к ним не в приставки.
Скажу только: Время не предшествует миру.
Нет никакого «до», сколько ни щурьтесь.
Спрашивать, чем Бог занимался до творения, —
это примерно как выяснять, какого цвета тишина или где хранится вчерашний ветер.
Это уровень, где ваши часы просто не заведены.

Дальше — пожалуйста, считайте сколько угодно.
Космос терпелив.
Он позволит вам мерить себя расширением, фоновым шорохом, распадом частиц.
Тринадцать с хвостиком миллиардов?
Прекрасно. Добротный инструмент, годится.
Но не надо делать из линейки откровение —
она всё-таки для измерений, а не для поклонения.
Теперь про ваши «семь тысяч пятьсот».
Вы ведь, если честно, спорите не о камнях и не о звёздах.
Вы спорите о точке отсчёта человеческого разговора с миром.
Византийцы начинали с Адама, вы — с Рождества, кто-то ещё — с Большого взрыва.
Смысл один: Где начинается история,
в которой человеку вдруг стало важно не только «сколько», но и «зачем».
Всё остальное — маскарад цифр.

Я видел, как двое из вас, вполне взрослые люди, чуть не до крови сошлись
из-за одного лишь древнего, короткого слова «йом».
Что это? - День, эпоха, эон?
Как будто, разобравшись с этим, можно выписать Вселенной штраф.
А ведь если кому-то и верить —
так тому, кто сказал, что день как тысяча лет, и тысяча лет как день.
Но я-то что?
Я просто смотрю, как вы синхронизируете часы там, где расписаний не существует.

Были, впрочем, и остроумцы.
Помню, молодой был — читал про англичанина,
который предложил считать, что мир создан сразу «с историей»:
с годовыми кольцами, с окаменелостями, с пупком у Адама —
чтобы всё выглядело убедительно.
Ход изящный.
Тогда мне показалось — а я думал, что умнею, — что это дешёвый детектив.
Бог, подбрасывающий улики, чтобы сбить следствие.
Потом я повзрослел и понял:
Идею эту нельзя ни доказать, ни опровергнуть.
А значит, спор о ней — просто способ не заметить,
что ты один в комнате, и тишина давит на уши.

А вы уже зовёте на помощь в свидетели Камю.
Хороший писатель. Но он сказал вещь неприятную:
Абсурд рождается там, где жажда ясности натыкается на молчание мира.
Вот и всё.
Ваши миллиарды и тысячи — не ответы.
Это разные формы этого молчания, которые вы пытаетесь перекричать.
И я, признаться, тоже кричал...
Просто голос у меня уже не тот.
Можно, конечно, пойти дальше и объявить время иллюзией —
тогда обе цифры аккуратно рассыплются, как декорации.
Можно назвать творение метафорой — тогда «как» уступит место «зачем».
Можно честно признать, что причинность у нас работает с перебоями,
и что «после» вовсе не гарантирует «вследствие»,
как ни крути вы свои любимые парадоксы.

Но куда труднее (и потому реже) признать,
что я сам не знаю, на каком языке говорю.
Когда говорю «тринадцать миллиардов» — я верю?
Когда говорю «семь тысяч» — я знаю?
Наука объясняет, как устроено.
Вера — зачем терпеть.
Это удобное разделение, и я бы с удовольствием в него уверовал.
Только вот беда:
Когда смотришь в окно ночью, языки смешиваются.
И ты понимаешь, что «восемь минут света» —
это тоже не знание, а способ не сойти с ума от бесконечности.

Впрочем, не смею мешать.
Стучите дальше, господа спорщики.
А я пойду заварю чай.
Там, в окне, свет идёт ко мне восемь минут от Солнца,
которому — четыре с половиной миллиарда лет. Или семь тысяч...
Или столько, сколько я успеваю допить чай, пока он не остынет.
Всё это — чай, свет, ваши препирательства — как-то умещается в одном мгновении.
А уж чьим временем это мгновение измерять...
Я иногда думаю, что оно измеряет нас.
И молчит — как мир, который вы пытаетесь перекричать.
Я молчу вместе с ним.
Не потому что мудр. Потому что я просто устал.
И это, пожалуй, единственное, что я знаю наверняка.