Беседы с Сартром об выборе и обстоятельствах

- Знаете… - сказал я, - иногда кажется, особенно, почему-то, читая Юнга, что всё уже предопределено. Как будто ты просто выполняешь чей-то сценарий. Пусть даже этот сценарий заложен в ДНК.
Жан-Поль усмехнулся:

— Это удобная мысль. Она снимает ответственность. Но, к сожалению — или к счастью — это иллюзия.
- Согласен, но ведь есть обстоятельства, среда, прошлое, общественные ограничения… Разве не так? – Возразил я.

- Обстоятельства — да. Но они не определяют вас. Они лишь материал. Вы — тот, кто решает, что с ними делать, - ответил он, закуривая очередную сигарету.
Он сделал паузу и после пары затяжек, стряхнув пепел, затем добавил, как бы между прочим:

- Человек обречён быть свободным. Вы не выбираете родиться вам или нет, но всё остальное… уже полностью ложится на вас.
- Звучит красиво, но при этом и как-то тяжеловато, - ответил я с лёгкой иронией, - Получается, что нельзя ни на что сослаться? Мне-то это не нужно, но в массе люди всегда ищут каких-то оправданий, разве не так?
- Ну нет, ссылаться на обстоятельства можно, конечно. Люди делают это постоянно. Я называю это «дурной верой». Это когда вы притворяетесь, что вы — не вы, а просто некая роль, навязанная обществом или теми же обстоятельствами.
- Любопытно. Можете привести какой-то пример? - мне и вправду стало интересно, что он имеет в виду.

- Ну вот, скажем, когда человек говорит: «Я просто программист, от меня ничего не зависит». Это попытка спрятаться за функцией.
Я улыбнулся, поскольку было очевидно, что это - камень в мой огород.
- Следовательно, если я лишь говорю, что пишу код… но на самом деле, я пытаюсь понять мир. Какую-то из его граней, скажем так…

Жан-Поль снова стряхнул пепел и внимательно на меня посмотрел:
- Что ж... В этом случае, вы окажетесь уже на шаг ближе к своей подлинности.
Я промолчал. За окном кафе лил дождь, струи текли по стеклу. Мимо проехала машина, и на повороте свет на секунду осветил нас и затем скользнув по столу, снова растворился в дожде... 

Я отпил уже немного остывшее кофе и снова спросил:
- А смысл? Есть ли он вообще… или мы его все-таки просто придумываем?
- Тут все упирается в слова, спокойно ответил он. -  Мы его не то, чтобы придумываем, мы его создаём. Всякий раз, когда делаем какой-то выбор.
- Понятно, но что, если при этом я ошибусь в этом самом выборе?
- Несомненно! Вы обязательно ошибётесь! И н ераз! - он улыбнулся впервые, почти тепло, и тотчас добавил, - Но даже ошибка — это ведь тоже ваш выбор. А значит — ваша жизнь.

- Да, но… существует немало тех, кто полагает, будто никакого выбора нет вовсе. И этот тезис также недоказуем, как и тезис о наличие свободы выбирать, – ответил я.
Жан Поль усмехнулся:
- Понимаете, если свободы выбора не существует, то все вообще теряет смысл, и говорить тогда более не о чем. Но он все-таки есть. Чем, например, по-вашему, отличаются люди от животных? – спросил он.

- Мало ли? Абстрактное мышление, магическое мышление, куда относится и способность создавать символы, искусство, наконец… – ответил я.
 
- Верно! А еще?
- Много всякого, но, я полагаю, что это уже будут производные, от того, что уже назвал, - ответил я вполне уверенно.
- Нет, есть все-таки кое-что еще… Хотите скажу? – спросил он, и лукаво улыбаясь, отпил свое кофе.
- Конечно, - ответил я.
 
- Главным отличием, на мой взгляд, является то, что человек может покончить жизнь самоубийством! Понимаете? Это против всех правил природы! Животные же все без исключения живут именно в русле природных законов.
- Не знаю… - ответил я, - самоубийство – это результат глубокого отчаяния, поломка психики, если хотите. Много ли свободы у автомобиля, у которого отказали тормоза? И потом… киты ведь тоже иногда выбрасываются на берег, и никто не знает почему?

- Интересно. Насчет китов я что-то слышал, но не углублялся, а надо бы…Что ж… однако, аналогия с неисправными тормозами любопытная, надо подумать, - кивнул Сартр, - Но я все-таки убежден в том, что настоящая свобода чаще начинается по ту сторону отчаяния, так сказать. Человек отказывается плыть по течению, словно дохлая рыба, только тогда, когда обстоятельства тяжелые, или даже невыносимые, но лишь настолько, что пока еще не достигают пределов прочности.

- Не знаю… - снова сказал я, - Мне кажется, что такие обстоятельства мало чему способствуют. Они лишь оставляют шрамы или даже дыры в душе!
- Согласен, - ответил Сартр, - Но, говоря о «дырах» в душе… Я бы сказал так: у любого человека в душе дыра размером с Бога, и каждый заполняет её, как может, делая те или иные выборы, предлагаемые жизнью… Вот и получается, что мы – и есть те самые выборы, которые делаем… Да и бог внутри – это, по сути, совокупность обретенных смыслов собственного бытия.

- Другими словами, как я вас понял, все зависит от мыслительных способностей, так сказать... У умного больше шансов сделать правильный выбор, чем у глупого. Добрый, как правило, делает правильный выбор, а злой – наоборот. Так или нет?

- Нет, конечно. Во-первых, умные люди не бывают злыми, злость предполагает ограниченность.
- Ах, да… Моцарт мне как-то сказал, что гений и злодейство не совместны, - съехидничал я.

— Это вам сказал не Моцарт, а Пушкин! – парировал Сартр, - Но не в этом дело. Зло примитивно во всех своих проявлениях. У меня нет ни одно примера зла «возвышенного»!
- А Де Сад? – спросил я.
- Вы серьезно? Сколь высоким слогом вы бы не описывали мерзость, она мерзостью так и останется.
- Я согласен, - ответил я и даже поднял ладони в знак абсолютного согласия, - просто хотелось услышать ваше мнение на этот счет.

- Нет, тут я абсолютно уверен! – заявил Сартр, - Более того, я готов назвать еще одно безусловное отличие человека от животных.
- Интересно, - ответил я, - и что же это?
- Эмпатия. – ответил он, - Нет я знаю, что высшие животные иногда горюют, когда их сородичам плохо. Но я о другом. Для того, чтобы сочувствовать чужому страданию, достаточно быть человеком, но для того, чтобы сочувствовать чужой радости, нужно быть ангелом… А вот ангелов среди животных вроде бы нет… Хотя, надо признать, что многие из животных, были бы достойны перехода в такое состояние гораздо больше иных людей. Я это впервые почувствовал, когда умерла моя собака.