Накануне Рождества...

Заснеженный курорт Бад-Брамбаха замер в ленивом оцепенении трех часов пополудни. За окном расстилался безупречно белый, хрустящий ковер, по которому неспешно прогуливались редкие европейцы с масками на подбородках, уже не так твёрдо уверенные, что рождественский гусь и хорошая медицина гарантируют человеку бессмертие.
В комнате густо пахло лекарствами, сухими травами и душным печным теплом. На столе сиротливо стоял недопитый стакан остывшего чая. Антон полулежал в кресле, укрыв свои ноги пледом. Лицо его казалось почти прозрачным, но глаза из-под стекол очков смотрели все так же лукаво и внимательно, словно он продолжал записывать что-то в свою невидимую книжку.
Ольга поправила подушку с той преувеличенной, искусственной бодростью, которая всегда выдает тайный страх.
— Доктор Швёрер говорит, что сатурация уже лучше, — сказала она, стараясь не смотреть на его тонкие бледные пальцы. — Тебе нужно больше спать. А как снимут карантин мы обязательно поедем в Крым. Я куплю тебе новое белое пальто, и мы будем сидеть на веранде в Гурзуфе и пить чай с абрикосовым вареньем...
Антон улыбнулся уголками губ, вспомнив, как старое он залил красным вином.
— Там сейчас хорошо, — его голос звучал тихо, с трудом пробиваясь сквозь одышку. — А здесь... здесь всё так приторно правильно, что даже умереть прилично не дадут. Однажды видел на аллее солидного немца моих лет. Он шёл, опираясь на трость, и так важно рассуждал о своей печени, что я не смог расхохотаться... Пожалуй, напишу новый рассказ и назову его «Ливер»…
Наступила долгая, глубокая пауза. Со стороны гостиницы доносились глухие звуки предпраздничного духового оркестра — музыка была веселой, пошлой и оттого невпопад жестокой. В этот момент Антону показалось, что дышать в четырех стенах стало совершенно нечем. Не говоря ни слова, ведомый каким-то внезапным, лихорадочным упрямством, он поднялся. Ольга попыталась удержать его, но он лишь слабо отмахнулся и, как был, в домашних тапочках и халате, вышел на заснеженную веранду, а оттуда — прямо в зимний сад.
Морозный воздух мгновенно обжёг легкие, но принёс странное облегчение. Снег мягко проминался под ногами. Антон шёл вдоль заиндевевших кустов, пока не остановился у старой скамейки, возле которой возвышался ровный пушистый сугроб. Он точно помнил: вчера, спасаясь от удушливой заботы доктора и жены, он тайно спрятал здесь, в самой глубине снежной толщи, бутылку шампанского. Как-никак, а скоро праздник.
Замерзающие пальцы быстро разгребли рыхлый снег. Бутылка оказалась ледяной, но к счастью не замерзшей внутри. Нарушая все медицинские инструкции и приличия, Антон с сухим хлопком выбил пробку. Он припал к горлышку и стал пить — жадно, большими глотками, чувствуя, как покалывающие ледяные пузырьки обжигают горло, а внутри разливается забытое, пьянящее тепло уходящей жизни.
Ольга, запыхавшаяся и испуганная, наконец добежала до него, кутаясь в шаль. Она хотела закричать, отобрать бутылку, но замерла, пораженная его лицом. Антон уже не смотрел на неё. Его рука поднялась и указала куда-то вверх, в сумеречное зимнее небо.
— Смотри... Посмотри туда, — прошептал он, и в его голосе промелькнуло чистое, детское удивление.
Та вгляделась в вышину, но ничего не поняла:
— Что там?
— Там, в небе... — Антон говорил совсем тихо. — Облако, похожее на рояль.
Он медленно опустился на заснеженную скамейку, бутылка мягко выскользнула из его рук в сугроб. Глаза его закрылись, а на губах замерла умиротворенная улыбка человека, который наконец-то вышел из своего земного футляра и разгадал главную тайну «А что там дальше». Пока высоко в небе, в сгущающихся рождественских сумерках, медленно таяло облако-рояль, унося с собой несыгранную мелодию небесного маэстро…