Глава 14

О, отпусти меня скорей,
Прошу тебя, сеньор;
Дочь короля сегодня ждет,
И я поеду с ней;
Я и она, помчимся мы
На берег дальний тот,
где на причале мой корабль,
нас он от всех спасёт.
     Певец сидел на огромном широком камне, что лежал на других высоких перпендикулярных камнях, образуя нечто вроде навеса, к которому вела тропа, ограниченная с обеих сторон прямыми узкими колоннами, грубыми и неправильной формы. Много труда потребовалось, чтобы взгромоздить массивный каменный стол на поддерживающие его опоры – останки той эпохи, когда они были единственными архитектурными сооружениями, единственными национальными памятниками; когда дикие предки в львиных шкурах, с каменным оружием, ведомые жрецами-друидами в белых одеждах, торжественно приходили сюда и оставляли венки из омелы у этого Храма Смерти, чтобы почтить память своих героев.
      Да и сама песня, которую распевал Шорхэм, сидя на камне, была древней балладой о том, кто, добыв омелу с алтаря друидов, уносит прочь свою невесту морем ли, сушей ли, сопутствуемый удачей; и для невесты этот morgen-gifn* будет верным свидетельством грядущего блаженства брачных уз.
     День угасал, отдельные алые лепестки ещё падали с розы заката. На море не было даже ряби; оно было сплошной серебряной гладью, далеко на горизонте переходящей в сияющее безмолвие расплавленного свинца. Прилив стоял высоко, и неровная линия скал Бан-де-Виоле на юге и Корбьер на западе почти полностью исчезли.
     Под возвышением, на котором беззаботно распевал голосистый юнец, тропка бежала через поля к основному тракту. По тропке медленно шли мужчина и женщина. Их окружал мирный, почти сонный пейзаж, а в их жизни только что свершилось великое событие – в одно и то же время торжество природы и главное приключение жизни: они сочетались браком в приходской церкви Святого Михаила, что стояла неподалёку. Когда послышался голос Шорхэма со склона долины, они взглянули на него, затем скрылись из виду.
     Но голос всё ещё был слышен, и мужчина взглянул на девушку и повторил:
О, отпусти меня скорей,
Прошу тебя, сеньор.
     Девушка ответила на его взгляд нежным и преданным взглядом.
- У меня нет веточки омелы из часовни Святого Георгия, но я дам тебе – наклонись, Филип, - тихо сказала она, - поцелуй, мой первый поцелуй мужчине.
    Он склонился к ней. Она поцеловала его в лоб, потом в губы.
- Джильда, жена! – сказал Филип и привлёк её к груди.
- Мой Филип! – тихо отозвалась она.
- Ты не назовёшь меня своим мужем?
     Она застенчиво сделала так, как он просил, голос её был еле слышен, как шелест травы. Ей было только семнадцать лет.
     Вскоре она взглянула на него растерянно и с тревогой, хотя по-прежнему нежно.
- Филип, - сказала она, - что будем мы думать об этом дне через год? Ах, не хмурься! Ты смотришь на всё не так, как я. Для тебя важно сегодня. Для меня – завтра. Не то чтобы я боялась. Но меня одолевают мысли о том, что будет, что может произойти. Если я не поделюсь ими с тобой, я буду несчастна. Я хочу всегда делиться с тобой всем, что происходит в моей жизни.
- Ну конечно! – сказал он, не вполне понимая её, ибо мысли его всегда были более практичные. Он наслаждался красотой девушки, её совершенным обликом, её непохожестью ни на кого. Но он не мог постичь более тонких, глубоких сторон её натуры, её мятущуюся душу, которая искала и всё не могла найти ответы на свои вопросы, и никогда не удовлетворялась банальными объяснениями, которые вполне удовлетворяли большинство людей. Поймёт ли он когда-нибудь? Искренность её была такова, что она никогда не обманывалась сама, не притворялась и не прощала притворства в других. Она страстно желала проникнуть в суть вещей, заглянуть за край ограды.
- Конечно, - продолжал Филип, - ты должна рассказывать мне всё, я всё пойму. Что до сегодняшнего дня и того, что мы будем думать о нём через год, так естественнее всего предположить, что для нас он станет лучшим днём нашей жизни. Разве не так, Джильда? – он улыбнулся и потрогал её блестящие волосы. – Зло не может произойти из добра. А мы сегодня совершили добро, уж это вернее верного! Да, смотри на меня так, как смотришь сейчас!
- Ты счастлив, Филип? Очень-очень счастлив? – медленно проговорила она.
- Я совершенно счастлив, - ответил он.
    Он, действительно, выглядел счастливым, его лицо красноречиво говорило об этом.
- И ты уверен, что мы поступили правильно, Филип? – настаивала она.
- Конечно, конечно! Мы распорядились своей судьбой с честью. Мы любим друг друга, поэтому мы поженились, как и все другие люди. Что тут может быть не так? Мы не сказали об этом никому, потому что пару месяцев этого лучше не делать. Священник не обвенчал бы нас, если бы что-то было не так.
- О нет! Дело не в том, что подумает священник, а в том, что думаем мы сами. Если ты говоришь, что это хорошо, то и я буду в это верить. Ведь ты же не захочешь, чтобы на совести твоей жены лежало тёмное пятно? То, что хорошо и правильно для тебя, должно быть таким же для меня.
    На мгновенье он стал серьёзным. Её слова заставили его задуматься.
- Если бы твоя мать была жива, - наконец сказал он, - то она, конечно, имела бы право знать. Но твоему дедушке знать не обязательно. Он не сможет хранить секрет и разболтает. Но мы женаты по закону. У нас был свидетель – Шорхэм, - он указал на кромлех** друидов, где восседал молодой человек, - и касается это только нас с тобой.
- Но что если что-нибудь случится за эти два месяца, и ты не вернёшься, Филип!
- Моя драгоценная Джильда, - сказал он, беря её руки в свои и смеясь по-мальчишески весело, - тогда ты объявишь всем о нашем браке. Шорхэм и священник – твои свидетели. Кроме того, есть свидетельство о браке, которое мистер Доу отдаст тебе завтра. А ещё есть запись в приходской книге! Так что, мой маленький Фома неверующий, всё по закону – мирскому и божескому.  Ну же, развеселись! Пусть этот час будет самым счастливым часом нашей жизни!
- Как я могу развеселиться, Филип, если мы расстаёмся сейчас, и я не увижу тебя два долгих месяца?
- Разве нельзя мне придти к тебе на минутку завтра утром перед отплытием?
- Нет, нет, нет! нельзя! Вспомни, ты обещал, что не увидишь меня снова до возвращения из Портсмута. Ты уже частично нарушил обещание, потому что мы женаты уже полчаса, а ты всё ещё со мной.
- А может мы женаты уже тысячу лет, я не знаю! – ответил он, притягивая её к себе. – Пока что это всё ещё лишь мечта или сон!
- Ты должен уйти. Держи своё слово. Не нарушай первое же обещание, что ты дал мне!
    Она упрекнула его мягко, ибо взгляд его был полон обожания, и она не могла быть строга с ним.
- Ухожу, - сказал он. – Вернёмся в город разными путями, я – по дороге, ты – по берегу. Никто нас не увидит и …
- Филип, - вдруг спросила Джильда, - ведь это ничего, что мы поженились без оглашения***?
Он снова рассмеялся беззаботным мальчишеским смехом.
- Конечно, ничего, моя недоверчивая фея, - сказал он. – Не волнуйся из-за пустяков. Обещай, что не будешь волноваться. Обещаешь?
    Её глаза с любовью задержались на его лице, и помедлив, она сказала:
- Да, Филип, я больше не буду беспокоиться и спрашивать. Я буду только верить, что всё хорошо. Скажи мне «до свиданья», Филип. Я счастлива сейчас … но если ты ещё промедлишь … ах! пожалуйста, пожалуйста, уходи, Филип!
     Через минуту Филип и Шорхэм уже шли по дороге, помахав ей на прощанье.
     Она вернулась к кромлеху друидов и оттуда смотрела им вслед, пока они не скрылись из виду.
     Её взгляд блуждал по морскому простору. Как огромно море, какое оно таинственное, вселяющее одновременно восхищение и благоговение! Сейчас строй её души не совпадал с покоем водной глади. Бывали времена, когда она чувствовала себя частицей этой стихии, которая словно поглощала её, окутывала собой, пронизывала насквозь. Теперь было по-другому. Тайна и миллион событий жизни скрывались в далёком серебряном мареве. Её разум словно парил над краем моря. Все было неясным, неопределённым. Она была слишком взволнована, чтобы мыслить ясно; жизнь и само существование представляли собой смутное беспредельное ощущение, частью восторг, частью страх. Все очертания дрожали и расплывались. Эта тайна не была тёмным облаком – она была трепещущим мерцающим туманом – и что-то веяло на неё, заставляя сердце биться чаще, лёгкие радостно и вольно расширяться. В ней росло новое осознание; она словно смотрела в зеркало и видела в нём свою жизнь в новом свете.
     Много раз она и её мать сидели вместе на берегу залива Сент-Обен, и она смотрела туда, где паруса трепетали как крылья беспокойных горлиц. Где-то невдалеке, как будто из-под земли, нарастало пение пилы и перед её взором мелькало белыми всполохами тесло, придающее форму балкам, что выстраивались, словно кости скелета благородного корабля, покрывались деревянной плотью, опутывались железными венами; высокие мачты трепетали, когда рабочие поднимали их на шкивах, распевая обрывки каких-то песен на местном диалекте. Она не один раз видела, как корабль спускали на воду, и каждый раз её пронзала странная дрожь радости и боли. Вода принимала грациозное судно, ветер надувал паруса, и ей казалось, что это корабль её надежд скользит средь рифов в открытое море. Что привезёт ей её корабль? С чем он вернётся? Вернётся ли он?
     Книги, полные приключений, поэзии, истории, древних легенд, которые они читали с матерью, отточили её ум, развили интуицию, сделали её характер восприимчивым, а сердце – беспокойным. Каких-каких только чувств не таилось в ней!  Она любила всё – дом и долг, песни и веселье, дерзость и сострадание к ближним, небо, море, воздух, фруктовые сады, запах земли, домашних животных, и все происшествия - комические, трагические или банальные – человеческой жизни.
     Как прекрасна любовь! Как удивительно, что столько любящих пришли и ушли; сколько сказано слов! и ни одно из них не в силах передать другому то, что действительно чувствуешь. Варвары, что воздвигли те самые камни, на которых она сидит, ведь они тоже любили и ненавидели, и где всё то, ради чего они дерзали и страдали – где? И кто скажет теперь, что чувствовали они?
     Она осознала острую боль жизни, всеобщую агонию, мучительную попытку говорить, выражать; и то, что даже самые мудрые и одарённые, пытаясь выразить то, что чувствуют, в камне, в звуке, в цвете, в слове, бессильны сделать это… Но жить так хорошо! Она будет молиться, чтобы ей открылось хотя  бы что-то из великой тайны жизни, и Филип – её Филип - поможет ей найти откровение.
     Её Филип!  Её сердце вдруг подпрыгнуло, потому что она вспомнила, что стала его женой. Её имя теперь не Джильда Ландресс де Ландресс, а Джильда д’Авранш. Она ушла от своих людей к другим; она изменилась. Началась новая жизнь.
     Она встала, медленно приблизилась к морю и пошла по песку в город.
     Вдруг вдали тихо и медленно возник на фоне неба огромный корабль, с новыми парусами, красивым белым корпусом, грациозными обводами. Она прикрыла глаза рукой от солнца, чтобы лучше разглядеть его.
     «Да ведь сегодня должны были спускать на воду корабль мэтра Ранульфа», - вспомнила она и остановилась. «Бедный-бедный Ро!» Она знала, что он любит её. Где он был всё это время? Последний раз она видела его несколько недель назад, на Экрео. 

Примечания переводчика:

* morgen-gifn [нем.] – утренний дар; имеется в виду омела
**кромлех - древнее сооружение позднего неолита или раннего бронзового века, представляющее собой несколько поставленных вертикально в землю продолговатых камней, образующих одну или несколько концентрических окружностей
***оглашение - оглашение перед свадьбой (венчанием) в церковной традиции, публичное объявление о намерении пары вступить в брак; его главная цель — дать возможность всем членам прихода узнать о намерении жениха и невесты и при наличии препятствий заявить об этом священнику