Новый год Рождество Волшебство

  Метель, бушевавшая с утра, утихла, будто приближающийся праздник
ее убаюкал. Теперь мир за окном стал похож на хрустальный снежный шар:
безмолвный, чуточку волшебный и прекрасный в своей зимней чистоте.
  Снежные хлопья медленно опускались, словно плывя в густой синеве сумерек,
и, подхваченные светом фонарей, изредка сверкали между проходящих мимо
людей. Я часто задумываюсь о том, куда спешат эти прохожие, о чем они
думают или кто ждет их дома… мысль, что у каждого из них своя длинная
история жизни, заставляет меня замечтаться, будто открывая предо мной
двери в их воспоминания и души.
  Но мои размышления прерывает сладкий яблочный аромат, исходящий
от только что испеченного бабушкиного пирога. Она ставит его остывать на
стол и достает с балкона наш старинный чемодан, от которого разносится
запах мороза. Того самого мороза из детства.
  В этом чемодане хранятся самые радостные воспоминания, мечты, и,
конечно, рождественское волшебство. Знаете почему? А все потому, что он
сверху донизу наполнен елочными игрушками, гирляндами и украшениями.
  Маленькой, я любила представлять, что это самый настоящий сундук
с сокровищами. А ведь так оно и есть. Внутри лежали не просто игрушки, а
целая память.
  Мы подошли ближе к нашей гордой, пушистой елочке и стали
доставать из чемодана разные украшения: совсем новые блестящие шары и
бусы, стеклянные купола и капли с чуть потускневшей от времени серебряной
росписью, фигурку зайца на слегка ржавой прищепке и многие другие. Я взяла
в руки стеклянного снегиря и стала разглядывать его аккуратные изгибы
крыльев, свет, отражавшийся в его черных глазках-бусинках и веревочку,
сплетенную в косичку из старых ниток.
  — Эту птичку мне подарили перед Новым годом мои родители. Мне
еще было около семи лет тогда. У него еще была пара когда-то, но за столько
лет сохранился только он один, — стала рассказывать мне бабушка, присев
на кресло рядом с чемоданом. Ее голос наполнился особой теплотой.
  — А что в этой коробочке? Мы, кажется, ее еще не открывали? — я
указала на небольшую потрепанную коробку, торчащую из-под гирлянд.
  — А в ней кое-что особенное… — она осторожно взяла ее в руки,
открыла и подозвала меня к себе ближе. Я тут же села рядом и вслух удивилась
увиденному:
  — Старая газета? Что же в ней особенного?
  — Посмотри внимательнее, посмотри… — бабушка протянула мне
один из свертков газеты, и я начала его разворачивать.
  Шелест бумаги и мое любопытство заполнили комнату. Мерцание
гирлянды отражалось в темном окне, словно в зеркале, на котором медленно
появлялись морозные узоры.
  — Ух ты! — вздохнула я, держа в руках самодельную потрепанную
куклу.
  Казалось, будто в моих руках — целая жизнь, которая вот-вот
рассыплется от любого неосторожного движения.
  — Эту куколку делала твоя прабабушка во время войны для своих
сестренок. Тогда игрушек совсем не было, и люди что только ни придумывали,
чтобы хотя бы немного порадовать своих детей. Вот и она тоже: нашла где-то
узорчатые ткани, прочные нитки и сделала из этого всего таких вот куколок,
— она достала следующий сверток и быстрым движением вынула из него
маленького деревянного коня, — а эту игрушку вырезал из дерева твой
прапрадед, пока был на фронте. У него руки золотые были, все умел… — она
продолжала говорить, не отрывая взгляд от игрушек.
  А я, держа их в руках, в мыслях задавалась множеством вопросов, и
только один звучал громче других. Я спросила:
  — Бабушка, как ты думаешь…чудеса и вправду случаются?”
  Она сразу же ответила, мол, обязательно случатся, если очень сильно
в них поверить. Я посмотрела в окно, на танцующие в нем огоньки, и
подумала:„ А во время войны люди тоже верили в чудо? И приходило ли оно
к ним?…“ Бабушка, будто услышав мои мысли, перебила:
  — Расскажу я тебе один случай, да ты запомни его. Бывает зима
особенно суровой и безжалостной. Такую зиму и запомнила навек моя мама,
твоя прабабушка Катя.
  Год сорок первый стоял на пороге. Отец их на фронт ушёл, а в доме —
матушка да пятеро ребятишек, малых-малехоньких. Тогда-то Катю,
семилетнюю, за старшую считали.
  Мороз той зимой стоял лютый, земля скрипела, как натянутая струна, а
небо — высокое, пустое, звёздное. Будто сама жизнь замерла и затаилась. И
только где-то издалека были слышны редкие солдатские выстрелы. В печурке
последние щепки догорали, а в горшке — одна снеговая вода.
  Который день уже ничего из еды не было, на одних крошках и
держались. Самая маленькая, Леночка, на руках у матушки висела, как кукла,
даже плакать сил не имела. Тишина в избе стояла тяжёлая — не детская она
была, не живая.
  И вот, в канун Рождества, мама моя не выдержала этой тишины.
  Поднялась, накинула на плечи рваную шаль и вышла на крыльцо. Не за
дровами, не по воду — вышла к Богу. Упала на колени прямо в снег, холодный,
как смерть, и взмолилась. Не за себя — за них. За матушку измождённую, за
сестрёнку с лихорадочным, едва ли не потухшим, блеском в глазах, да за
братишек. Говорила шёпотом, а слёзы на морозе тут же стеклянными каплями
на ресницах повисали: „Господи, не дай нам сгинуть. Дай хоть крошечку, чтоб
душу детскую поддержать... Хоть знак подай, что Ты нас видишь…”
  Помолилась, отряхнулась, вся продрогшая, чуть духом окрепшая. Уже
дверь приотворила, чтобы войти обратно... Как вдруг — грохот! Прямо за
домом, у старого покосившегося забора. Не выстрел, не взрыв — а будто что-
то тяжёлое рухнуло. Сердце у неё в груди ёкнуло: неужто забор совсем, и без
того ветхий, обвалился? Или кто пробраться хочет?
  Пошла она туда, видит: у забора, в тени, клубок тёмный шевелится.
  Подошла ближе — а это собака. Большая, лохматая такая. Запуталась, бедная,
в обрывке верёвки, бьётся, скулит тихо. А в зубах у нее… чудо! В зубах-то —
целая буханка хлеба! Видно было, что собака сама кожа да кости, бока впалые,
шерсть на брюхе мокрая — точно ощенилась недавно. И хлеб этот — не для
себя. Она его своим деткам несла, да путь верёвка перегородила.
  Стояла Катя, смотрела на эту картину и поняла в ту минуту — это и есть
ответ. То ли с небес, то ли с земли, пришел к ним Ангел в собачьей шкуре.
  Не стала девочка отнимать всё. Присела рядом, заговорила с собакой
ласково, тихо: „ Не бойся, милая, не бойся…“ Распутала аккуратно верёвку,
освободила её. А потом взяла ту буханку и, помолившись уже про себя,
отломила от неё ровно половину — кусок нетронутый, чистый. Положила
обратно в пасть собаке ту, что осталась: „ Неси “, — прошептала, — „ Неси
своим. Спасибо тебе, милая!“.
Собака посмотрела на неё понимающими глазами, легонько вильнула
хвостом и скрылась в темноте.
  А Катя вернулась в избу, прижимая к груди ту половинку хлеба,
обнимает родных. „Мама!“, — прикрикнула она, — „ Будем есть. Чудо к нам
пришло, услышаны молитвы!“.
  И вот этот хлеб стал тем чудом, тем спасением. Он не наесться дал, а
веру подарил… — закончила рассказ бабушка.
  Я слушала эту историю, затаив дыхание. Последние слова этой истории
повисли в воздухе, смешавшись с ароматом хвои и чем-то гораздо более
весомым и тихим. Посмотрев на усыпанную мишурой елку, я словно видела
тот шаткий двор, хрупкую девичью фигурку в снегу и глаза той собаки.
  Чудо оказалось вовсе не в том, что появился хлеб. А в том, что в самой
чёрной тьме человек может не ожесточиться, а остаться человеком. Теперь я
знала: настоящее чудо живёт не в сказках, а в нас. В способности быть
милосердным, когда тяжело. В умении видеть чужую боль и делиться, даже
если у тебя самого — половинка. В вере, которая сильнее любого мороза.
  Я обняла бабушку, прижавшись к её мягкому плечу. За окном тихо падал
снег, такой же, как тогда. Но теперь он был тихим напоминанием о той доброте
и вере, из которых вырастает самое главное — жизнь, продолжение, память.