Одиссея Билла Найта

(НФ Роман)

Глава 1. Железная пята «Грейлока»

Каждый раз это начинается с тишины. Но в камере номер 412 федеральной тюрьмы «Грейлок» тишина не была просто отсутствием звуков. Она была плотной, тяжелой, почти осязаемой субстанцией, которая заполняла собой все три шага в длину и два в ширину моего бетонного гроба. Стены серо-аспидного цвета, возведенные из сверхпрочного композита толщиной в три фута, не пропускали ничего из внешнего мира. Ни шагов редких конвоиров по коридору, ни скрежета гидравлических замков, ни вздохов других смертников. Был только я и эта гнетущая пустота.
Я сидел на краю бетонного выступа, который здесь служил койкой, намертво влитой в пол. Напротив меня, высоко под потолком, за толстой стальной решеткой, горела тусклая люминесцентная лампа. В 2039 году Новый Американский Порядок окончательно победил человеческую природу, лишив нас даже права на естественную темноту. Эта лампа горела двадцать четыре часа в сутки, год за годом. Ее ровный, мертвенно-белый свет въелся мне под веки, выжигая сетчатку, превращая глаза в сухие, воспаленные раны. В «Грейлоке» не существовало понятия ночи. Было лишь бесконечное, удушливое «сейчас».
Мое тело было сковано. После того как месяц назад я совершил то, что Система назвала «актом немотивированной террористической агрессии», полковник Вэнс приказал заковать меня в «умиротворяющий жилет». Это был современный, технологичный аналог старой брезентовой смирительной куртки, про которую когда-то писал Джек Лондон. Он представлял собой жесткий ортопедический корсет из тугого, матового углепластика, усиленный широкими кевларовыми ремнями. Жилет намертво фиксировал мои руки, прижимая их к груди в вечном крестообразном объятии. Ремни на спине были затянуты с помощью автоматического натяжителя так плотно, что ребра трещали при каждом более-менее глубоком вдохе. Пластиковые пластины больно врезались в ключицы, а шея была зажата жестким воротником, не позволяющим даже опустить голову.
Каждый вдох давался мне с боем. Легкие могли раскрыться лишь наполовину, и я был вынужден дышать часто и поверхностно, как загнанный пес. Мышцы спины и плеч уже давно превратились в сплошной очаг тупой, ноющей боли, которая волнами разливалась по всему телу. Ноги, лишенные нормального кровообращения из-за тугих паховых обхватов, медленно затекали, покрываясь ледяной испариной.
В этой камере, лишенный зеркал, окон и часов, я научился измерять время по-новому. Человек на воле измеряет свою жизнь минутами, часами, встречами или страницами календаря. Но здесь, в абсолютной изоляции Нового Американского Поряда, эти понятия теряли всякий смысл. Моим хронометром стало собственное тело. Я мерил время ударами пульса, стучавшего в висках: бум, бум, бум. Я мерил его редкими, тяжелыми каплями, которые с мерзким металлическим звуком срывались из ржавого крана вакуумного умывальника в углу. Одна капля — примерно тридцать секунд. Сто двадцать капель — час моей никчемной, запертой в пластик жизни.
Иногда я смотрел на этот серый бетон, на этот тусклый пластик своего жилета, и меня накрывала ледяная волна понимания того, в каком мире мы все очутились к 2039 году. Государство довело идею подавления человека до абсолютного, математического совершенства. Больше не нужно было расстреливать толпы на площадях. Зачем? Железная пята Системы действовала тише и эффективнее. Экраны тотального слежения на каждом перекрестке, нейросети, считывающие мимику прохожих на улицах, обязательные чипы идентификации и доносы, возведенные в ранг высшего гражданского долга. Они создали идеальное общество покорных, сытых и абсолютно пустых исполнителей. Общество, где любое проявление независимой мысли, любая попытка вспомнить о прежней Америке, о ее свободах и ее законах, расценивались как опасная ментальная инфекция.
Я, Билл Найт, был одним из таких зараженных. И Система, верная своему главному принципу — абсолютному, ледяному равнодушию к отдельной человеческой судьбе, — просто вырезала меня из общего стада, заперев в этом бетонном «стакане» Грейлока, чтобы утилизировать через тридцать дней.
Но они совершили ошибку. Лишив меня внешнего мира, затянув кевларовые ремни на моей груди до хруста костей, они заставили меня замолчать. Но они не смогли заставить замолчать мой разум. В этой удушающей пустоте карцера я медленно, шаг за шагом, нащупывал то, что старый Том называл «искрой, которую невозможно запереть в бетон».

Они думают, что я всегда был зверем. Они смотрят на меня через объектив видеокамеры в углу потолка и видят опасного убийцу. Но я помню другого Билла Найта.
Я помню 2032 год. Мой уютный кабинет в Бостоне. Запах свежего кофе. Стопки старых, еще бумажных документов на моем столе. Тогда я был ведущим аналитиком независимого сетевого агентства «Голос Новой Англии». Я наивно верил, что слово имеет силу. Мое преступление было чисто политическим — я писал тексты. Я раскапывал финансовые махинации чиновников Министерства Согласия. Я показывал людям, как за красивыми лозунгами о «безопасности и стабильности» Корпорация цинично отбирает у них последние крохи свободы. Я напоминал им о Конституции, которую новые учебники истории называли «устаревшим манифестом эпохи хаоса».
За мной пришли промозглой ноябрьской ночью. Тихо, без сирен и шума. Черные штурмовые мундиры Трибунала выбили дверь моей квартиры. Пять минут на сборы. Короткий закрытый суд без адвоката. Ярлык «внутреннего террориста и деструктивного элемента». И вот, тяжелые ворота «Грейлока» закрылись за мной. Система вычеркнула меня из жизни с ледяным, деловым равнодушием. Будто удалила ненужный файл из базы данных.
Семь лет. Семь долгих лет меня ломали в этом аду. «Грейлок» — это не просто тюрьма. Это гигантский конвейер по уничтожению человеческого достоинства. Руководил им полковник Вэнс. Этот человек с лицом из застывшего воска и манерами университетского профессора любил устраивать нам показательные проверки. Он выстраивал нас, политических, на ледяном бетонном плацу. Нам приказывали раздеться догола при минусовой температуре. Вэнс медленно шел вдоль строя, поигрывая стеком. Его взгляд не выражал ненависти — в нем было то самое страшное, абсолютное равнодушие, с каким ученый смотрит на подопытных крыс. «Вы не люди, — тихо говорил он, и его голос разносился над плацем через динамики. — Вы — биологический мусор, который засоряет механизмы Нового Порядка. Моя задача — сделать так, чтобы вы забыли свои имена до того, как ваши тела превратятся в пепел».
И его псы старались вовсю. Охранники «Грейлока» были садистами новой формации. Они не просто били — они разрушали психику. Нас лишали сна, включая по ночам через скрытые динамики ультразвуковой скрежет или плач ребенка. Зимой они отключали отопление в блоках, и мы часами лежали на полу, прижимаясь друг к другу, чтобы не замерзнуть насмерть. Баланду, которую нам выдавали, трудно было назвать едой. От нее крошились зубы, а кожа покрывалась язвами. Нас лишали имен — теперь у меня был только личный номер, выжженный лазером на запястье: 804-Найт.
Но на седьмом году моей отсидки случилось то, что Система не смогла просчитать. В нашей общей камере нас было четверо. Мы делили одну парашу, одну пайку гнилого хлеба и одну судьбу. Среди нас был Марк — молодой, талантливый программист. Его вина заключалась в том, что он отказался писать алгоритм для правительственной программы тотальной слежки за гражданами. Марк был хрупким, интеллигентным парнем. Тюрьма быстро высосала из него жизнь. Он постоянно кашлял, его била лихорадка, но он держался. Он был нашим общим младшим братом.
Месяц назад в нашу камеру вошел надзиратель Миллер. Это был огромный, тупоголовый детина с садистскими наклонностями, который ненавидел нас, «умников», всей душой. Это был плановый обыск. Миллер перевернул наши матрасы, швырнул в грязь единственную ценность — тайком сохраненный Марком обрывок старой семейной фотографии.
Марк не выдержал. Он попытался поймать падающий клочок бумаги. Он просто протянул руку. Но Миллер расценил это как бунт. С диким ругательством он сбил парня с ног. Марк упал на бетон. А Миллер... Миллер начал методично, с глухим остервенением забивать его своими тяжелыми армейскими сапогами. Один удар пришелся в ребра, второй — в лицо. Марк хрипел, изо рта у него хлынула кровь, а Миллер лишь ухмылялся, получая физическое удовольствие от своей абсолютной власти.
В этот момент во мне что-то лопнуло. Семь лет покорности, семь лет унижений и страдания выгорели в одну секунду. Во мне проснулся не журналист Билл Найт. Во мне проснулся дикий, первобытный зверь, чьи предки веками выживали на этой суровой земле с оружием в руках.
Я не помню, как преодолел расстояние, разделявшее нас. Я помню только, что в моих руках оказался обломок ложки, который я затачивал о бетонный пол последние три месяца на всякий случай. Я прыгнул на Миллера со спины, как дикая кошка. Мои ноги обвили его торс, а левая рука мертвой хваткой вцепилась в его подбородок, дергая голову назад. Правша во мне сработал мгновенно. Заточенный кусок металла с силой вошел в его жирную, потную шею.
Миллер захрипел. Его тело задергалось, он попытался сбросить меня, но я держал его с силой приговоренного. Я чувствовал, как его горячая, липкая кровь заливает мои пальцы, течет по рукаву. На его лице, прямо перед моими глазами, отразилась вся палитра чувств: от дикой ярости до животного, первобытного страха. Он понял, что его власть закончилась. Что здесь, в этой вонючей камере, он столкнулся со смертью.
Он обмяк и тяжело рухнул на пол, увлекая меня за собой. Я разжал пальцы. Миллер был мертв. Марка мы не спасли — он умер через два часа от внутреннего кровотечения на моих руках.
На седьмом году своей отсидки я стал убийцей. И теперь, закованный в этот пластиковый жилет в карцере, я жду своей казни. Но самое странное — я не жалею об этом. Убив Миллера, я впервые за семь лет почувствовал себя свободным человеком. Я разорвал их правила. И теперь я готов платить цену.

Том сидел на соседних нарах. Он был похож на тень. Его серые волосы свалялись, а худые плечи постоянно дрожали от кашля. До тюрьмы он преподавал литературу в университете. Его посадили за то, что он хранил дома бумажные книги. В 2039 году это считалось тяжким преступлением. Система уничтожала старые книги, потому что они учили людей думать.
Том умер на шестом году моей отсидки. Но перед смертью он успел передать мне то, что спасло мой разум. Это случилось долгой зимней ночью. В бараке было холодно. Охранники отключили отопление забавы ради. Мы прижались друг к друг, чтобы согреться.
— Билл, — тихо прошептал Том. Его дыхание было слабым и горячим. — Ты читал в детстве Джека Лондона?
— «Белый Клык»? — спросил я сквозь сон. — «Зов предков»?
— Нет, другую книгу, — Том закашлялся, прижимая к губам грязное тряпье. — «Межзвездный скиталец». Ее еще называют «Смирительная куртка».
Я покачал головой. Том слабо улыбнулся и продолжил. Его голос звучал как шорох сухой листвы.
— Там рассказывается о профессоре Дэрреле Стендинге. Его заперли в тюрьме Сан-Квентин. Тюремщики ненавидели его. Они заковали его в брезентовую смирительную куртку. Ремни затянули так, что он не мог дышать. Он лежал в полной темноте. Но Стендинг не сдался. Он открыл секрет «малой смерти».
Я слушал его и думал, что старик бредит от голода и лихорадки. Но Том схватил меня за руку. Его пальцы были холодными, как лед.
— Слушай меня, Билл! Это не просто фантастика. Человеческое тело — это лишь временный костюм. Наш разум гораздо старше этих бетонных стен. Стендинг научился усыплять свою плоть. Он отключал органы один за другим. Его тело становилось мертвым для боли. И тогда его дух вырывался на волю. Он летел сквозь века. Он проживал жизни своих предков. Он был дуэлянтом во Франции, солдатом в Корее, пуританином в древности. Он победил тюрьму, Билл!
Том умер через два дня. Врачи даже не пришли к нему. Охранники просто вынесли его тело, как мешок с мусором. Полное, ледяное равнодушие.
Но сейчас, в карцере «Грейлока», я вспомнил каждое его слово.
Пластиковый жилет сжимал мои ребра. Боль в затекших мышцах стала невыносимой. Через тридцать дней меня убьют. У меня не осталось ничего, кроме этого совета покойного профессора. Я решил попробовать. Я должен был сломать этот замок времени.
Я закрыл глаза. Я перестал дергаться и бороться с ремнями. Наоборот, я полностью расслабился. Я направил все внимание в пальцы ног.
— Усните, — приказал я им. — Вас больше нет. Вы свободны от боли.
Сначала ничего не происходило. Но я продолжал мысленно повторять эти слова. И вдруг я почувствовал легкое покалывание. Пальцы ног начали тяжелеть. Они словно налились свинцом и стали ледяными. Холод медленно, но верно пополз выше — к щиколоткам, к икрам, к коленям.
Я заставлял свое тело умирать. Я отключал нервные окончания клетку за клеткой, как Стендинг в своей куртке.
Пластиковая броня на моей груди больше не давила. Боль отступила, превратившись в далекий, едва слышный гул. Мое сердце замедлило свой бешеный бег. Пульс стучал все реже. Один удар... долгая тишина... еще один удар.
Бетонные стены карцера номер 412 начали дрожать. Серый цвет поплыл, превращаясь в зыбкий дым. Пространство вокруг меня заколебалось, готовое разорваться.
Я — Билл Найт, и я ухожу из 2039 года. Я открыл дверь, которую полковник Вэнс никогда не сможет запереть.

Тьма за закрытыми веками перестала быть просто чернотой. Она обрела плотность.
Я замер, распластавшись внутри своего углепластикового панциря. Мои руки, накрепко прижатые к груди кевларовыми ремнями, больше не пытались дергаться. Каждое микродвижение, каждая попытка вдохнуть полной грудью раньше отзывались острой, режущей болью в ключицах. Теперь я сдался. Я сознательно впустил эту боль внутрь, позволил ей заполнить себя до краев, а затем — перешагнул через неё. Я перестал быть Биллом Найтом, избитым и обреченным зэком из 2039 года. Я стал чистым вниманием.
Я вспомнил формулу Тома. «Начни с периферии, Билл. Пройдись по сосудам, прикажи крови остановиться. Твое тело — это просто старая машина. Выключи зажигание».
Я мысленно опустился в самую нижнюю точку своего распятого тела. К пальцам ног. Они были влажными от холодного пота, онемевшими от тугих паховых обхватов жилета.
— Усните, — приказал я им. Беззвучно, одними лишь импульсами угасающей воли. — Вас больше нет. Вы свободны от Грейлока. Вас не существует для Системы.
Сначала по суставам разлилось тяжелое, покалывающее тепло. Будто в вены плеснули свинец. А затем тепло сменилось абсолютным, мертвым холодом. Пальцы исчезли. Я физически перестал их чувствовать. Словно нижняя часть моих стоп растворилась, растаяла в воздухе.
Этот трупный холод начал свое медленное, торжественное восхождение. Он полз по щиколоткам, поднимался к икрам, сковывал колени. С каждым дюймом, который завоевывала эта ментальная анестезия, уходила боль. Застарелые судороги, терзавшие мои ноги последние трое суток в карцере, отпускали меня. Кожа становилась чужой, деревянной, превращаясь в бесчувственную кору.
— Усни, — приказал я желудку, бедрам, пояснице.
Корсет больше не давил на ребра. Точнее, я знал, что пластины все еще врезаются в плоть, но эта информация больше не доходила до моего мозга. Провода были перерезаны. Я заставил свою нервную систему замолчать. Тюремные технологии контроля над телом оказались бессильны против древней архитектуры человеческого разума. Они затянули ремни на жилете с помощью компьютеров, но мой мозг сейчас взламывал саму биологию.
Самым сложным было сердце. Оно отчаянно цеплялось за жизнь, привычно выстукивая свой бешеный, загнанный ритм страха. Бум-бум-бум.
— Тише, — приказал я ему. — Замедли ход. Тебе больше некого спасать в этой камере.
Пульс начал падать. Я почувствовал этот переход физически. Глухой удар в грудную клетку... затем долгая, пугающая пустота. Секунда. Две. Три. Четыре. Еще один ленивый, тяжелый удар. Кровь едва двигалась по засыпающим артериям. Дыхание превратилось в редкий, почти незаметный нитевидный сип. Мои легкие замерли.
И в этот момент бетонные стены карцера номер 412 дрогнули.
Абсолютная тишина «Грейлока» взорвалась низким, утробным гулом, похожим на гудение тектонического разлома. Серо-аспидный композит стен перед моими закрытыми глазами поплыл, теряя свои четкие, три фута толщины геометрические формы. Бетон стал жидким, зыбким, как грязный речной туман. Тусклый белый свет люминесцентной лампы, который мучил меня семь лет, вдруг вытянулся в длинную, вибрирующую горизонтальную линию и с треском лопнул.
Замок времени поддался. Запоры, державшие мой дух в железной клетке двадцать первого века, с грохотом полетели в бездну. Я почувствовал дикий, пугающий и одновременно пьянящий восторг падения. Меня сорвало с бетонной койки. Мой разум, освобожденный от веса костей и мяса, со страшной скоростью швырнуло назад, сквозь черные, ледяные слои веков.
Я летел сквозь само полотно истории, и петли времени рвались под напором моей освобожденной воли. Билл Найт умер в карцере, чтобы воскреснуть везде и сразу.

Меня не просто сорвало с места — меня раздавило, размазало по бесконечному полотну вечности. Скорость была такой, что мысли превратились в искры. Я летел сквозь глухую, ледяную пустоту, где не было ни верха, ни низа, ни вчера, ни завтра. Это был первобытный хаос, бушующий океан чужой памяти, в котором мой разум отчаянно пытался нащупать хотя бы одну твердую точку. Цепи времени лопнули, и теперь сотни моих прежних оболочек, веками спавших в глубинах ДНК, одновременно рванулись наружу, требуя голоса.
Вдруг хаос сгустился, и меня с размаху швырнуло в раскаленное, ослепительное безумие.
В глаза ударил яростный, почти белый свет. В ноздри забился удушливый, едкий запах сухого песка, овечьего жира и чужого исходящего паром пота. Я больше не дышал редкими глотками в карцере. Мои легкие горели от сухого, раскаленного воздуха. Я почувствовал дикую, режущую боль в ладонях и плечах. Я был голым. Моя кожа, черная от загара и покрытая коркой налипшей грязи, горела под безжалостным солнцем Гизы. На моих плечах лежала грубая деревянная слега, а позади нее — многотонный известняковый блок, который мы с десятком таких же полуживых людей тащили вверх по песчаной насыпи. Из-под ног уходила крошка. В ушах стоял монотонный, ритмичный рев надсмотрщика и свист кожаного кнута. Один из рабов рядом со мной споткнулся и упал лицом в песок. Кнут мгновенно опустился на его спину, но парень даже не вскрикнул. Абсолютное, вековое равнодушие огромной машины, строящей гробницу для живого бога. Я дернул плечом, пытаясь удержать вес блока, и в этот момент песчаная гора перед моими глазами взорвалась серой пылью.
Меня выдернуло обратно в бездну, перекрутило и снова бросло вниз, но теперь — в кромешную тьму и ледяную ярость воды.
Уши заложило от оглушительного, панического рева сотен глоток и треска ломающихся весел. Вокруг меня кричали на латыни — хрипло, сорванными голосами, проклиная богов. Я сидел на узкой, склизкой от крови и морской воды скамье в самом брюхе римской галеры. На моей лодыжке мертвой хваткой сидело тяжелое ржавое кольцо цепи, уходящей вглубь палубы. Мои руки — покрытые кровавыми волдырями и мозолями — судорожно сжимали гладкое, намокшее бревно огромного весла. Корабль содрогнулся от страшного удара: вражеский таран пробил обшивку где-то над нами. Сверху, сквозь проломы в потолке, хлынула черная, пенящаяся морская вода. Галера шла ко дну, увлекая за собой сотни прикованных смертников. Вода поднялась к моим коленям, затем к груди, ледяная, соленая, пахнущая скорой гибелью. Я сделал последний, судорожный глоток воздуха, смешанного с гарью, и темнота сомкнулась над моей головой.
Но смерть снова не приняла меня. Разум опять швырнуло вверх, закружило в ментальном водовороте и выбросило в сырую, звенящую прохладу.
Я стоял на коленях на каменистом склоне горы. Вокруг клубился густой, влажный туман, пахнущий цветущей дикой вишней и мокрым мхом. Дул резкий, пронизывающий до костей весенний ветер. Где-то далеко внизу, в ущелье под Киото, еще слышались редкие крики и глухие удары барабанов, но здесь, на высоте, царила мертвая тишина. Мои пальцы в жестких кожаных перчатках до судорог сжимали тяжелую, обтянутую шелковым шнуром рукоять катаны. Лезвие меча было зазубрено и потемнело от крови. На мне были тяжелые самурайские доспехи, иссеченные стрелами. Я опустил взгляд вниз. Весь склон вокруг меня был усеян телами моих братьев, павших в этой обреченной, последней битве против железных ружей нового века. Внутри меня выгорали остатки великой, но бесполезной гордости. Я был последним. Я медленно поднял меч, переводя дыхание, и приготовился сделать то, чего требовал долг чести, но туман вокруг меня вдруг стал стремительно чернеть, превращаясь в грозовую тучу.
Моя душа металась по планете, как безумная птица в клетке. Египет, Рим, Япония — я прожил эти жизни, я оставил там частицы своего духа. Моя ментальная природа была глобальной, огромной, как сама история человечества. Но сейчас, в карцере 2039 года, угасающий мозг Билла Найта требовал чего-то другого. Разуму нужен был главный ориентир. Нужен был мощный духовный магнит, который удержит меня от окончательного распада в этой бездне.
И этот магнит сработал. Насмерть привязанный к координатам моего физического тела, мой генетический код нащупал свою истинную родину. Меня неудержимо потянуло к той самой земле, чьи соки кормили меня в этой жизни, и чья кровь веками впитывалась в её почву.
Америка. Земля великих надежд, страшных войн и ледяного цинизма. Она звала меня назад, к своим истокам.
Пространство вокруг меня перестало вращаться. Ментальный хаос утих, уступая место тяжелой, плотной реальности. Исчезли рабские цепи, римские весла и самурайские мечи. Время словно завязалось в тугой узел и замерло, готовое взорваться совершенно новыми, но до боли знакомыми запахами.

Ментальный хаос оборвался мгновенно. Словно бешено вращавшийся волчок времени со скрежетом встал намертво. Ледяная пустота и чужие дали исчезли. Мою душу с огромной силой притянуло вниз и вдавило в новую физическую оболочку.
Пространство вокруг меня взорвалось густыми, резкими и совершенно незнакомыми запахами. В ноздри ударил тяжелый дух болотной сырости, плывущий от реки. К нему примешивался острый аромат речного дегтя, запах свежего соснового бруса, из которого были сложены стены, и горьковатый, ни на что не похожий дым дорогого английского табака.
Я открыл глаза. Это были уже не глаза Билла Найта.
Передо мной больше не было аспидно-серых стен карцера тюрьмы «Грейлок». Мертвый белый свет люминесцентной лампы сменился мягким, серым полумраком дождливого утра. Я сидел на грубо отесанном дубовом стуле перед массивным столом. Опустив взгляд, я не увидел на себе пластикового жилета или серой арестантской робы. Я был одет в добротный, хотя и слегка поношенный камзол из плотного зеленого сукна. На его бортах тускло поблескивали тяжелые серебряные пуговицы с выбитым на них гербом. На моих плечах лежал широкий кожаный ремень портупеи. Мои руки были другими — шире в запястьях, с огрубевшей от рукояти меча кожей. На указательном пальце правой руки красовался массивный золотой перстень-печатка. На темно-красном камне был вырезан взлетающий сокол и девиз: «Virtus et Honor» — «Доблесть и Честь».
Я посмотрел на стол. На нем лежал свернутый пополам лист плотной бумаги. Это была судебная долговая расписка, выписанная в Лондоне. Рядом темнела чернильница и гусиное перо.
В ту же секунду чужая память огромной волной хлынула в мой разум, смешиваясь с мыслями Билла Найта. Мое сознание раздвоилось. Я всё еще помнил бетонный «стакан» и свой смертный приговор в 2039 году. Но теперь я точно знал, что меня зовут сэр Эдриан Монтгомери. Я был младшим сыном обедневшего английского графа. Моя семья лишилась всего, земли ушли с молотка за долги короны. В Англии у меня не осталось будущего. Моя возлюбленная Элизабет предала меня, выйдя за старого, но баснословно богатого лорда.
Мной двигала дикая, уязвленная зависть к тем, у кого есть золото, и жажда вернуть свое положение. Военная доблесть, слава, деньги и признание — вот ради чего я продал последние карманные часы матушки и купил место в трюме корабля «Попутный ветер». Три месяца назад я прибыл сюда, на эту дикую, глухую окраину мира. В Джеймстаун. В Вирджинию.
Я повернул голову и посмотрел в узкое окно хижины, затянутое мутной бычьей брюшиной вместо стекла. Там, за бревенчатым частоколом форта, стеной стоял мрачный, бесконечный девственный лес. Он казался живым, зловещим существом, которое равнодушно наблюдало за горсткой белых людей, посмевших нарушить его покой. Я приехал сюда за рыцарской романтикой, но столкнулся с голодом, цинизмом пуританских купцов и лихорадкой.
Вдруг тяжелая дубовая дверь хижины содрогнулась от резкого, грубого удара.
Она распахнулась с громким стуком. На пороге стоял Сайлас — местный староста колонии, бывший лондонский мясник, у которого здесь были самые большие табачные грядки. С его кожаного фартука капала дождевая вода, лицо было багровым от злости, а из рта пахло кислым элем.
— Эй, Монтгомери! — рявкнул он, даже не думая снимать шляпу перед аристократом. В его глазах читалось ледяное равнодушие к моему титулу и скрытая зависть к моим манерам. — Хватит сидеть над своими бумажками и исходить соплями по Англии! Дикари из племени поухатанов вышли из леса у южного частокола. Они уже сняли скальп с одного из моих батраков. Живо хватай свой мушкет и иди к воротам. Нам здесь нужны стрелки, а не лорды. Покажи свою хваленую доблесть на деле, иначе черви в этой вирджинской грязи сожрут тебя бесплатно!
Сайлас сплюнул на земляной пол и исчез в стене дождя, оставив дверь открытой. Из леса потянуло сырым холодом и пороховым дымом.
Я медленно поднялся со стула. Билл Найт внутри меня понимал: это и есть начало. Точка отсчета американской истории, замешанной на крови, страданиях и борьбе за выживание. Я протянул руку и взял тяжелый, пахнущий оружейным салом кремневый мушкет, стоявший у стены. Металл обжег ладонь ледяным холодом.


Глава 2. Черный лес и грязь Джеймстауна


Я почувствовал возвращение по звуку. Это был мерзкий, сухой писк электронного датчика. Он сверлил мой мозг сквозь слои веков. Черный туман перед глазами дрогнул. Запахи дегтя и сосны мгновенно испарились. Их место занял ледяной, стерильный запах озона, пластика и дешевого хлора.
Я снова был Биллом Найтом. Я снова лежал в карцере «Грейлока».
Тяжелая гидравлическая дверь камеры с сытым шипением отползла в сторону. В тишину бетонного стакана ворвался тяжелый, размеренный стук армейских ботинок. Их было двое. Они шли ко мне.
Я не открывал глаз. Я замер, притворившись бревном внутри своего углепластикового «умиротворяющего жилета». Мое тело после «малой смерти» было холодным и чужим. Оно едва подчинялось мне.
— Глянь на него, — раздался над ухом плоский, сиплый голос. Это был надзиратель Ковальски. — Лежит как дохлый пес. Даже не шевелится.
— А чего ему шевелиться? — лениво отозвался второй, молодой парень по фамилии Смит. — Жилет затянут на максимум. Из этой брони еще никто не выбрался. Ему колоть чего сегодня надо?
— Полковник Вэнс велел сменить питательную капельницу, — Ковальски грубо пнул носком ботинка край моей бетонной койки. Вибрация отозвалась тупой болью в моих затекших ребрах. — Нам нужно, чтобы этот ублюдок дожил до казни в здоровом виде. Система любит порядок. Террорист должен умереть по расписанию, на глазах у камер, а не окочуриться от голода в карцере.
Я почувствовал, как Смит подошел ближе. Его пальцы, пахнущие дешевым табаком, грубо схватили меня за левое запястье. Он искал порт медицинской капельницы, вшитый под кожу. С силой вогнал туда иглу нового пластикового пакета. По венам побежала ледяная, сладковатая жидкость. Это были глюкоза и витамины — искусственное топливо для моего запертого тела.
— Слышал, что на воле творится? — Смит шумно вздохнул, настраивая автоматический дозатор на моем корсете. — Вчера в Бостоне поймали еще троих из его бывшей газетенки. Тоже тексты стряпали. Завтра их пустят в расход без лишнего шума.
— Туда им и дорога, — отозвался Ковальски. В его голосе не было злости. В нем было кое-что похуже — абсолютное, выжженное равнодушие. Ему было плевать, кого убивать: меня, моих коллег или собственную мать, если приказ придет сверху. — Меньше слов — чище воздух. Ладно, датчики в норме. Пошли. У нас еще два блока на проверку.
Они развернулись. Шаги затихли. Гидравлическая дверь снова отсекла меня от мира с глухим металлическим щелчком. Лампа под потолком продолжала выжигать мне глаза сквозь закрытые веки.
Они думали, что поймали меня. Они думали, что их капельницы и кевларовые ремни держат Билла Найта на привязи. Какой же это был бред. Для них я был беспомощным куском мяса, ожидающим шприца с ядом. Но мой разум уже набрался сил. Искусственная глюкоза, которую они влили в мои вены, дала мне новую энергию. Но не для того, чтобы жить в их гнилом 2039 году.
Я снова обратил взор внутрь себя. Я поймал угасающий ритм своего сердца. Бум... тишина... бум. Я скользнул по знакомой нити времени назад, прочь от этого стерильного ада.
Туда, где у ворот Джеймстауна капал холодный дождь, а из черного леса уже пахло порохом и близкой смертью.

Дождь лил стеной. Он превратил землю форта в липкое месиво. Грязь доходила до щиколоток.
Я бежал к южным воротам. Тяжелый кремневый мушкет оттягивал руки. Мои изящные сапоги из тонкой английской кожи скользили по жиже. Зеленый суконный камзол промок насквозь и стал пудовым. Но я не замечал этого. Мое сердце бешено колотилось. Каждая клетка нового тела кричала об опасности.
Вокруг царил хаос. Женщины с бледными лицами тащили плачущих детей в глубь укрепления. Мужчины — пуритане в серых одеждах, батраки, каторжники — бежали к частоколу. Они на ходу засыпали порох на полки мушкетов.
— Быстрее, черти! — надрывался Сайлас. Он стоял на деревянном помосте у ворот. — Выкатывайте пушку! Запирайте створки!
Я взлетел по склизкой бревенчатой лестнице на помост. Прижался грудью к мокрому забору. Из оконца бойницы мне открылся вид на дикий мир.
Там стоял вековой лес. Огромные, черные стволы деревьев уходили в серое небо. Из этой чащи летели стрелы. Они с сухим стуком вонзались в бревна форта. Но врагов не было видно. Это не была честная война, к которой меня учили в Англии. Никаких ровных строев. Никаких знамен и труб. Дикари племени поухатанов растворились в зелени. Они били исподтишка.
— Ложись! — рявкнул кто-то рядом.
Свист. Стрела с костяным наконечником пробила воздух в дюйме от моего уха. Она намертво засела в бревне позади.
Справа от меня молодой парень-пуританин замешкался. Он пытался раздуть фитиль своего устаревшего ружья. Из кустов выскочила тень. Высокий индеец в набедренной повязке, с лицом, раскрашенным черной и красной глиной, перемахнул через недостроенный край забора. В его руке блеснул тяжелый каменный томагавк. Парень закричал от страха. Он зажмурился, ожидая удара.
Мое тело сработало само. Дворянские рефлексы сэра Эдриана Монтгомери смешались с яростью Билла Найта. Я не думал о правилах. Я сделал шаг вперед и вскинул мушкет. Выстрел!
Грохот разорвал уши. Плотное облако вонючего порохового дыма ослепило меня на секунду. Отдача сильно ударила в плечо. Но я увидел главное: дикарь рухнул навзничь, выронив топор. Его тело скатилось с помоста в грязную лужу.
— Жив, малый? — хрипло спросил я парня, хватая его за шиворот и дергая вниз, под защиту бревен.
Тот лишь часто кивал. Его зубы стучали от ужаса.
Паника у ворот утихла. Гулкий выстрел нашей единственной пушки, заряженной картечью, заставил индейцев отступить назад в чащу. Лес снова замер. Дождь продолжал стучать по крышам хижин.
Я тяжело дышал, опустив дымящийся ствол. Я ждал слов благодарности. Ждал, что Сайлас признает мою военную доблесть. В Англии за спасение жизни на поле боя давали ордена.
Но Сайлас даже не посмотрел на меня. Он прошел мимо, скользя ледяным взглядом по телам.
— Так, этого в амбар, еще оклемается, — сухо командовал староста, пиная ногой раненого колониста. — А этого закопать за церковью. Быстрее. Надо возвращаться к работе на плантации. Дождь портит сухие листья. Мы теряем фунты табака.
На лицах пуритан не было ни гордости, ни сострадания. Только угрюмая, деловая расчетливость. Они не праздновали победу. Они просто подсчитывали убытки и цену человеческой жизни в монетах. Я стоял один в грязи под дождем, чувствуя, как меня обдает волной их страшного, чисто американского равнодушия.

Вечером дождь зарядил с новой силой. Вода текла по щелям бревенчатых стен таверны «Золотой Рог», которая больше походила на хлев для скота. Внутри воняло мокрой шерстью, дешевым элем и кислым овечьим жиром, который горел в глиняных плошках вместо свечей.
Я сидел в углу за липким столом. Мой промокший камзол сох у очага, и от него шел густой пар. Я бережно отчищал кресало мушкета от нагара. На душе было скверно. Воспоминания Билла Найта о технологичном и чистом мире будущего сейчас казались бредом, а реальность 1622 года давила на меня всей своей первобытной тяжестью.
В центре комнаты, за длинным столом, пили эль защитники форта. Сайлас сидел во главе, шумно швыряя на деревянные доски кости.
— Выпьем за порох, парни! — проревел бывший мясник, вытирая сальную бороду рукавом. — Если бы не пушка, дикари сожгли бы половину моих складов. А там лежал лучший лист на продажу для лондонских франтов!
Колонисты согласно заухали, стуча оловянными кружками. Я не выдержал. Гордость сэра Эдриана Монтгомери, подпитанная обостренным чувством справедливости Билла Найта, заставила меня подняться.
— Сайлас, — громко произнес я, шагнув к свету очага. Разговоры за столом мгновенно стихли. — Сегодня у частокола мы потеряли двоих парней. Они погибли, защищая эту колонию. Твой долг как старосты — объявить траур. Мы должны помянуть их как павших воинов, с честью. Так принято у христиан. Так принято у дворян.
Сайлас медленно повернул ко мне свое широкое, багровое лицо. На его губах заиграла сытая, наглая ухмылка. Он переглянулся со своими помощниками.
— У дворян, говоришь? — Сайлас со стуком опустил кружку. — Послушай меня, милорд. Ты, кажется, забыл, что твоя Англия осталась за тремя тысячами миль отсюда. Здесь твои красивые слова о чести рода и воинском долге не стоят и шиллинга. Твои предки могли быть хоть королями, но здесь, в Вирджинии, земля принадлежит не тому, у кого длинная родословная, а тому, у кого крепче хватка.
Он встал, опершись тяжелыми кулаками о стол. Его глаза сузились. В них сквозила ледяная, вековая зависть черни к аристократии, которая здесь, на дикой земле, наконец-то получила право вырваться наружу.
— Те двое, что сдохли у забора, были каторжниками, отбывавшими свой срок, — отрезал староста. — Их купили в порту Плимута по пять фунтов за голову. Они отработали свою цену. Завтра придет новый корабль, и я куплю еще десяток таких же. А ты, сэр Эдриан, если хочешь жрать досыта, снимай свои серебряные пуговицы, продай их кузнецу и начни наконец корчевать пни. Хватит строить из себя рыцаря. На этой земле выживают только псы, умеющие грызть землю.
По таверне прокатился грубый хохот колонистов. Никто не заступился за меня. Тот самый парень, которого я спас несколько часов назад, сидел в углу и покорно прятал глаза в свою кружку.
Я стоял посреди этой вонючей комнаты, чувствуя, как кулаки сжимаются до белых костяшек. Это было мое первое крушение иллюзий. Старый мир дворянской доблести, в который слепо верил Эдриан Монтгомери, с треском разбился об этот суровый, циничный американский практицизм. Здесь не было места состраданию. Здесь правила чистая нажива.
Я развернулся и вышел в ночь, под холодные струи вирджинского дождя. Внутри меня горела яростная, черная зависть к Сайласу — не к его грязным деньгам, а к его абсолютной уверенности хозяина этой новой жизни. Я принял вызов. Если эта земля требует стать псом — я стану им. Но я буду самым крупным псом в этой стае.

Утром дождь стих. Над рекой Джеймс поднялся густой, желтоватый туман. От него пахло гнилой рыбой и прелыми листьями.
Я стоял посреди своего участка. Три акра дикой земли, заросшей чертополохом и гигантскими папоротниками. Это всё, что выделила мне «Вирджинская компания» в обмен на мои последние сбережения. Вокруг высились вековые дубы. Их корни уходили глубоко в жирную, черную вирджинскую грязь. Чтобы посадить здесь хоть один куст табака, эти деревья нужно было свалить и выкорчевать.
Я посмотрел на свои руки. Пальцы сокола. Руки, созданные для тонких кожаных поводов и легкой шпаги.
— Ну что, милорд, — раздался сзади знакомый скрипучий голос. Это был Сайлас. Он ехал мимо на тощей лошади, направляясь к своим дальним полям. — Так и будешь стоять? Твоя дворянская спесь не свалит эти дубы. Скоро осень. Если не успеешь подготовить землю, зимой сожрешь свои фамильные грамоты.
Он громко расхохотался, хлестнул коня и скрылся в тумане.
Я проводил его взглядом. Внутри меня не осталось злости. Только холодная, каменная решимость Билла Найта. Я подошел к бревенчатому навесу. Медленно, пуговица за пуговицей, я расстегнул свой зеленый суконный камзол. Тот самый, в котором я когда-то танцевал с Элизабет на балах в Суррее. Я аккуратно сложил его на сухой ящик. Снял накрахмаленную белую рубашку.
Я остался в одних штанах и грубых сапогах. Взял в руки тяжелую железную мотыгу с длинным топорищем. Металл был холодным и покрытым ржавчиной.
Первый удар пришелся по корню старого вяза. Мотыга отскочила с сухим звоном, едва не выбив мне суставы. По рукам прошла дрожь. Я замахнулся снова. Удар. Еще удар. Земля не поддавалась. Она была тяжелой, пропитанной камнями и вековой глиной.
Через час мое тело превратилось в сплошной очаг боли. Дышать стало тяжело — прямо как в том проклятом углепластиковом жилете в 2039 году. Каждое движение отзывалось режущей судорогой в пояснице. На ладонях одна за другой начали лопаться водяные мозоли. Кожа лопалась, и горячая, соленая кровь смешивалась с черной вирджинской грязью на деревянной рукояти мотыги.
Но я не останавливался. С каждым ударом я словно вколачивал в эту землю остатки своей прошлой жизни. Я выбивал из себя сэра Эдриана Монтгомери. Я выбивал воспоминания об Элизабет, о лондонских театрах, о глупых законах чести.
«Мне нужны деньги», — стучало в моих висках в такт ударам. «Деньги. Золото. Статус. Здесь нет других богов. Я заставлю эту грязь работать на меня».
К полудню туман рассеялся, и солнце начало нещадно палить мою непривычную к труду спину. Кожа горела. Мухи и болотные мошки облепили мое лицо, путаясь в потных волосах. Это были настоящие, чистые страдания. Физический ад, через который нужно было пройти, чтобы переродиться.
Рядом со мной, на соседнем участке, работали батраки Сайласа. Это были нищие иммигранты и бесправные каторжники. Они копали молча, согнув спины, под надзором погонщика с тяжелой плетью. Я посмотрел на них и понял: на этой земле ты либо держишь плеть, либо копаешь до самой смерти. Третьего не дано.
Я вытер кровь и пот со лба грязным рукавом. Посмотрел на первый очищенный от корней клочок земли. Скоро здесь появятся мелкие, зеленые ростки. Из них вырастет горький, ароматный вирджинский табак — то самое «зеленое золото», которое вернет мне власть.
Я замахнулся мотыгой снова. Я сделал свой первый шаг по американской земле. И я знал, что обратного пути для меня больше нет.


Глава 3. Зеленое золото и болотный саван

Я падал вверх.
Этот переход был самым страшным из всех. Сознание, укоренившееся в теле семнадцатого века, вдруг рвануло назад с такой силой, словно меня привязали к артиллерийскому ядру. Зеленые табачные поля Вирджинии разорвались на тысячи грязных лоскутов.
В лицо ударил резкий, пронзительный визг сирены тревоги. Этот звук шел не из леса, он бился внутри моей собственной черепной коробки в 2039 году.
— Сбой! Сбой в камере 412! — панический, сорванный голос молодого надзирателя Смита доносился словно сквозь толщу воды. — Ковальски, зови доктора! У него пульс упал до семи ударов! Он уходит!
Я открыл глаза в Грейлоке. Бетонный стакан ходил ходуном. Тусклая лампа под потолком бешено мигала красным — включилось аварийное освещение. Мое физическое тело, зажатое в тиски пластикового «умиротворяющего жилета», превратилось в кусок льда. Я чувствовал, как останавливается кровь в моих жилах. Сердце сделало один ленивый, едва заметный толчок. Ментальная техника «малой смерти» сработала слишком хорошо — биологическая оболочка Билла Найта была на грани окончательного отказа.
Тяжелая дверь карцера распахнулась с оглушительным грохотом. В камеру влетел дежурный врач в белом пластиковом комбинезоне и защитном щитке.
— Быстрее, держи его за голову! — скомандовал доктор, вытаскивая из сумки тяжелый пневматический инъектор. — У него кататонический коллапс. Если мозг отключится, полковник Вэнс с нас шкуры спустит. Террорист должен дожить до эшафота!
Я почувствовал, как чьи-то грубые руки в резиновых перчатках намертво зажали мою шею. Врач с силой прижал холодное дуло инъектора к моей левой ключице, прямо над пластиной корсета.
Пш-ш-ук!
Пневматический щелчок отозвался глухим ударом в кости. В мои вены хлынул мощный коктейль из синтетического адреналина и амфетаминов. Это был жидкий огонь. Химический ожог мгновенно распространился по рукам, ударил в грудную клетку. Сердце испуганно забилось, выдавая сто сорок ударов в минуту. Мышцы свело дикой, неестественной судорогой.
Система пыталась силой вернуть меня в мою клетку. Она проявляла свое ледяное, технологичное равнодушие — им была нужна лишь моя живая плоть для галочки в отчете о казни.
Но мой дух, уже вкусивший свободы и проживший три года в теле Эдриана Монтгомери, оказался сильнее их химии. Адреналиновый взрыв не удержал меня в 2039 году. Напротив, эта ядовитая синтетическая энергия дала моему разуму мощный, безумный толчок. Мое сознание перехватило этот чужеродный огонь, превратило его в ментальный таран и снова пробило замок времени.
Меня выбросило обратно в прошлое. Но этот химический удар Системы не прошел бесследно. Он трансформировался, прошел сквозь века и отозвался в теле моего далекого предка внезапным, сокрушительным приступом болотной лихорадки.
Я открыл глаза. Вокруг меня была Вирджиния. Но это был уже совсем другой год.

Лихорадка отступила так же внезапно, как и началась. Вспышка адреналина из будущего докатилась до XVII века лишь мимолетной дрожью в коленях и соленым потом на лбу. Я смахнул его ладонью и сделал глубокий вдох.
В легкие хлынул густой, тягучий дым. Я сидел в глубоком кожаном кресле на просторной веранде своего нового дома. Дом был сложен из толстых дубовых бревен, но изнутри обшит дорогими сосновыми панелями. В моих пальцах была зажата длинная глиняная трубка. Из ее чашечки поднималась сизая струйка ароматного дыма. Это был мой собственный табак. Лучший сорт в колонии.
Прошло три года. Три года непрерывной, безжалостной борьбы за выживание в этой глуши.
От прежнего сэра Эдриана Монтгомери не осталось почти ничего. Здесь, на берегах реки Джеймс, никто больше не называл меня «милорд». Мое звучное английское имя стерлось о грубые языки колонистов, сократившись до короткого, как удар топора, «Дик Монт». Мой зеленый суконный камзол с серебряными пуговицами давно сгнил в сундуке. Сейчас на мне была свободная рубаха из грубого полотна, широкие кожаные штаны и высокие охотничьи сапоги. Мое лицо потемнело от вирджинского солнца и обветрилось, а руки превратились в жесткие, покрытые шрамами мозолистые тиски.
Я добился всего, чего хотел. Я стал богатым человеком.
Там, где три года назад стоял дремучий, зловещий лес, теперь раскинулись мои владения. Плантация Монт-Хилл. Ровные, бесконечные ряды сочно-зеленых табачных кустов уходили к самому горизонту, туда, где несла свои мутные воды река. Мои склады ломились от высушенного листа, готового к отправке в Англию. У меня были деньги. Настоящие английские золотые соверены, которые тяжелыми стопками лежали в железном сундуке под моей кроватью. Теперь Сайлас, бывший мясник и староста, при встрече со мной первым снимал свою грязную шляпу и заискивающе улыбался, пытаясь выбить скидку на покупку моих семян. Их прошлая зависть сменилась покорностью перед моей силой.
Я победил эту землю. Но американская Мечта потребовала свою плату. И эта плата оказалась страшной.
Я перевел взгляд с табачных полей на дальний край усадьбы. Там, под палящим полуденным солнцем, согнув спины, работали люди. Тридцать человек. Это были не вольные батраки. Это были бесправные каторжники, присланные из лондонских тюрем, и первая партия чернокожих невольников, которых я перекупил у голландского торгового судна месяц назад.
Над ними стоял мой погонщик — здоровяк по имени Бак. В его руке лениво покачивался длинный кожаный бич.
Один из каторжников, изможденный бледный парень, чьи ребра выпирали сквозь лохмотья рубахи, пошатнулся. Он выронил тяжелую мотыгу и упал на колени, хватая ртом горячий, удушливый воздух. Бак мгновенно сделал шаг вперед. Раздался резкий, сухой щелчок бича. Кожаная лента с присвистом опустилась на исхудалую спину несчастного. Парень хрипло вскрикнул и снова пополз к своей грядке, пачкая зеленые листья табака собственной кровью.
Я смотрел на это сквозь кольца табачного дыма. Мое сердце даже не дрогнуло.
Билл Найт внутри меня ужаснулся бы этой картине. Билл Найт, который в 2039 году сидел в тюрьме за свободу слова и человеческие права, закричал бы от ярости. Но сейчас я был Диком Монтом. Эта земля выжгла из меня сострадание. Чтобы удержать эту империю, чтобы заставить этих ленивых ублюдков работать и приносить мне золото, я должен был стать тверже этих дубов.
Я поймал себя на пугающей мысли: я сам стал точно таким же, как полковник Вэнс из «Грейлока». Во мне родилось то самое ледяное, системное равнодушие к чужому страданию. Люди на моих полях были лишь биологическими машинами, фунтами табака, которые превращались в золотые монеты. Я выжил. Я победил Сайласа. Но цена этой победы была высока — я потерял собственную душу.

Через неделю в устье реки Джеймс бросил якорь «Левиафан» — тяжелый торговый галион из Бристоля. Он привез в колонию свежий порох, новые плуги, партию каторжников и почту со старой родины.
Капитан корабля лично доставил мне в Монт-Хилл небольшой пакет, запечатанный сургучом. Внутри оказалась пачка лондонских газет полугодовой давности и короткое письмо, написанное изящным почерком на дорогой плотной бумаге. От этого листа все еще едва заметно пахло лавандой — духами, которые сводили меня с ума в прошлой, лондонской жизни.
Это было письмо от кузена Артура.
Я сломал сургучную печать и начал читать, стоя у окна своей просторной гостиной. За окном рабы лениво грузили бочки с моим табаком на речную баржу. Солнце нещадно выжигало траву.
«...Твоя старая любовь, леди Элизабет, овдовела два месяца назад, — писал кузен. — Герцог Бедфорд оставил ей колоссальное наследство: три поместья в Суррее, верфи в Лондоне и половину акций Ост-Индской компании. Теперь она одна из самых богатых и завидных невест королевства. Недавно на балу у графа Дерби я встретил её и вскользь упомянул твое имя. Я сказал, что ты жив, обустроился в Вирджинии и стал видным плантатором...»
Я затаил дыхание. Мое сердце, ожесточившееся за три года в диких лесах, вдруг забилось часто и болезненно, как у пойманной птицы. Все мои страдания, все кровавые мозоли, весь этот циничный труд на износ — всё это было ради одного. Ради того, чтобы вернуться к ней триумфатором. Чтобы швырнуть к ее ногам золото Нового Света и доказать, что сэр Эдриан Монтгомери достоин ее руки.
Я перевернул страницу.
«...Она долго вспоминала, о ком идет речь, дорогой Эдриан. А когда вспомнила, лишь слегка нахмурилась и рассмеялась. Она спросила: „Неужели этот чудак всё еще ковыряется в грязи с дикарями ради сухих листьев? Какой кошмар. Передай ему, если сможешь, что Лондон прекрасен, а его имя здесь уже давно никто не помнит“...»
Строчки поплыли перед моими глазами.
Я медленно опустил руку с письмом. Глиняная трубка, которую я держал в другой руке, выскользнула из пальцев и с сухим треском разбилась о дубовый пол. Сизый табачный пепел рассыпался по деревянным доскам.
Вся моя жизнь, вся моя трехлетняя яростная гонка за американским богатством в один миг превратилась в прах. Это был сокрушительный удар. Читатель вместе со мной видит эту страшную истину: Американская Мечта — это лишь грандиозная, фальшивая иллюзия. Я заработал тысячи золотых соверенов. Я построил империю на крови и поте рабов. Я выжег из себя жалость и честь, став таким же равнодушным монстром, как Сайлас. И ради чего? Ради женщины, которая даже не помнила моего лица? Ради старого мира, для которого я навсегда остался нищим покойником, сгнившим на задворках цивилизации?
Внутри меня завыла пустота. Накатили такие духовные страдания, каких я не испытывал даже во время пыток в «Грейлоке» в 2039 году. Там я страдал за идеалы. Здесь я страдал от осознания того, что сам предал свои идеалы ради пустого призрака.
Я подошел к столу, взял тяжелый хрустальный графин с испанским хересом и сделал несколько огромных глотков прямо из горлышка. Алкоголь обжег горло, но не принес облегчения. Я посмотрел в окно на свои бескрайние, ухоженные изумрудные поля табака. Теперь они казались мне огромным, зеленым кладбищем моих собственных надежд.

На Вирджинию опустился август. Воздух стал густым, тяжелым и липким, как болотная жижа. От реки Джеймс шёл удушливый, гнилостный пар. Плантация Монт-Хилл замерла под безжалостным, мутно-белым солнцем.
Лихорадка накрыла меня внезапно. Тот самый химический ожог из 2039 года, когда тюремный врач вогнал адреналин в ледяные вены Билла Найта, пробил толщу веков. Внутри Дика Монта вспыхнул настоящий пожар. Кости ломало так, словно меня снова затягивали в пластиковый корсет «Грейлока».
Я лежал на огромной дубовой кровати в своей пустой гостиной. Одеяло промокло от пота. Зубы стучали от ледяного озноба, хотя в комнате стояла страшная жара.
Сквозь полуоткрытую дверь я слышал голоса на веранде. Там стояли мой управляющий Бак и староста Сайлас. Они говорили негромко, но я улавливал каждое слово.
— Ну что там с Монтом? — лениво спросил Сайлас. — Оклемается?
— Вряд ли, — хрипло отозвался Бак. — Черная болотная немочь. Третий день горит, как пороховой склад. Дышит через раз.
— Жаль, — в голосе Сайласа не было ни капли сочувствия. Это было чистое, ледяное равнодушие. — Хороший был табак у него. Слушай, Бак, как только он испустит дух, хватай парней и запирай амбары. Лондонский галион придет через неделю. Мы должны забрать весь его сушеный лист до того, как судейские чиновники наложат лапу на плантацию. А каторжников и чернокожих я заберу себе. Чего добру пропадать.
Они постояли еще немного, обсуждая цены на новые поставки, а затем их шаги затихли. Они ушли, даже не зайдя в комнату, чтобы подать мне каплю воды. Они просто ждали моей гибели, чтобы растащить то, ради чего я проливал кровь. Вот оно, истинное лицо этого нового мира. Абсолютное равнодушие. Здесь человек ценен, пока он может держать мотыгу или мушкет. Сломался — уступи место другому.
Я лежал в темноте, и на моих губах появилась горькая ухмылка.
Билл Найт во мне закрыл глаза, а сэр Эдриан Монтгомери открыл их в последний раз. Английский аристократ, мечтавший о графских титулах, лондонских балах и верности леди Элизабет, окончательно умер внутри этой душной комнаты под аккомпанемент жужжания болотных мух. На его место пришел Дик Монт.
Я повернул голову и посмотрел в открытое окно. Там, за полями, стеной высился американский лес. Он больше не казался мне чужим или враждебным. Я понял главную истину этой земли. Эта земля ломает слабых, выжигает старые иллюзии, уничтожает сословия и титулы. Она оставляет человека голым перед лицом судьбы. Она жестока, эгоистична и равнодушна, но она дает шанс тому, у кого хватит воли взять свое.
Я не вернусь в Англию. Мое тело не закопают в фамильном склепе в Суррее. Мой прах станет удобрением для этих бескрайних табачных грядок. Моя кровь навсегда смешалась с этой черной вирджинской грязью. Я проиграл свою английскую мечту, но я выиграл нечто большее. Я стал частью этой дикой, строящейся цивилизации. Я умер американцем.
Сердце Дика Монта сделало последний, тяжелый удар и остановилось.
В ту же секунду мое сознание со страшным свистом вылетело из остывающей плоти XVII века. Разум сорвался с якоря и понесся сквозь грозовые тучи времени обратно, в будущее. Вперед, к 2039 году. К камере номер 412. Мое первое большое путешествие закончилось. Цепь была выкована. Но впереди меня ждали новые звенья. Новые войны этой суровой земли.

Конец Первой Части.