Предвечные

Третью осень подряд я ухожу в перелесок за Озерками безо всякой надобности. Анна Сергеевна думает — за хворостом, за поздними опятами, за воздухом. Я иду смотреть, как стоят они.

Они — это не деревья. Деревья там тоже есть, конечно, берёзы с облезлой корой, осины, в которых уже поселилась зимняя сырость. Но я вижу сперва другое: прямые, неумолимые стволы, вбитые в жёсткую землю с прямотой иглы. Они не растут — они поставлены. Ветки их вверху ломаются под углами, как молнии, застывшие в тот миг, когда им велели остановиться. И сколько бы я ни шёл, лес не редеет, не кончается, он только множится. Я поднимаю голову — над шапкой моей висят квадратные уступы туч, тяжёлых, как камень, и за ними — алмазная колючая россыпь. Звёзды смотрят не ласково. В них есть та внимательность, с какой экзаменатор смотрит на ученика, который забыл ответ, но ещё не сел.

Я не всегда был таким. В университете я читал начала счисления молодым людям в мундирах, и мне нравилась их послушность. Два, сложенное с двумя, давало четыре, и в этом была своего рода верность. Я любил их за то, что они не меняются, когда меняется власть, мода, погода. Потом, на сороковом году, я заметил, что они смотрят на меня в ответ.

Сперва это было в сумерках, когда Анна Сергеевна зажигала лампу и раскладывала на столе бельё. Она считала простыни вслух, по привычке, оставшейся от смоленского пансиона: «одна, две, три...» Я смотрел на её пальцы, и вдруг за её пальцами я увидел не ткань, а их самих — первичные, голые. Они лежали на дне каждой вещи. Они не были придуманы нами, чтобы мерить хлеб. Это мы были придуманы, чтобы их произносить.

Я стал закрывать глаза, и это не помогало. Открою — они кругом, в узоре инея на стекле, в колее от телеги, в количестве ворон на пахоте. Закрою — они внутри, скользят в воспоминаниях за кругом круг. Вчерашний день — это семь, позавчерашний — шесть, и так до самого детства, где я стою на крыльце и считаю ступени, и каждая ступень держит меня за щиколотку. Я пытался разбить лоб об их неподвижность. Я ходил быстро, до пота, я читал французские романы, я пил с соседом наливку. Они не отступали. От их всевластных рук вселенной не отымешь.

Анна Сергеевна — женщина сухая, тёплая. Она не спрашивает, отчего я по ночам встаю и хожу по горнице. Она только подвигает мне кружку. Ей пятьдесят два, она вдова восьмой год, и в ней есть та хозяйственная ясность, которая меня и мучит, и держит. Она живёт в мире, где три яйца на завтрак — это именно три, а не знак бездны. Я завидовал ей до злобы. Однажды я сказал ей: «Вы не боитесь их?» Она посмотрела, поправила платок: «Кого, Андрей Петрович?» — «Тех, кто стоит». Она подумала, что я о соседских мужиках, что рубят наш лес.

В прошлом декабре со мной случилась горячка. Я лежал, и в полусне комната наполнилась знаками. Они вились, путались, как змеи после дождя, хмельные, тяжёлые, они поднимались от пола к потолку. Я протянул руку, хотел оттолкнуть, и почувствовал, как меня самого клонит к земле их весом. Это не тяжесть камня, это другая — когда на плечи кладут закон. Холодный, как лёд в проруби в январе. Он не злой, он просто не умеет быть другим. Я изнемог на всех переходах — в сенях, на лестнице, на дороге к колодцу — везде встречал их, как предел.

И тогда я вспомнил то, о чём не рассказывал никому, даже себе толком. В молодости, в Риме, куда меня возил дядя, я зашёл в маленькую церковь, переделанную из древнего капища. Там, за семью полотнами кисеи, стояла фигура женщины, вся в тусклом золоте. Служка не разрешал подойти, только смотреть издали. Покровы колыхались от сквозняка, и мне казалось, что за ними нет лица, а есть только взгляд, который древнее мрамора. Я стоял долго, и в груди у меня тогда впервые поднялось то же самое чувство, что теперь в лесу: что за всеми нашими счётами, за всеми «один» и «семь» и «тысяча» стоит нечто, что не хочет быть открытым. И что мы тянемся к нему не из любопытства, а потому что не можем иначе.

Я не верю в духов, Андрей Петрович — человек трезвый, но я знаю теперь, откуда берутся корабли, что гибнут в зубьях тайных скал. Мы отплываем от их пристаней каждый раз, когда говорим «завтра будет». Мы строим ладью из надежды, что дважды два можно уговорить стать пятью, если очень любить. И всякий раз разбиваемся.

Анна Сергеевна нашла меня тогда на полу у печки. Я не упал — я опустился, потому что ноги не держали. Она подняла меня, как поднимают сноп, без лишних слов, посадила на лавку, укрыла своим платком. Она сказала: «Дышите». Я дышал. И в этом дыхании — вдох, выдох, вдох, выдох — я слышал их снова. Раз, два. Раз, два. Они не ушли, они просто перестали быть врагами на минуту.

С тех пор я перестал с ними бороться. Это не смирение, не мудрость. Это как перестать биться лбом о стену в запертой комнате — не потому, что полюбил стену, а потому что лоб болит. Я хожу в свой лес. Я смотрю на их стволы. Я говорю им: «Вы были до меня». Они молчат. В их молчании есть то строгое, что было в звёздном небе над Озерками в ночь, когда я родился, и что будет, когда меня понесут мимо этих же берёз.

Иногда, в ясные ночи, я выхожу на крыльцо. Анна Сергеевна уже спит, в доме потрескивает печь. Я смотрю вверх. Звёздная россыпь не стала добрее. Она всё так же смотрит сурово, алмазно. И за нею, за всеми покровами, я чувствую присутствие той золотой. Я не прошу её снять покрывала. Я даже не уверен, хочу ли я, чтобы она их сняла. Может быть, вся наша жизнь — это и есть дрожь кисеи на сквозняке, а не то, что за ней.

Вчера я сидел за столом, чинил перо. Анна Сергеевна считала клубки пряжи, складывала в корзинку. «Шесть», — сказала она. Я поднял голову. Шесть — число совершенное, говорили древние, потому что равно сумме своих частей. Я посмотрел на её руки, на седую прядь у виска, на шесть клубков, и вдруг почувствовал не ужас, а странную, почти телесную нежность. Как будто эти шестеро маленьких шерстяных клубков, стояли между нами, как дети, которых у нас никогда не было, и охраняли нас от бесконечности.

Я не выздоровел. Не называйте это выздоровлением, я прошу. Я всё так же обезумевший в том лесу, где каждый ствол поставлен навечно. Я открываю глаза — они кругом. Закрываю — они во мне. За кругом круг, в бессчётных сочетаниях, они скользят в воспоминаниях. Я погибаю от их вопросов, и я живу ими же.

Нынче утром Анна Сергеевна подала чай. Пар поднимался, и в нём я увидел на миг, как ветки в моём лесу ломаются под прямым углом. Я усмехнулся. Она спросила: «Чему вы?» Я сказал: «Так». Она кивнула, как кивают, когда не хотят мешать.

Мы сидели долго. За окном начинался снег, первый, редкий. Он падал без счёта, и всё-таки каждая снежинка была одна. Я слушал, как дышит Анна Сергеевна, как тикают ходики, как в печи оседают угли. Всё это ложилось в тот же ряд, в ту же череду, от которой я когда-то хотел убежать, разбив пальцы об утёсы.

Теперь я не бегу. Я сижу. Я смотрю на её руку на скатерти. На ней три родинки, расположенные треугольником. Я не считаю их больше. Я просто знаю, что они там. И в этом знании, сухом и тёплом одновременно, есть то, что не даёт мне окончательно пропасть в лесу Предвечных.