Ff419

Ff419: Б (1)
Что вы, суки, знаете о жестокости?
Выдели ли вы, утырки, ее подлинное лицо?
Он видел. Он чувствовал жестокость так, как будто сам был ею.
И это было похоже на что-то иное, к чему Он не привык. Что-то новое, что только предстояло ощутить на вкус.
-А я говорила ему еще, когда мы ремонт в доме делали. Помнишь, мы переезжали? – рассказывала Ему мать об отце в одном из недавних разговоров по телефону, - Я говорила ему: не жди от своих детей ничего хорошего. Не протянут они тебе руки.
А Он бы хотел теперь протянуть отцу руку помощи.
Может быть, и хотел бы.
Всю свою жизнь Он знал отца как человека, зависимого от алкоголя. Нет, по-пьянке отец не поднимал на Него руку. Никогда.
Вот на мать в пьяном угаре отец мог накинуться с намерением врезать. Его отец мог броситься с кулаками в пьянке и на свою родную мать. Его отец вообще мог учудить что-нибудь этакое, находящийся под парами алкоголя. По-пьяни отец пугал Его.
О, сколько же денег было пропито Его отцом!
Это при том, что отец зарабатывал хорошие деньги. Не просто хорошие, раз мог позволить себе буквально жечь их.
Вот именно, не пускать в дело, не одевать и обувать детей, не кормить семью, не строить собственный отдельный для семьи дом, не заработать, например, на машину с последующим ее содержанием, не открыть собственное дело и работать на себя. Только на водку.
Хотя нет. И Он помнил, как отец привозил Ему и шоколадки, и какие-то игрушки, что было, впрочем, не так часто, как того хотелось бы.
Водка, самогонка, бражка – немало денег отец тратил именно на это. Алкоголь был куда важнее.
Алкоголь и подвел Его отца под денежные долги людям, у которых были свои четкие понятия о возвращении чужого, взятого, как говорится, на время. Хотя на самом деле речь шла о карточных играх, а не о том, чтобы дать взаймы до завтра или на месяц. И когда отец садился с этими людьми за карточный стол, он прекрасно понимал и отдавал отчет своим действиям.
И именно долги (а не частые конфликты с Его старшим братом, как правило, заканчивающиеся дракой) вынудили Его отца, в конечном счете, уехать навсегда из родного города с престарелой матерью чуть ли не за тысячу километров к сестре в деревню. На тот момент он был разведен с женой (Его матерью) хотя и продолжал жить с ней под одной крышей. Он ничего не был ей должен (так Его отец считал), так что похуй. Похуй даже на любимого младшего сына, свидетелем принижений со стороны старшего брата Его отец оставался неоднократным свидетелем.
Ну просто потому, что могли башку за долги открутить.
И вот отец уехал, а спустя два или три года мать предложила уехать и Ему. Туда же, к родному отцу. Мол, пусть содержит, помогает, раз любимый сын.
Конечно мать понимала и даже не сомневалась в том, что Его отец и на новом месте не перестанет пить. Это уже был алкоголик, которого невозможно было изменить. Он хотел бухать, а даже если и нет, то остановиться ему было уже проблематично. Его кодировали два раза точно, и оба раза ненадолго.
Так что Он написал своему отцу письмо, и где-то через полгода приехала Его бабка, чтобы забрать внука к себе.
И Он хотел уехать. Уже только из-за того, чтобы не общаться со старшим братом, чье уничижительное отношение к Нему не изменилось. В первую очередь, имевшее в своей основе неприязнь к отцу, избравшему путь пропойцы.
Но пусть на сына деньги будет искать. Пусть думает о том, что у него есть родной сын, за которого необходимо нести ответственность. Да и от старшего брата тот будет подальше.
Итак, Он оказался в другом месте. И надо сразу отметить тот факт, что, несмотря на свою принадлежность городу, Он как-то быстро сориентировался в новых условиях, быстро осваивая дворовый инструмент: ножовку, пилу, топор, косу и т. д. и т. п.. Дом отапливался печкой, поэтому Ему пришлось пилить и колоть дрова, которые время от времени отец приносил из леса. Перебравшись в новое место, отец как-то слегка притормозил свое желание выжрать. Не то, чтобы он совсем завязал с алкоголем, просто старался употреблять его в самых минимальных количествах.
До той поры, пока отец не познакомился с одной женщиной, которая не стеснялась поставить ему и четверку, и поллитра, и литр. И все это была крепкая, со слов отца, самогонка.
А почему, собственно говоря, нет? Рядом был любимый сын, который вполне мог помогать бабке с ведением хозяйства, который мог и в лес сходить, и спилить и срубить пару стволов на дрова, и распилить, и расколоть. У сына хватало сил и на копку земли в огороде, и на уход за живностью. Сын не стеснялся косить траву. Сын все мог, а если не мог, то всегда можно было обратиться к соседям, которые помогут и объяснят, как надо сделать. У отца должна была быть личная жизнь, он оставался еще в своем соку.
Сыну, конечно, могло не понравиться, но что делать? Он знал куда ехал. Хоть и любимый сын.
И мотаться по всей деревне из дома в дом, при этом сохраняя возможность личного заработка на пьянку за счет собственного физического труда (пока еще сохранялись силы) Его отцу очень даже понравилось. Своего рода, любимый сын дал ему карт-бланш на волю вольную. Два дома – у матери и у  своей новой гражданской жены, у которой в доме имелась и вода, и газ, и батарея, практически свободный доступ к выпивке, уверенность, что обстирают, накормят и напоят – что еще нужно для счастья здорового мужика в расцвете сил?
Задумывался ли он тогда о том, что это до поры до времени, не раз предупреждаемый и сестрой, и родной матерью, и прочими родственниками, навещавшими их дом?
Какая теперь, нахер, разница?
Важно лишь то, что Он – любимый сын – помалкивал и не лез в эти разговоры, просто делая свое дело.
Именно исполнять возложенные на Него обязанности Он освоил с необычайной легкостью.
Потому что, несмотря на то, что у него получалось управляться с рабочими инструментами, возиться на огороде, кормить скотину, таскать какие-то тяжести, деревенский быт оставался не для Него. Он просто не вписывался в сельскую жизнь.
Он был рожден в городе, там, где были условия: газ, вода, свет, отопление, одним словом, там, где Ему было легко и спокойно.
Пять лет прошло с того момента, как Он переехал к отцу и к бабке. И за этот период времени у Него появилось не так много друзей. Это Его отец лындал и шароебился по деревне, познакомился практически со всеми и каждым, особенно когда необходимо было найти подходящую компанию. Хотя, чего там, в деревне, искать-то?
И вот Ему было предложено переехать в город и начать зарабатывать себе на пропитание самостоятельно.
Без бабкиной пенсии и регулярных, материнских денежных переводов, которые стали для Него полной неожиданностью, но вполне Его устраивали, и Он мог позволить себе покупать еду и одежду отдельно от бабкиной финансовой помощи.
Отец знал о том, что мать помогала Ему с деньгами, и на удивление не лез к любимому сыну с просьбами дать в долг или поделиться копеечкой на выпивку безвозмездно. Больше того, узнай отец о подобных просьбах со стороны своих деревенских приятелей, без промедления любому бы из них разбил бы ****ьник в хлам.
Его любимый сын не тратил деньги ни на алкоголь, ни на сигареты, ни на какую-нибудь подобную херню. Он никогда не курил, никогда не употреблял даже шампанского, избегал всяческих предложений «дунуть». Он без промедления купил себе небольшой кассетный магнитофон, а вскоре и плеер на дисках, ведомый страстью к музыке, которую помнил еще когда жил с матерью.
А прямо перед тем, как поехать в областной центр, за счет очередного денежного перевода от матери и пенсии бабки Он смог приобрести неплохой компьютер. Так сказать, на первое время. Пока не заработает денег на хороший ПК, и это было Его первым желанием.
Вообще Он про себя был рад перебраться из деревни в город. Уже хотя бы потому, что все меньше и меньше Ему хотелось видеть пьяную отцовскую физиономию. Он ведь был свидетелем ругани пьяного отца с его престарелой матерью, нередко доводившей бабку до слез. Его отец часто не появлялся дома, проводя дни и ночи у своей возлюбленной, которой иногда опостылевало его пьяное состояние, и та просто выгоняла мужика на пару дней к себе домой. И тогда пьяная отцовская рожа появлялась у матери и любимого сына. Несколько раз последний применил физическую силу против отца, в пьяном угаре позволившего поднять руку на старушку. Он не бил пьяному отцу морду и не высказывал ему позже, когда тот трезвел. Высказывала бабка. Высказывала и сестра, у которой дом был так же оснащен всеми коммуникациями, и у которой была лишняя комната, чтобы, например, забрать престарелую мать к себе из дома с печным отоплением и туалетом на улице. Его тетка так, в конечном счете, и сделала, едва Он перебрался в город.
Жаль, конечно, что не сделала так раньше, едва только Его отец вновь погрузился в этот алкогольный океан.
Бабка помогла внуку с деньгами, чтобы тот снял жилье. И Он был благодарен ей, и первое время приезжал из города на выходные специально, чтобы привезти старушке гостинцев. С отцом Он виделся гораздо реже.
Спустя же полгода после Его отъезда в город бабка отошла в мир иной, и будто какая-то часть Его самого кончилась вместе с ней в тот период времени.
И в том заключалась основная причина Его отказа приезжать к ней на могилу, и странным образом Он не испытывал никаких угрызений совести. Он видел старуху в своих снах, с которой общался как ни в чем не бывало, как будто ничего не изменилось в той реальности, из которой Он должен был выходить поутру против собственной воли. Это были не всегда хорошие сны, и нередко Он оказывался в этом деревенском доме как внутри очень жуткого места, окруженного мрачной ледяной тьмой, от которого кровь стыла в его жилах, и чувство ужаса и паники заставляло всего Его цепенеть. В том доме сама смерть утрачивала всякое значение, и лишь Он, несмотря на весь Его ужас и панику, мог выдерживать свое пребывание среди окружавшей дом жесточайшей черной бездны.
Он понимал и знал, что то была некая связь, остававшаяся между Ним и Его бабкой, зарытой глубоко в землю, что Ему необходимо было съездить в деревню на бабкину могилу.
И все равно не ехал.
Он что-то утратил в тот момент, но в то же время что-то и приобрел, хотя и не мог с уверенностью сказать, что именно.
Как и большинство людей, начинающих свою собственную жизнь вдали от родных стен, Он нашел комнату (в общем-то, неплохую) в общежитии. Ему повезло в том плане, что жильцы поддерживали порядок и чистоту в своем доме, стараясь не допускать появления в нем таких паразитов, как тараканы и клопы. Кроме того, не так давно перед Его вселением в сдаваемую комнату во всех подъездах был проведен ремонт, побелены и покрашены стены, покрасили так же все скамейки рядом с подъездами. Еще больше Его обрадовал тот факт, что большинство комнат в Его секции пустовало, лишь две из них занимали жильцы: семейная пара через стенку, да хромой дед Юрий Степанович в самой дальней комнате. Хозяйкой же, сдавшей Ему комнату, была женщина лет пятидесяти, кажется, учительница – Татьяна Ивановна, совсем не строгая женщина, к которой Он с первых секунд их общения испытывал симпатию.
По факту, Ему не требовалось много. Лишь бы компьютер работал, который Он намеревался обновить. Тем более что Татьяна Ивановна провела Интернет в комнату, и это было классно, если Он действительно хотел заняться коллекционированием и прослушиванием музыки.
 Что касается работы, образования у Него не было. Да и к чему оно, когда все решается через блат и деньги? Будь у тебя хоть десть дипломов, если место занято кем-нибудь из родственников или благодаря взятке, нихуя тебе не светит.
Так что первый же продовольственный склад, где требовался горб и руки, принял Его в качестве грузчика.
И надо отметить, Ему понравилось это место: и коллектив, и месторасположение неподалеку от дома так, что можно было не тратиться на проезд на общественном транспорте, и возможность покупать еду прямо на месте, когда достаточно просто дойти до бухгалтерии и пробить нужный чек для кладовщика Митяя.
Покупать хавку на складе всегда выгоднее, всегда дешевле, чем в магазине потому, что нет ценовой накрутки, неизбежной при доставке товара со склада в торговую точку. И для Него это действительно была новость. Прежде Он никогда не вникал в детали ценообразования, просто выкладывая установленную продавцом того или иного товара сумму. Он как будто с другой планеты прилетел.
Он вообще много чего узнал про торгашей в тот период времени, который провел на этом складе.
Он отъебашил там всего полтора года, прежде чем контора внезапно прекратила свое существование.
Тем не менее, за эти полтора года Ему удалось заработать и на хороший компьютер, и на ж/к монитор, даже на принтер. Больше того, постоянный стабильный заработок дал Ему возможность переехать из тесной комнаты в общежитии в полноценную однокомнатную квартиру, где Он мог пользоваться туалетом и ванной в любое время, а не в порядке живой очереди.
Он даже не задумывался о возможности приобретения собственного жилья. Он прекрасно понимал, что своим трудом Ему не под силу будет купить достойную квартиру. Его заработка хватало на поесть, попить, одеться, обуться, на что-то еще. Даже в случае с приобретением ПК и монитора, Он просто взял у начальства в долг, который честно отработал своим горбом.
Кредит в банке?
Ярмо? Хомут на шею, при котором спать по ночам проблематично? Нахуй оно это надо? Чем отдавать-то? Глядишь, к седым волосам на жопе, расплатишься. А до этого момента придеться ебашить хлеще чем папа Карло, и не дай бог, если спину сорвешь и не сляжешь с грыжами. И ради чего? Да еще если работы лишишься. Он не раз задавался этими вопросами, пока не задумываясь о собственном будущем и рассчитывая снимать жилье до конца своих дней.
И если это бабка могла подкинуть Ему деньжат, пока Он ездил в деревню к тетке в гости и ее матери, и еще матушка регулярно снабжала Его финансовыми переводами, то вот с отца, как говорится, взятки были гладки. Отец практически не интересовался делами любимого сына в городе. Отец вообще не интересовался Его благополучием. Для отца, казалось, все было как всегда: калымилось, елось, пилось.
Отцу было похуй.
Больше того, как оказалось, не только ему было как-то похуй на дела сына в городе. У Его тетки в городе жили собственные дети. И после смерти старушки, ни они, ни сама тетка, ни отец представления никакого не имели о том, где Он, как Он, что Он, практически оставшийся подконтрольным самому себе. После смерти бабки Он как-то не сильно горел желанием показаться в деревне хотя бы на день, чтобы поинтересоваться, что там с родным отцом и как дела у тетки. Он будто вновь стал городским, вновь вкусил запах и суету городских улиц, пропитанных шумами и запахами углекислого газа выхлопных труб автомобилей.
Он нашел новую работу после прежней рассыпавшейся в прах, нашел новый угол, куда можно было забиться как можно плотнее после трудовых будней, закрывшись от всего остального мира.
Он почувствовал тот комфорт, которого, казалось, Он хотел всегда, будто после какой-то бесконечности страданий и невзгод. Его устраивало такое существование, кажущееся отдаленным от всех обязательств. И пусть жилье, которое Его устраивало, было не Его собственностью, Он был платежеспособен, а значит Ему не стоило волноваться остаться без крыши над головой. 
Благодаря сотовому телефону Он мог просто пообщаться с тем же отцом несколько минут с интервалом в два-три дня, чтобы узнать о последних деревенских событиях. И эта возможность приобрела форму обязательной процедуры наряду с той же чистой зубов или бритьем, о которой Он не забывал.
Но Его устраивало такое положение дела, при котором Ему было дело только до себя.
Так прошло еще года три-четыре. И несколько раз Он, все-таки, съездил в деревню, и каждая поездка Его продолжалась всего день, чтобы поскорее вернуться обратно в свое гнездилище.
А спустя вот эти самые три-четыре года после смерти бабки отца хватил первый инсульт, отправивший его в областную больницу. Узнав об этом происшествии, Он не был удивлен, казалось ожидавший нечто подобное, которое неминуемо должно было случиться после многолетней отцовской пьянки.
-Я столько пропил, что одной ванны не хватило бы, чтобы в вине искупаться, - как-то похвастался Его отец.
Нет, отец хвастался не Ему, но эти слова надежно засели у Него в мозгу. И вот теперь, они будто запылали совсем неощутимым, но ярким огнем, когда Он ехал в маршрутном такси в больницу. Он навестил отца всего лишь на третий день, когда смог вырваться с работы.
Он вполне ожидал критики за это свое промедление. Нет, не со стороны отца.
-Все пять (почти шесть) лет, что я нахожусь в городе, я снимаю жилье, - быстро осек Он медсестру, раскрывшую было рот с намерением укорить Его, - Своего жилья в городе у меня нет. Оплачивайте мне жилье – я буду сидеть с отцом.
И Он знал, что никому нахуй не надо это было. И открыв свой рот, медсестра понимала то же самое, а потому не смела больше что-то добавить или как-то возразить.
А Он и сам был удивлен своему хладнокровию.
Город определенно повлиял на Его мировоззрение. Даже не столько город, сколько осознание (по факту бездомное) себя в его стенах. Потому что в любой момент Он мог вылететь из привычных для Него, якобы, домашних стен. На тот момент, когда Он навестил своего отца, Он вновь не так давно переехал. И вновь никто из Его родственников не знал адреса Его местопребывания.
Он заматерел, как-то огрубел, как-то внутренне отяжелел. Хотя работа принудила Его к некоей нервотрепке и расшатала психику. Он заметил, что стал употреблять много воды, что было одним из признаков проблем с уровнем сахара в крови (и так было с его бабкой, хлебавшей чай по несколько раз за день). Но обращаться к врачу, однако, не спешил. Он просто знал о своих болячках. Даже не на интуитивном уровне, Он чувствовал эту гадость и намеренно избегал употребления в пищу сладостей и жирной пищи.
Не хватало еще этих переживаний по поводу физического состояния Его отца, пропившего собственное здоровье по собственной воле.
Не то, чтобы Он посылал родного отца к такой-то матери, неоднократно предупреждаемого прежде о том, что до него никому не будет дела, если вдруг с ним что случится нехорошее. Все-таки, как сын Он не мог забить на родного отца. Пусть даже, вершившего свою собственную жизнь своими руками и выразившего свое отношение к родным ему людям вот таким поведением.
В конце концов, кто сказал Ему, что Он должен был рассчитывать на чью-то помощь? Почему Он решил, что Его должны были снабжать деньгами, что-то там хлопотать, переживать за Него? Все, пацан: тебе не пять, ни семь лет, когда папа с мамой обуют, оденут, накормят, напоят, спать уложат.
Как говорится, твои проблемы.
А раз твои, то и решать их придеться только тебе. Только на себя и рассчитывай. А это значит, что твое будущее зависит лишь от тебя. И нехуй тогда сомневаться и как-то оправдываться. Только твой интерес. Ибо так мир и устроен: либо ты, либо тебя. Нравится тебе или нет, но так устроено в том мире, частью которого ты сейчас являешься. Надо подстраиваться как-то, как-то крутиться, как-то изъебываться.
Кажется, Его отец понимал это, сквозившее из Него как из щелей грозившего вот-вот рассыпаться в труху дома.
Врач предупредил Его отца о последствиях продолжения употребления алкоголя после этого инсульта, мол, еще раз – и ****а тебе.
Быть может, Его отец и хотел бы остановиться, но просто не мог. Шутка ли, употреблять алкоголь сорок лет кряду. Вся жизнь как проспиртованный сон, хули. Просто какой-то ****ец. Так не должно быть, но так и происходит.
Сам Он не столько ненавидел подобный контингент, сколько относился к таким людям и с опаской, и с отвращением, и с подозрением. Сколько таких было, и сколько таких еще будет?
Что было последствиями этого инсульта, ***кнувшего Его отца?
Да, все так: инвалидность. Ну как инвалидность, частичная.
Его отец не утратил способности передвигаться. Только теперь он мог это делать с костылем. Одна нога его перестала сгибаться в колене, одна рука его обездвижила, согнутая в локте. В один момент вся прежняя его жизнь переменилась, оставшись в прошлом.
Почти оставшись в прошлом.
Потому что нет-нет, да и глотнет он коньячку или винца, вопреки предупреждениям врача. Откуда винцо или коньячок? Да с пенсии по инвалидности. Так, по чуть-чуть, по просьбе сестры, получавшей пенсию на руки.
Получив ограничения в возможности контролировать собственное тело, Его отец вернулся в дом матери, оказавшийся нежелательным гостем в доме своей почти гражданской жены, которая когда-то вернула ему стремление к алкоголю. Он не горел желанием перебраться и домой к сестре, где был и туалет, и ванная комната, и газ. А сестра, между прочим, и не предлагала, понимавшая, что ее брат просто не сможет спокойно переносить общение с ее мужем. Кроме того, брат много курил, что так же ей вряд ли бы понравилось даже с учетом отдельной свободной комнаты, где последнее время доживала свой век мать.
Так что и почти гражданская жена, и сестра, у которой имелся автомобиль, каждый день вынуждены были теперь приезжать к наполовину инвалиду, чтобы привезти продуктов и навести в его доме небольшой марафет, а то и просто растопить печь зимой поутру.
А в это время любимый сын продолжал зарабатывать себе все новые болячки на старости годов, ломая горб и собственные руки в целях собственного удержания на плаву.
Он вновь сменил место жительства, переехав в другую квартиру, где время от времени кто-либо из соседей затевал ремонт, и перфоратор с молотком мог изрядно так потрепать Ему нервы на сон грядущий. Давала о себе знать и поясница, оказавшаяся не такой крепкой вопреки Его ожиданиям и представлениям, Он чувствовал так же тупую боль в руках. По факту Он просто ебашил, как говорится, за хлеб и кашу, хотя по правде за то, чтобы поесть сытно и одеться потеплее. И, самое главное, за квартиру заплатить, учитывая нещадный рост цен на все вокруг за исключением собственной жизни.
Благо, помогала мать. Так же по мере сил. И с ней Он общался намного чаще чем с отцом, по нескольку раз на дню набирая номер ее телефона.
Так прошло еще около десяти лет. И за этот период времени Он так и не обзавелся семьей, и даже не думал этого делать, прекрасно понимая свой статус, свои финансовые возможности, прекрасно понимая, обстановку вокруг, где большинство просто задыхалось, обложенное налогами, кредитами, бытовыми условиями. Он просто не смог бы содержать семью, воспринимаемую чиновниками как источник их доходов, как было со всеми другими семьями. Нет никакой политики, нет никакой экономики, о которой Он изрядно наслушался. Он прекрасно понимал, что есть группа откровенных тварей, плачущих по пуле в башку, и паразитирующих на большинстве работяг, погрязших в долгах и кредитах. Ни в этом мире, ни в этой жизни, ни в этих условиях не могло быть речи ни о какой семье.
Он хотел, Он должен был, Он мог жить только для себя. Он хорошо знал себя. Он знал, что ответственность верного мужа и любящего отца просто убьет Его. Потому что Ему нужен был лишь повод ринуться рвать жопу с кулаками или оружием в руках против какого-нибудь чинуши, раскрывшего рот, чей язык непременно достигнет и Его. Он и без того готов был пойти на смертоубийство всех этих «слуг и служанок» народа, которых Он просто и откровенно ненавидел, как открытых врагов и предателей Его Родины. И семья наверняка стала бы для Него катализатором активных действий.
Это они, пидарасы и конченная гниль, погрузили Его страну в самую настоящую помойку, где тот же алкоголь, например, гробил тысячи людских жизней и ломал судьбы людей с юного возраста.
Это, по факту, ****еж, что насильно в глотку никто не вливает, как было с Его отцом, вместо вложения денег в семью, купавшегося в алкоголе просто потому, что, а почему бы нет? Все зависит от условий, наблюдая которые вокруг себя, Он и сам нередко приходил к мысли на****юхаться до посинения, чтобы прямо вообще в какашку. Смешно? Нихуя смешного в этом, однако, Он не находил.
Ему, все-таки, поставили диагноз – сахарный диабет второго типа, т. е. обратимый, который можно преодолеть. Т. е. приобретенный, но не врожденный, как было с Его бабкой.
Ибо все болезни от нервов. И еще от того, что люди употребляют в пищу, что пьют, что глотают, благодаря чему каждый второй имеет проблемы с уровнем сахара в крови.
Так что алкоголь, даже если бы Он и хотел нахуяриться до беспамятства, был Ему категорически запрещен.
Он так и не приобрел себе машину. Уже хотя бы потому, что у Него не было ни водительских прав, ни желания прыгать за руль. Кроме того, Он наблюдал чрезмерное количество автомобилей на улицах областного центра, подавляющее большинство которых были куплены в кредит. Он наблюдал повальное потреблятство, элементарное скотство людей по отношению друг к другу, причиной которого потреблятство являлось по факту. Он не хотел становиться частью его, Он не хотел присоединяться к этому большинству. За все то время, что Он провел в городе, зарабатывая себе на пропитание, Он не заработал себе даже на хороший телефон: айфон или смартфон, вроде бы необходимые в современном мире для общения, пользуясь кнопочным устройством, древним, как говно мамонта. Все из-за собственного стремления оторваться, как говорится, от коллектива.
Он не хотел быть никому ничего должным. Он въебывал своими руками и горбом, со временем посадив свои собственные ноги, которые в последние время просто гудели и периодически давали о себе знать в виде болей в мышцах и растяжений. По их принуждению Он начал посещать массажный кабинет раз в неделю, тратя деньги, зарабатываемые не столь уж легким способом, как некоторые могут себе представить.
Он не мотался по барам или ресторанам, иногда позволяя себе зайти в столовую, где можно было хорошо перекусить. В силу своих болячек, Он знал, что у Него был определенный рацион, но, тем не менее, Он не отказывал себе сытно покушать, благо таблетки были всегда под рукой. И Он пил их три раза в день, не пропуская прием ни на мгновенье.
Он чувствовал, как все больше Ему становилось на все просто похуй.
Но все тот же похуизм все больше и больше представал перед Его глазами, при котором людям все туже и туже закручивали гайки даже не жизни, а в выживании. Он наблюдал все более ухудшающиеся условия жизни для людей: рост цен, появление все новых поводов обирать население в виде налогов, которые осталось брать уже за солнечный свет, за воздух, за право просто существовать, ухудшение качества товаров и услуг. Сплошной ****еж по телевизору, сплошной ****еж в общении людей друг с другом, отношение людей друг к другу как волк на волка. Поводов нахуяриться до чертей, до беспамятства было вокруг полно.
Он наблюдал самую настоящую социальную катастрофу, в условиях которой доминировал все тот же похуизм.
И самый верный способ оставаться нейтральным для Него сохранялся в той музыке, которую Он постепенно коллекционировал, давно определившись с своими вкусами.
Под ее воздействием Он практически отстранялся от реального мира.
Под ее воздействием Он практически исчезал из реального мира. Просто растворялся без какого-либо намека на свое существование.
И это и был тот самый похуизм, который все больше становился Его главным сокровищем, действительно важным и существенным, искусство овладения которым, казалось бы, было доступно далеко не всем.
Ради своей музыкальной коллекции Он обзавелся приличной звуковой картой, позволившей Ему насладиться качественным звучанием, которое позволяло при каждом воспроизведении одного и того же трека (инструментала или песни) обнаруживать в нем что-то новое. Будто Его собственное сознание дополняло уже знакомую мелодию какими-то новыми и обогащавшими ее элементами. Не просто новыми, не просто обогащавшими мотив, но, казалось бы, нужными, которых не хватало при записи, но так и напрашивающимися каждый на свое место.
Оттого все сильнее Ему хотелось оказаться дома как можно быстрее, чтобы включить музыкальный проигрыватель и полностью погрузиться в эти фантастические глубины, куда невозможно было добраться этой мерзкой и душной серости рабочих будней и выходного уныния.
И там, на глубине, не было никакого отца, утопившего свое физическое здоровье в алкогольных парах, мысли о котором крутились в Его голове постоянно.
Про себя Он чувствовал обязанность быть рядом с престарелым наполовину инвалидом, который наверняка хотел видеть родного сына рядом с собой как можно чаще. И в той же степени Он прекрасно понимал, что тот же самый человек должен был знать о том, что его сыну необходимо было самостоятельно зарабатывать себе на хлеб и на жилье, которого по факту у его сына не было. Что могла дать Ему деревня? Потому что на одном хозяйстве далеко не уедешь. Элементарно нужно за электричество платить. Что уж говорить о возможности газификации дома в 21-ом веке, требующей не меньших финансовых затрат.
Ни условий, ни работы, ни денег, нихуя.
Это понимал и Его отец.
Вот Он и не горел желанием возвращаться в дом с печным отоплением, который потихоньку сыпался, построенный лет семьдесят-восемьдесят назад.
Последние два года Он жил на очередной съемной квартире в новостройке. И в первую очередь Он гордился вкусами хозяев ее, превративших данное жилье в некую сказку. Белоснежные обои, ламинат, натяжные потолки, плитка с красивым узором. Квартира, конечно, не была обставлена на максимум, но то, что уже в ней имелось, стоило немалых денег. И от Него требовалась немалая ответственность за сохранение чистоты и порядка в ней, который Он старался поддерживать по мере своих сил.
Однажды Он сталкивался с чем-то похожим, позвонив по объявлению с целью снять жилье. И тогда Ему дали понять, что даже дышать в той «хате» Он должен был с аккуратностью, чтобы, не дай бог, не разбить какую-нибудь ***ню едва ли не в миллион рублей стоимостью.
Сейчас, конечно, было иначе, и предметы мебели в той квартире, что Он снимал в последний год, не стоили громадных деньжищ, но сама мысль о возможности что-либо сломать или запоганить, казалась Ему целой катастрофой.
Определенно Ему нужно было собственное достойное жилье. Не дом с печным отоплением и туалетом на улице, когда зимой неизбежно придеться морозить свой зад каким бы утеплителем не был бы оснащена данная кабинка для испражнения. Доступный газ, доступная вода, доступное тепло, доступная электроэнергия. Чтобы было все по-людски.
И Он понимал, что для этого Ему необходимо было вложить денег ****уться сколько. Он понимал, что Он просто не потянет, что Он быстрее удавится, сломает себе хребет, разрывая жопу на работе, что просто сляжет.
Достойное жилье, не обязательно такое, каким была «хата», что Он снимал, поскромнее, конечно, что-нибудь навроде уголка в хрущевке, пусть без лифта, но уже с примитивными и самыми необходимыми удобствами. Чтобы, например, не ждать очереди в туалет или помыться после работы, как было в общежитии. Чтобы, например, нос не совали в Его кастрюлю на плите, мол, что Он такое там готовит? Чтобы не слушать «ум-ца, ум-уа» у соседей за стеной толщиной с палец.
В какой-то момент Ему пришло в голову написать в Кремль, денег попросить на приобретение жилья, чтобы вытащить отца из тех условий, в которых тот находился сейчас, испражняясь в ведро, и не в силах самостоятельно растопить печку. Все-таки, это был Его отец, все-таки, это был живой человек, имевший право на человеческое существование. Пусть последствия его поведения и отношения к жизни в прошлом настигли его, и наверняка про себя Его отец не раз пожалел, что инсульт не убил его сразу.
-Залупу тебе в глаз, - категорично дали понять в Кремле, - На такую ***ню денег в бюджете не предусмотрено.
А чего Он должен был еще ожидать от мразей конченых, срущих в бриллиантовые унитазы, и не способных увидеть собственные пичужки из-за объемов своих пупков? Да похуй, что в чиновничьих креслах далеко не жиробасины внешне, вроде подтянутые и терпимых габаритов, ненасытность, однако, которых с легкостью доступна самому  неподготовленному глазу. Нахуй им челядь с ее проблемами: чем больше подохнет, тем быстрее на еще более убогую челядь заменят, которой достаточно за работу тарелку баланды втюхать.
-Мне – в глаз залупу, вам – в рот, - только смог развести Он руками, получив ответ из Кремля на свою электронную почту.
Еще у Него была мысль кинуть банк: взять денег побольше, а потом *** на него положить. В принципе, это легко сделать, просто мало кто пытался об этом задуматься. Тварей надо ставить на свое место. Твари понимают только язык тварей, с тварями только по-скотски.
Просто твари могут выбить свое только так же – грубо, по-свински. Что им закон, что им право? У них есть деньги, и деньги и есть их закон и право.
Так что и этот вариант был для Него неприемлем. С их деньгами от Него не осталось бы и мокрого места: любо тюрьма, либо дурка, либо просто ёбнут под видом ограбления или мелкой стычки на улице.
Он был связан по рукам и ногам. Он понимал всю несправедливость, все ****ство вокруг.
Он понимал так же и свою невозможность в этом мерзком ****юшнике.
Он чувствовал свою ненависть к этому миру. Он чувствовал свою ненависть к тем условиям, допускаемым этим миром и случившимся вокруг Него, из-за которых Он не мог вытащить родного и непутевого (в плане зависимости от алкоголя) отца из условий, принятых последним безропотно.
Старому больному алкоголику приволокли и плазменный телевизор с кучей каналов, и компьютер, провели Интернет, чтобы он не оставался один на один со своей участью.
Но все равно этого было недостаточно. Старику было нужно живое общение. С ним надо было сидеть, считай, круглые сутки, чтобы кто-то находился рядом. Желательно, чтобы это был родной сын, конечно. И Он нутром чувствовал эту необходимость, которую, конечно, не мог удовлетворить. И эта невозможность питала естественное нежелание быть рядом с родным человеком, которого Он, все-таки, навещал, пусть и редко.
А тут еще вдруг оказалось, что на железнодорожном вокзале, которым Он пользовался, приезжая к отцу в деревню на электричке, установили металлодетекторы, по сути производя самый настоящий добровольно-принудительный обыск всех и каждого, кто намеревался воспользоваться поездом. За исключением самих себя, любимых, конечно. Мол, мы сотрудники, нам нужно верить на слово, мол, мы же кристально честные, мол, у нас же особый склад ума, мол, мы не можем быть негодяями и подлецами, у которых в кармане какая-нибудь взрывоопасная гадость, мол, мы ангелы с крыльями. Но вы челядь, вы должны карманы выворачивать.
Конечно, это был повод оставаться в городе. Хотя несколько раз Он воспользовался услугами таксистов, чтобы доехать до деревни и обратно, швыряя за каждую поездку в один конец не менее трех тысяч.
Наблюдая форменный ****ец в городе и в обществе в целом, Он вынужден был, до и после своих путешествий по мирам, сформированным в Его сознании музыкой, обращаться в инстанции – министерства и ведомства – с жалобами и выражением своего недовольства. И, кажется, это становилось для Него второй работой – предъявлять претензии чиновникам самого разного ранга, не боясь указывать им их место – СЛУГИ народа. Он чувствовал неподдельную ненависть к ним, к этим созданиям. Он винил их в своем бессилии.
Он знал, что за Ним была правда. Он не боялся всю эту мерзкую чиновничью-административную свору, с которой хотел бы разделаться своими руками.
И вот так получилось (так бывает в жизни), что в какой-то момент на Его пути возникла Диана, будто прямо из воздуха. И не то, чтобы она была Его подружкой, с которой Он намеревался строить какие-то отношения, и Ему было настолько похуй, что никакого потомства после себя этому миру Он оставить не собирался (много чести), мол, не заслужил этот мир Его продолжения с учетом тех реалий, которые Его окружали. Например, алкоголь, который был выбран Его отцом, в конечном счете, наказавший последнего со всей безжалостностью.
Диана занимала какую-то должность в городской администрации. Она лично встречала Его, когда Он приходил на прием к мэру города, прежде занеся в свой блокнот все Его устные претензии по интересующим Его вопросам. Она записала номер Его телефона, сказав, что Он может позвонить ей в любой момент в рабочее время с жалобой.
И пару раз Он действительно ей звонил и жаловался на откровенную глупость, совершаемую коммунальщиками, например, чистку тротуаров в дождь, и она отвечала Ему, записав адрес происходящего действа.
Внешне Диана не была в Его вкусе. Тем не менее, что-то в ней такое имелось, что отложилось в Его сознании, но что делало ее желанной. Потому Он не спешил удалять ее номер из своей телефонной записной книжки.
Спустя всего две-три недели после Его первого личного общения с Дианой Он узнал в очередном телефонном разговоре с отцом о внезапной смерти Валентины Алексеевны, которая до этого момента все еще оставалась почти что гражданской женой последнего, и которая навещала старика каждый день после его выписки из больницы.
Пять лет назад Валька потеряла единственного сына – Валеру, у которого от пьянки печенка разложилась. А два последних месяца Валька провела в походах и поездках по больницам с сердечными проблемами. И вот теперь все, сердце женщины преклонного возраста не выдержало.
Так что сестре приходилось теперь одной приезжать к старику брату и справляться о его здоровье, привозить еду, растапливать печь. Хотя, почему одной? Младшая ее дочь, зачастившая в деревню к матери, так же навещала его, чтобы узнать, как дела. Однако, все прекрасно понимали, что так не могло продолжаться долго, здоровье-то ни у кого не лошадиное, угробленное в деревне каждодневным физическим трудом (когда-то больше, когда-то меньше), и с возрастом обязательно возьмет свое. У сына ее брата были свои дела, он сам был в городе на птичьих правах, не имевший собственного угла (в отличие от двоюродных родственников), а кроме того заработал нешуточные болячки в виде проблем с уровнем сахара в крови.
Тетка сказала Ему однажды, что ее собственные силы были на исходе, так что Ему придеться заменить ее в уходе за Его отцом. И по глазам Его она понимала, что эта перспектива однозначно Его не радовала, и Он не хотел возвращаться в деревню, в дом без удобств (за исключением, конечно, электричества).
Какого *** сестра, в таком случае, не забирала отца к себе?
Какого *** Его отец упирался и не желал переехать к ней?
Он не понимал, и Он не мог понять этого, хоть убей. И оттого Он про себя бесился, сдерживая этот гнев глубоко-преглубоко внутри. Он не вмешивался в эту тему, не задавал этих вопросов ни отцу, ни его сестре, прекрасно все понимая без каких-то пояснений.
Таким образом, идея отправить отца в специализированное учреждение была неизбежной.
И Он страшился этой мысли, зная о том, что у Него не было никакой альтернативы, если Он хотел и дальше оставаться в городе и зарабатывать деньги своими руками, чтобы существовать, более-менее, по-людски, а не ходить на то же ведро поссать и посрать.
-У него два варианта: не хочет в интернат, пусть идет к сестре, - категорично заявляла Его мать в общении с сыном по телефону на тему старика, - Почему она его не забирает к себе? Много ли ему надо? Родственники ***вы. Знает, сын городе как бомж: с одной квартиры на другую, знает, некуда, знает, будут по глазам хлестать, мол, вот какой сын нехороший – отца к себе не берет. Что в дурь-то прут? Свое жилье, удобства, а не в этой халупе, которая времен царя Гороха. ****ь, долбоебы.
И Он полностью был с матерью солидарен.
Он никому не рассказывал об этих проблемах, кроме матери, конечно. И то, что происходило в Нем при этом Его молчании, определенно оказывало на Него самого пагубное воздействие.
Но это привычное окружение не замечало в Нем ничего, что могло бы выдать Его переживания и буйство мыслей, посвященных тому, что происходило с Его отцом. Он смеялся, шутил, удачно старался вести себя вполне естественно, как будто не было никаких трудностей в Его жизни. Он оставался самим собой, таким, каким Его привыкли видеть без намеков на проблемы с отцом. Он хотел и продолжал работать, и делал это без каких-то  нареканий, что всех устраивало.
Однако, как и мать, в курсе Его переживаний каким-то образом была и Диана. Она оказалась слишком чувствительной к Его мыслям, к Его раздражению, к Его бешенству и недовольству всем и всеми вокруг. Она оказалась слишком чувствительной к Его злобе и ненависти, к Его холодности, в том числе к самому себе, при которой Он хоте подохнуть как можно скорее, чтобы избавиться, наконец, от копившейся внутри Него холодной и жуткой энергии, что рисовала в Его воображении мрачные образы собственной старческой беспомощности, которая была неизбежна. Ведь горб Его не был несокрушимым, а физические силы Его рано или поздно, но однажды иссякнут, оставив Его без заработка и крыши над головой, за которую Он всегда исправно платил (пусть и не без кое-какой помощи матери, не могущей не переживать за родного сына).
И только музыка в Его компьютере оставалась верна Ему.
Такая, как, например, под кодом Ff419. Каждая композиция в его музыкальной коллекции имела свой буквенно-числовой код от английской «Aa» до русской «Яя», обозначавший порядок очередности в папке на жестком диске.
Диана пока не была в курсе Его коллекции, постепенно растущей, можно сказать, день за днем. Он, конечно, не собирался собрать дохуя элементов в ней, но чем больше, тем лучше. Это был Его собственный мир, который Он потихоньку строил, будто готовясь после физической смерти попасть туда, полностью представлявший благодаря своему воображению его устройство. Мир невероятно хрупкий, полностью зависящий от того мира, что окружал Его каждый день и час Его физического существования и понимания. Он не собирался никого впускать в этот мир, даже Диану.
Но вот она как-то позвонила Ему. Сама.
И на удивление для самого себя Он предложил вдруг ей встретиться там-то и там-то, чтобы сходить в какую-нибудь кафешку, а потом прогуляться. И без колебаний Диана приняла Его идею.
Просто часа за три до этого момента Ему позвонил отец и попросил посмотреть в Интернете адреса возможных интернатов для инвалидов.
-Только для инвалидов, а не для престарелых, - уточнил отец.
Хотя он и сам мог найти интересующую его информацию. Он же пользовался Интернетом сам. А если не сам, то это могла сделать и его сестра или племянница. Почему отец обращался с этим вопросом к Нему? Да, пусть это звучит как-то ненормально, но Он имел право задать этот вопрос. Просто потому, что там все умные, все всё давно решили, без Его участия. Хотя, что Он мог бы предложить?
-Ты какой-то напряженный, - поспешила заметить Дина с приветливой улыбкой, когда они встретились на остановке, готовая посвятить Ему часть своего времени, - Кажется, я позвонила вовремя.
-Кажется, так оно и есть, - попытался улыбнуться Он в ответ.
В долю мгновенья вся Его мрачность утратила свою силу, позволив Ему испытать невероятное чувство облегчения. В долю мгновенья Диана приобрела в Его глазах необходимые черты, которые Его устраивали, в долю мгновения Диана как-то физически преобразилась. И будто, она все время и была такой, и просто Он не замечал этого, подчиняясь условиям, ставшим для Него нормой, стандартом Его поведения, стандартом Его мировосприятия.
И вот они уже занимали столик в кафе, где было немало посетителей.
Он взял себе только лишь бутылку холодного зеленого чая, уступив Диане право взять себе небольшой перекус, за который намеревался заплатить сам.
-Что у тебя произошло? – спросила Диана, наконец.
-Я просто хочу расслабиться, - упирался Он, не желая раскрываться перед ней, - Я никогда никого не приглашал вот так посидеть в кафешке за столиком. Надо когда-то начинать, - коротко улыбнулся Он.
-Прямо, совсем никогда и никого? – искренне удивилась Диана.
-Не мое это: мотаться куда-то, ноги бить.
-Так нельзя, - и она назвала Его по имени, - Сидеть в четырех стенах: работа-дом – это не жизнь. Больше как-то на программу похоже. У тебя кое-где на голове седые волосы уже появились. В твоем-то возрасте.
-Я знаю, - кивнул Он головой, заметив седину в зеркале не так давно, и ничуть ей не удивляясь, - Но это все тело. Оно просто не выдерживает того, что внутри все кипит, шипит, и пузырится. Как будто просто не предназначено для этого.
-Ну, то, что внутри тебя, я чувствую. Оно прямо кричит через мегафон. Оно у тебя даже сейчас в голосе, когда ты расслабился.
-Тебе действительно нужно знать о моих трудностях?
-Не думаю, что их сложно представить: ни собственной крыши над головой, ни хорошей работы, ни достойного заработка, - легко перечислила Диана, - Я, конечно, не хочу тебя обидеть. Я знаю, что твой труд крайне нелегкий, что обязательно будут проблемы со здоровьем в качестве последствий.
-Своя-то крыша над головой кое-какая, но есть, - попытался поправить Он, - Дом в деревне, хоть и древний, как гавно мамонта…
-Перестань, - остановила Его Диана, - Ну что это за дом: печное отопление в 21-ом веке, ни воды, ни тепла, ни канализации.
-Ты хочешь предложить мне что-то получше? – вскинул Он бровь, - Позволь мне спустить тебя на бренную землю, но так живет больше половины деревенского населения. Хотят или нет, но приходиться так жить.
-Давай сейчас не о них.
-Не возражаю. Итак, мисс Фея, удиви меня, срази наповал, - улыбнулся Он.
-До феи мне далеко, - рассмеялась Диана, - Если бы у меня только были такие возможности. Но ты прав, я действительно хочу что-то сделать для тебя.
-Да ладно…
-Подожди, - остановила Его Диана, даже взяла Его за руку, а затем отпустила, но продолжила, - Я тебе верю. Ты действительно решительный и совсем не глупый человек. Ты приходил в администрацию с проблемами, которые не постеснялся озвучить прямым текстом в общении с мэром города. Ты пришел, имея при себе некоторые идеи, аргументированные и озвученные тобой. Это очень хороший шаг с твоей стороны. Пусть твои предложения устроили далеко не всех, пусть далеко не всем понравился твой боевой настрой, который ты выразил. Я знаю, ты готов отстаивать свои интересы, это очень трудно на самом деле. Уверена, ты достаточно ответственный работник. Я считаю, таких людей всегда необходимо как-то поощрять. Мне нравятся такие люди.
-Еще слово – и я покраснею от стеснения, - поспешил вставить слово Он, не раз слышавший хвалебные слова в свой адрес от своих руководителей.
Если бы только они еще как-то стимулировали Его стремление к этой ответственности. Желательно, финансово. Но только один ****еж, мол, ты такой умный, ты такой охуенный, вот только денег нет, но ты держись.
-Дело твое, - улыбнулась Диана, - Я не хочу, чтобы ты продолжал гробить свое здоровье этими физическими нагрузками. И так проблем с сахаром достаточно. Я ищу тебе более легкую работу, где ты не будешь убивать свою спину и руки с ногами.
-Ну ни фига ж себе, - не сдержал Он усмешки, - К вам в администрацию?
-Это гадюшник на самом деле. Тебе не надо там быть, поверь мне. Думаю, ты и сам понимаешь, что туда лезут ради денег, за которые легко горло перегрызут.
-А ты тоже там крутишься, - заметил Он.
-Ты слишком отвлекаешься на кого-то другого, - Диана, кажется, ожидала этого замечания, - Это основная причина твоих седых волос и того, что происходит у тебя внутри. Твоя жизнь принадлежит только одному тебе. Тебе решать, как с тобой будет. Твои интересы – только твои, ничьи больше. Когда тебе хотят помочь в хорошем смысле этого слова – думай только об этом. А я хочу тебе помочь хоть в чем-то.
-Мне бы дом свой, - не постеснялся выразить Он свое пожелание, - Жилье со всеми условиями. Чтобы я был в нем полноправным хозяином. Я не хочу в деревню возвращаться. Там, конечно, классно и спокойно, но не хочу. А в идеале – я бы выкупил то жилье, которое сейчас снимаю. И хозяева знают о том, что я бы так и хотел сделать.  Но все, как и всегда, упирается в бабки.
-Вот видишь, тебе и самому все понятно, - вздохнула Диана, - Квартирный вопрос, как известно, портит всех людей. У меня, к сожалению, нет таких возможностей… Однако, может так получиться, что одним из мест работы, которую я стараюсь тебе найти, станет дом, за которым нужен постоянный пригляд. Уборка как внутри дома, так и уборка территории вокруг него. Хозяева там появляются очень редко, поэтому дом необходимо содержать в чистоте и порядке.
-Это где же такое место? – усмехнулся Он, про себя сомневаясь в приемлемости Им такой работы.
-В «Грезах», - не стала уходить от прямого ответа Диана, чтобы, как говорится, не сглазить.
-Хм, - не сдержался Он.
Он много раз бывал в этом месте по работе. То был коттеджный поселок на окраине города, к которому у Него сама собой возникала сильная неприязнь. Он хотел бы сравнять «Грезы» с землей, прекрасно понимая, что люди, жившие там, однозначно должны были бы если не стоять у стенки как откровенные враги народа по приговору народного суда, то однозначно сидеть пожизненно по той же самой причине, нахапавшие и продолжавшие хапать, будто помешанные на обогащении за казенный счет. Не Рублевка, конечно, но дома в «Грезах» действительно были ****атые: и на два этажа, и на три. Из красного кирпича, декорированные, со вкусом, кто во что горазд, лишь бы награбленное бабло позволяло. Он откровенно ненавидел их хозяев – чиновников, руководителей фирм и предприятий, всю эту форменную мразь.
-Звучит даже забавно, - заметил Он, представив себя в той роли, о которой говорил Диана.
-Пока это одна из вероятностей, - напомнила она.
Однако Он нутром чувствовал неизбежность своего пребывания в «Грезах», куда, с одной стороны, Ему не очень бы хотелось попасть.
Он ведь совершенно обоснованно предполагал, что этот вариант был неким ответом на Его визит в городскую администрацию с целью общения с мэром и изложения тому своих претензий.
А с другой стороны, почему Он не должен был доверять Диане? Прежде чем говорить с мэром города, Он разговаривал именно с ней, записавшись на прием к градоначальнику. И тогда Ему казалось, что Диана вполне понимала Его настроения, Его недовольство, Его переживания. Она периодически кивала головой, угукала, и то и дело делала какие-то отметки в своем блокноте шариковой ручкой. Какая-то особая энергетика исходила от Дианы в тот момент. И Ему понадобился ровно час времени, чтобы полностью изложить те вопросы, ответы на которые Он давал сам. Жаль, что при Нем в тот момент не оказалось диктофона, чтобы записать свою пламенную речь. Он практически разжевывал едва ли не каждое свое слово.
И Он чувствовал, что то, что Он пытался донести, действительно доходило как до Дианы, так и позднее до главы города. И таким Диана запомнила Его в самый первый раз, такого Его она, казалось, хотела видеть – знающего толк в красноречии, и прячущегося внутри привычного мелкого обывателя, который разговаривал на максимально простом языке, будто совсем необразованная деревенщина и какой-нибудь забулдыга.
Он обнаружил вдруг, что на самом деле Он был бы не против такой вероятности оказаться в «Грезах» в качестве смотрителя чьих-то хором, о которых Он втайне мечтал, про себя восхищаясь каждым в коттеджном поселке домом.
А спустя три дня Он в очередной раз звонил двоюродной сестре, которая ни разу не навестила Его с того момента, как Он обосновался в городе. Однако Он знал о месте ее собственного проживания, и сколько-то раз был там по самым разным поводам. Он старался поддерживать с Танькой связь, периодически позванивая ей и рассказывая о некоторых своих делах. В этот раз речь шла о Его отце, с которым необходимо было что-то решать. Точнее, все, похоже, было уже решено, и сестра так и не собиралась забирать старика к себе, настроившись на определение его в специализированное учреждение.
Но прежде предстояло собрать кучу справок. Как всегда, без бумажки ты букашка, и справок действительно требовалось до ****и матери. Это означало, что со стариком надо было ездить по больницам, мотаться и тратить на всю эту херню время. Время и деньги, которых у Него и без того было не так много, как Ему бы хотелось.
-На меня даже не рассчитывайте, - категорично предупредил Он сестру, - Вы все в курсе, что я в городе без крыши над головой, в любой момент могу вылететь к херам собачьим. Поэтому мне нужны деньги. А чтобы были деньги – надо въебывать. Если я буду мотаться – кто мне денег даст? Будет свой дом, с нормальными человеческими условиями, я готов его к себе забрать без колебаний. Если что – найду человека, который будет за ним смотреть, пока я на работе. Если уж на то пошло, кроме матери мне никто за все это время ни копейкой не помог. Я, конечно, не просил и не хочу просить, но тем не менее. Никто из вас даже адреса моего не знает ни одного, ни прошлых, ни нынешнего. Только мать знает, где я в тот или иной момент времени. Потому что навещает меня раз в полгода. У вас у всех свой угол, вам можно расслабиться, отвлекаться на что-то еще кроме работы. Мне ездить некогда.
А ведь у них была свободная квартира в городе, оставшаяся после смерти бабки Иры – матери мужа Его тетки. Бабка Ира оставила квартиру своим внукам по завещанию, даже не родному сыну. И Его, конечно, это не должно было касаться. И Его это не касалось, и Он не совал своего носа в эти дебри. Он знал лишь только то, что теперь эта квартира сдавалась внаем.
-Ну и поселили бы они тебя туда вместе с отцом, - негодовала Его мать, - Ну и платили бы вы, *** бы с ними, в чем проблема-то?
-Вообще похуй, - пожимал Он плечами.
-Тебе же ведь высказывать будут, - напомнила мать.
-Пусть высказывают. Там все в курсе, и доказывать ничего не собираюсь.
-****ь, придурки чертовы. Ну и придурки.
-Какие есть, - только кивал Он головой.
Он никому не рассказывал ни о какой Диане с ее попытками облегчить Его существование в городе.
После их общения в кафе в последний раз прошла целая неделя, прежде чем Диана позвонила Ему вечером с требованием встретиться с утра там-то и там-то, чтобы поехать в «Грезы» и представить Его хозяевам того дома, о котором она говорила.
После этого звонка Он почему-то плохо спал, просыпаясь и засыпая каждый час. Он однозначно не выспался, и утром у Него ныла голова.
Тем не менее, в указанное время Он прибыл в указанное Дианой место. Она ждала Его возле черной иномарки. Без излишних обиняков Он сел в переднее кресло машины, Диана заняла место за рулем.
-У тебя сонный вид, - мгновенно отметила она, - Ты не выспался?
-Так точно, не выспался, - выдохнул Он и широко зевнул.
-Сейчас доедем до «Грез», а потом я отвезу тебя домой, - предложила Диана, Он не возражал.
До  «Грез» они добрались минут за двадцать-тридцать с учетом утренних дорожных пробок и светофоров. А дальше Диана свернула вглубь одной из улиц коттеджного поселка, и через несколько метров остановила машину возле одноэтажного дома, сложенного из белого кирпича и окруженного высоким глухим забором с запертыми воротами, загнанными под широкий навес. Здесь же была площадка, выложенная серой узорчатой плиткой, которая тянулась вдоль всего забора. Никакой грязи, никакого мусора. Хозяева провели даже водосточный желоб, практически не засоренный и оканчивающийся решеткой водостока.
Он же сразу заметил две видеокамеры под навесом, направленные в разные стороны. Камеры были и над входной дверью в дом, к которой вела мощеная из плитки дорожка, и на прочих постройках, скрывающихся за высоким глухим забором. Камер было полно. Ну еще бы: во дворе было просто шикарно. Нашлось место даже бассейну с шезлонгами. К каждому объекту во дворе вела своя отдельная дорожка, выложенная из плитки, и в некоторых местах дорожки пересекались, образуя небольшие площадки.
А прямо за воротами, прячущийся под навесом, стоял мощный черный пикап.
Владельцем автомобиля оказался мужчина лет тридцати – невысокий, жилистый, с подстриженной бородой, имевший какие-то кавказские черты лица. В голубой рубашке, джинсах и в спортивных кроссовках на босу ногу, он ожидал появления Дианы и ее гостя, стоя возле калитки и скрестив руки на груди. Он представился Ему Ильей, и пока Диана оставалась в машине, слегка ввел своего потенциального работника в курс дела.
-Мне в скором времени предстоит потеряться года на полтора, максимум, два с половиной, - пояснил Илья, - Самое важное для меня, чтобы за этот период времени здесь не появилась ни моя бывшая, ни ее родственники. Я не хочу, чтобы они что-то забрали отсюда. Этот дом МОЙ, и все, что за забором внутри тоже принадлежит МНЕ, построено на МОИ деньги. Я, конечно, уверен в том, что они не рискнут здесь появиться, но тем не менее. По лицу вижу, что ты понимаешь.
Илья говорил спокойно, уверенно, не повышая голоса. И такое поведение Ему понравилось. И очевидно, что Он понравился Илье, по крайней мере, Он чувствовал нечто такое мягкое и невраждебное в свою сторону от этого человека.
Их общение длилось всего минут десять, может быть, пятнадцать, во время которых Он пришел к выводу о том, что Илья и Диана знают друг друга.
-Диана сказала, что найдет для этой работы толкового человека, на которого можно рассчитывать, - сказал Илья по окончании его встречи с Ним, - Кажется, ты именно такой человек и есть.
-Когда мне приступать? – только поинтересовался Он.
-Давай недели через три я позвоню и все обговорим. Но не раньше. Мне нужно уладить кое-какие дела.
Что ж, Он не был против.
-Илья – мой брат, - поделилась Диана, едва они отправились обратно.
Она сама заговорила об этом. И Он был удовлетворен ее признанием. Он хотел подтверждения своих выводов о знакомстве Дианы и этого парня. Он наверняка и сам бы спросил Диану, и, похоже, что она так же понимала, и предпочла первой все расставить по своим местам.
-Сейчас у него серьезные неприятности, - попыталась добавить Диана.
-Потеряться – значит сидеть? – только уточнил Он.
-Что-то вроде этого, - совершенно хладнокровно кивнула она, глядя на дорогу.
-Поверь, я знаю, что меня это не касается, - поспешил заверить Он и спросил, - Илья точно позвонит?
-Позвонит, - подтвердила Диана, - Это такой человек, который всегда отвечает за свои слова.
И Илья действительно позвонил. Ровно через три недели, день в день.
И вот Он переехал в «Грезы», поселившись в небольшом помещении, где можно было даже приготовить себе обед на газовой плите. Там можно было вообще жить круглый год благодаря батарее и теплой сухой кровати. Постройка была оборудована всеми условиями безвылазного в ней пребывания. Но самое главное, именно здесь находился монитор, куда предавалось изображение с видеокамер.
Тем не менее, Он получил ключи от дома, где мог, к примеру, помыться, и ванная комната в доме оказалась очень и очень шикарной, и любое пятнышко мгновенно портило всю эту комфортную атмосферу.
О цене договорились сразу. Раз в месяц Диана должна была передавать Ему зарплату, размер которой Его вполне устраивал, предложенный Ильей, и Он практически не оспаривал это решение.
В первый же вечер на новом (и рабочем) месте, Он будто в бездну провалился, с комфортом растянувшись на кровати в Его «бендежке», где Он внезапно обнаружил необходимый Ему уют и комфорт. Конечно, было бы еще охуеннее провести в «бендежку» Интернет, которым Он не хотел пользоваться в оставленном под Его ответственность доме. Он получил неограниченный доступ в этот дом, где так же имелись видеокамеры. Вообще, здесь хватало камер, и каждая минута Его пребывания надежно фиксировалась, и с одной стороны Он не должен был выражать своего недовольства этим кино с Его участием в главной роли.
 Да похуй вообще. Почему Он должен был волноваться? Он что, был преступником? Ни разу ни у кого ничего не с****ил, ни разу никого не наебал. Даже  не столько из-за уголовной ответственности, сколько из-за аморальности самого воровства. Он мог, по Его собственным словам, простить любой проступок, кроме воровства. Он никогда не понимал стремления что-то украсть, взять чужое так, чтобы никто не заметил. Лучше подойти и спросить. И в этом плане Его совесть оставалась чиста, и Он даже как-то гордился тем, что никто не смог бы назвать Его вором.
Так что похуй на эти камеры.
И вот после своего нового переезда Он лег вечером в кровать в своем уголке, поставив компьютер на автовыключение через видеопроигрыватель, и чувствуя, что это новое временное Его жилище непременно доставит Ему приятные ощущения. Он не был привязан к этому месту, Он мог покидать его, чтобы, например, дойти до магазина, который был неподалеку, и где помимо собственной выпечки там делали и салаты и супы. Шароебиться по городу и торговать впустую своей мордой Он не привык. Друзей-товарищей у Него было не так много, если что надо будет, позвонят.
О том, где Он оказался сейчас конкретно, знала только мать. Отцу и Таньке, которым Он продолжал звонить, Он рассказал лишь то, что Ему предложили вот такую работу с постоянным проживанием у заказчика.
После этого переезда у Него в голове было много самых разных мыслей. И они невероятным образом просто рассосались, разбежавшись подобно тараканам, собравшимся на обеденном столе, и застигнутым врасплох в момент зажженного в кухне света, стоило Ему только укрыться одеялкой и закрыть глаза, слушая видео в компьютере через качественный звук в наушниках-лопухах. В этот момент Он чувствовал себя будто где-то на своем месте, чего не было с Ним прежде никогда. Он чувствовал, как Его затягивало куда-то на невероятную глубину, откуда невозможно было бы выбраться даже при всем желании, отчего в Нем не могло быть ничего кроме полного морального удовлетворения. Как будто всю жизнь Он стремился добраться до этого места, и вот, наконец, этот момент настал.
И это чувство невероятно заряжало Его на работу по сохранению того мира, в котором Он очутился (вдали от всех проблем, вообще от всех) в том виде, в каком этот самый мир Его принял.
В эти минуты Он чувствовал внутри себя особую силу, открывшуюся ему внезапно, при помощи которой Он мог горы свернуть. Даже без «бы», просто мог.
-Вообще похуй, - как-то медленно протянул Он практически не слышно даже для своих собственных ушей.
Он помнил только, как отложил наушники на пол и просто перевернулся на бок, желая уснуть.       
Он вдруг получил, своего рода, работу мечты, место мечты, где можно было расслабиться, и потому сон овладел Им практически сразу, стоило Ему наконец-то расслабиться в конце дня. Больше того, сон Его был прекрасным и положительным, богатым на какие-то события, обрывки которых Он долго помнил уже после пробуждения. Во сне было здорово, просто ****ато, и Он не мог с уверенностью сказать, как давно Ему было во сне так заебись. Потому что Он был уверен в том, что в последнее время сны действовали на Него угнетающе. Ведь Он становился с них свидетелем или участником событий, связанных с домом в деревне, с Его бабкой, с Его отцом, связь с которыми не исчезала. Он хотел вспомнить хоть что-то, что намекало бы на иные сюжеты в Его снах – не получалось.
А тут прямо рай. Было такое ощущение, что, наконец, наступило Его время, что пришел тот самый праздник на Его улицу. И только Он должен был быть в его главе.
Да шло бы оно все на ***. Почему Он не мог расслабиться?
Полностью выспавшийся, настроенный на рабочий лад после сладостных потягушек поутру, обласканный лучами солнца, Он с достоинством встречал новый день.
И это был полностью Его день, полностью заряженный благотворной для него энергией, при которой Его охватывало чувство глубокой ностальгии. Мысленно Он возвращался назад во времени и куда-то еще дальше, а окружающая обстановка сама собой всплывала в Его памяти, обозначая какие-то знакомые Ему условия, в которых Ему было чрезвычайно комфортно. И вот уже все Его сознание могло одновременно пребывать в двух временных потоках одновременно, как-то совмещая две прошлые реальности друг с другом. Это чувство мог объяснить лишь Он один, и лишь самому себе.
Ему было охуительно в этот день.
А ближе к пяти часам вечера Его навестила Диана. И Он должен был ожидать ее появления. И Он понимал и знал, что Диана намеревалась навещать Его довольно часто, чтобы быть в курсе обстановки на территории ее брата, который вынужден был отсутствовать, и к которому она привела Его, по факту, постороннего человека.
-Ну как ты тут? – искренне доброжелательно поинтересовалась Диана.
-Какой-то сегодня мой день, - с охотой поделился Он, - Как-то в своей тарелке.
И Диану Его заявление изрядно повеселило. Она не пошла в дом, но Он проводил ее в свою «бендежку». Очевидно, что она приехала не только с целью справиться о Его настроении.
-Что там у тебя с отцом? – спросила Диана.
И Он чувствовал, что у Него есть такое желание пообщаться с ней по этому поводу, впервые с момента их знакомства.
-Хреново, - откровенно пожал Он плечами, - Пить надо меньше. Заработал свои болячки сам. Сестра не хочет забирать его к себе, а он и не горит желанием к ней переезжать. А мне некуда отца забирать: я сам в городе на птичьих правах. Теперь вопрос о том, чтобы сдать отца в интернат. Там хоть нет печного отопления.
-Угу, - понимающе кивнула головой Диана, - Здесь я ничем не могу тебе помочь, поверь.
-Я надеюсь, конечно, что тетка договорится с ним, чтобы отец переехал к ней. Одни документы собирать охренеешь. А какое отношение в этих заведениях к людям, и так понятно.
-Ну, я бы не была так категорична, - попыталась опровергнуть Диана, - Вот в Елисеевском интернате, например, условия отличные. Туда трудно попасть, но отношение к инвалидам просто на уровне.
-Очень может быть, - не стал спорить Он, - Я просто знаю, что на стариков родным детям и прочим родственникам похрен, что уж говорить о посторонних людях. Даже имея собственное жилье, выпинывают в дом престарелых, чтобы там свой век доживали, не мешали жизнь молодым строить. Я не считаю это отношение нормальным. Я не перестаю думать о том, что делаю я сам. Хотя, я признаю тот факт, что у меня может не хватить сил, чтобы оказывать должные уход и внимание за родным отцом, будь у меня такая возможность забрать его к себе. Но куда к себе? Где это – мое, чтобы своим называть?
-Я вполне понимаю твои переживания, - сочувственно кивнула головой Диана, - Ты сейчас в таких условиях, когда ты ничего не можешь сделать.
-Это хорошо еще, если меня не ***кнет, не дай бог. Сахар скаканет, и без уколов вообще пропаду. Ногу вполне могут оттяпать, и куда я потом?
-Не накручивай, - успокоила Его Диана, - Следи за своим здоровьем. Контролируй уровень сахара, не допускай излишки.
-Да это понятно. Я говорю о том, что я должен быть достойным сыном по отношению к родному отцу. Каким бы он не был, каких бы дров он не наломал, сколько бы он вина не выпил.
-Просто смирись с тем, что ты не можешь контролировать эту ситуацию, - мягко настаивала Диана, - Смирись с тем, что сейчас тебе необходимо думать о собственном месте в этом мире. Если ты не можешь ничего сделать – пусть все идет как идет. Появится возможность, тогда ухватишься. Даже если твоего отца поместят в интернат, у тебя всегда есть право забрать его к себе. Когда сможешь.
Кажется, Он завелся, и, кажется, Диана вернула Ему прежнюю уверенность, подтвердив Его собственные мысли. Он тоже думал о том, что у Него мог появиться этот шанс – хотя бы небольшой, но собственный угол, куда Он мог бы забрать старика, чтобы исполнить этот долг, чтобы ни одна пидарасина не посмела сказать, мол, какой Он негодяй, что не хочет за собственным родителем ухаживать. Просто сейчас такой момент еще не наступил.
-Я заеду на выходных, - предупредила Его Диана перед уходом, - Но если что-то понадобится, позвонишь. Насчет Интернета здесь – пусть будет.
До выходных, о которых она предупредила, оставалось еще два дня. И когда Диана приехала к Нему в субботу утром, она слегка, но откровенно охуела от Его седины на голове.
Он же обнаружил седые волосы у себя на следующий после приезда Дианы в среду вечером, когда они говорили о Его отце. Он, конечно, не был похож на одного из центральных персонажей сериала «Твин Пикс», поседевшего за одну ночь после совершенного им убийства, хотя это сравнение моментально вспыхнуло в Его памяти. И Его седина не была точь в точь белоснежной, как в том фильме. Однако Он практически не удивился, обнаружив эти физиологические изменения, долго при этом не отрываясь от зеркала и рассматривая свое лицо.
-****ый Лиланд Палмер, - смог только прокомментировать Он.
-А как это? – с самым живым интересом допытывалась до Него Диана, впервые за все время их общения позволив прикоснуться к Нему руками, чтобы ощупать Его побелевшие волосы.
-Бывает, - вполне обыденно ответствовал Он, - Я знаю, что такое может быть в результате сильного эмоционального стресса. Если хочешь знать, когда это произошло, то уже третий день я хожу таким. Почему – не знаю.
Но Он знал.
В ночь перед тем, как обнаружить себя седым, Он видел сон, о котором теперь не мог забыть. Не мог забыть, даже если бы и хотел.
Все из-за того, что Он слышал подлинное звучание мелодии (если, конечно, ее можно было так назвать) в Его фонотеке под кодовым названием Ff419. Во сне, а после проснувшись, Он понял, что то, что было в Его музыкальной коллекции, являлось прототипом гораздо более мрачной и страшной по своему смыслу темой, занимавшей все Его сознание и существование, прячущейся за ширмой самой откровенной ничтожности Его суеты.
Он никогда не прослушивал эту тему специально, кажущуюся затерявшейся среди многочисленной музыки, собираемой Им на протяжении многих лет. Однако Он хорошо, можно сказать, отлично помнил ее всю целиком, способный, кажется, воспроизвести собственным голосом ноту за нотой. Хотя на самом деле скрывающийся под кодовым названием Ff419 материал сложно было бы разложить по нотам на слух.
И по правде сказать, в том виде, каким он хранился в его фонотеке, трек и без того мог навеять некую панику, и ему это удавалось. И Он мог с уверенностью, даже со знанием дела сказать, что автор его однозначно добился того эффекта, который закладывал в сие сочинение.
Наверное, рано или поздно, но эти звуки должны были оказать некий физиологический на Него эффект. Данная композиция, бесспорно, представляла собой для Него одно из тяжелых для восприятия произведений, если не самая тяжелая в плане своей мрачности, требующей осознания ее темного смысла. Там не было даже ударных элементов, которые непременно загубили бы ее на корню. Там не было даже четкой мелодии, четкого мотива, нагнетающего печаль и траур.
И вот в своем сне Он будто увидел физическое воплощение ее, визуальное и  осязаемое существо, плоть, от которой Ему следовало бы бежать как можно дальше без оглядки. И Он не мог этого сделать, с ужасом понимая, что оказался внутри ее. Больше того, Он являлся ее частью, Он принадлежал ей, был ее той же плоти и крови, что и это существо. Он не мог изъяснить эту его плоть, мог лишь совсем ясно представить эти формы своим сознанием, но не глазом. Будто никогда прежде не покидал своего места внутри, и поэтому не имел представления о подлинных формах. Все равно, что осознавать, ощущать свое тело, не имея возможности увидеть собственного лица без помощи зеркала.
Тем не менее, Он знал о том, что то, частью чего Он во сне являлся, слыша его голос, от которого все холодело внутри Него самого, было если не идеалом визуального отвращения и ужаса, то уж точно должно было оставаться от Него на максимально далеком расстоянии без единого шанса на приближение.
В том же сне Он видел жутких людей на костылях, с неестественно отогнутыми ногами, движущихся, однако, с завидным для Него проворством. Как будто некие хищники, внезапность которых была их главным оружием, он перемещались в разных направлениях, в конце которых должен был оказываться Он, и не оказывался, принуждая этих созданий к новым перемещениям в Его поисках. Словно некий муравейник, кишащий этими существами (которых Он не мог назвать человеками, несмотря на их внешний и искалеченный вид) был перед Ним и вокруг Него.
Вообще Он мог удалить этот трек из своей фонотеки, заменить его на что-то другое. Мог бы. Мог бы, но не делал этого. Потому что данная должна была быть в Его коллекции, несмотря на всю ее тяжесть, на всю ее мрачность и устрашение.
Этот сон Его, после которого Он проснулся и обнаружил себя поседевшим, был первым в Его жизни.
-Как ты себя чувствуешь? – на всякий случай поинтересовалась Диана.
-Нормально. То есть как всегда, - улыбнулся Он.
Пока что Диана оставалась единственным человеком, знавшим об этих физических Его метаморфозах. И незачем было пока что еще кому-либо знать о них. Не сейчас.
-Не думаю, что это нормально, - тем не менее настаивала Диана, - Думаю, это связано с твоим отцом, о котором мы говорили недавно. Кажется, я зацепила твою рану тогда. Прости.
-Да ладно тебе. Я думаю об этом каждый день, так что вряд ли могу ощутить какой-то дискомфорт со стороны. Скорее всего, то, что ты видишь - логичный результат моих мыслей по этому поводу.
-Как ты смотришь на возможность сеанса расслабляющего массажа? – предложила Диана вдруг.
И он неожиданно почувствовал крайне неприятные ощущения там, где билось Его сердце. Кажется, эта мысль Дианы послужила неким ключом, представившим Ему то, что происходило с Ним на самом деле последние два дня с момента Его пробуждения после того кошмара. Он вдруг почувствовал (крайне отчетливо и остро), как Диана испытала это безумие, творившееся внутри Него.
-Ты хочешь сделать мне массаж? – не понял Он.
-Я хочу свозить тебя туда, где умеют его делать, - невозмутимо ответила Диана, - Поедешь?
Он помнил свои походы в один и тот же массажный кабинет, где молодой парень по имени Егор ловко и мастерски разминал Ему спину и ноги, особенно ноги, легкость в которых была просто здоровской по окончании часовой процедуры. Черт, Он совсем забросил это дело.
Диана же везла Его в другой салон, предварительно позвонив по телефону. И в этот раз Он оказался в руках женщины, которая разве что не отсосала Ему, вопреки Его фантазиям. В ее руках Он будто рождался заново, чувствуя нараставшую внутри Него легкость и успокоение. Само время утратило для Него всякий смысл, принуждая Его сознание к концентрации в одной точке и удалению вокруг нее всего лишнего, отчего оставалось значимым лишь Его собственное существование в этом мире.
Он просто закрыл глаза и будто дремал, слушая приятную музыку, аналогов которой в Его фонотеке не было.
А потом Диана пригласила Его в кафешку, посвежевшего и очищенного, на голове которого была кепка, полностью скрывавшая Его седые волосы.
-Знаешь, ко мне в голову приходила мысль избавиться от отца, чтобы не мучился, - посвежевший и очищенный рискнул поделиться Он, чувствуя свою неразумность по этому поводу, пусть и необходимую для Него же.
-В смысле – избавиться? – вроде бы не поняла Диана.
-Знаю и понимаю, что звучит отвратительно, и последствия для меня самого крайне удручающи, и в тюрьме мне ****а придет, - продолжил Он, договаривая начатое, - Но эта мысль меня посещала, не скрою.
-Сделаем вид, что я не слышала, - строгим тоном осекла Его Диана.
-Я говорю о том, что не хочу, чтобы со мной случилось, вдруг, то же самое.
-С чего ты решил, что с тобой может случиться то же, что и с твоим отцом? Конечно, все возможно, я понимаю, но твой отец, как ты говоришь, алкоголик, и этот инсульт – последствия алкоголизма.
-А я диабетик, - не замедлил напомнить Он, - Там еще больше осложнений может быть. И уж лучше быть пристреленным, чем вот так мучиться: одна нога почти не работает, одна рука почти не работает. Нахер так страдать?
-Это называется отцеубийство, - хоть Диане было явно неприятно говорить на эту тему, она вынуждена была поддержать данный разговор, - Это хуже чем просто кого-то лишить жизни.
-Поэтому я знаю, что у меня духу не хватит. Ни собственноручно, ни через кого-то. Но что, если со мной будет так же?
-Выброси это из головы, - остановила, наконец, Диана, - Выброси и забудь.
-Точно, не здесь и не сейчас, - сдался Он.
-А ты употреблял алкоголь до того, как тебе поставили диагноз? – спросила Диана через паузу.
-Не доводилось. Нет, вру, когда-то в детстве попробовал шампусика, так на язык. Такая ***та оказалась – горькая, мерзкая, фу, - и, кажется, эти ощущения возникли у Него только что, - Меня только от одного запаха спирта коробит. Как можно это говнище внутрь заливать – не понимаю.
-Илья тоже трезвенник с рождения, - поделилась с Ним Диана.
-Значит в этом паршивом мироздании не все так плохо, - хихикнул Он с сарказмом, - Представляешь, что было бы, если бы ебашили все поголовно, чтобы до зеленых соплей?
-Да, в наше время по пальцам, наверное, пересчитать, кто не употребляет, - с улыбкой поддержала Его Диана, - Но я не соглашусь с твоим утверждением, что это мироздание паршиво.
-А какое оно еще, если не поганое?
-Ты так говоришь из-за своих трудностей: твои болячки, переживания из-за отца, благодаря которым твои волосы поседели, и ты вынужден носить головной убор, чтобы никого не смущать. Иначе бы так не говорил. Мнения зависят от обстоятельств.
-Очень может быть, - кивнул Он.
-Я ведь уже говорила тебе не раз о том, что ты слишком переживаешь за кого-то, кроме себя. С одной стороны – тебе действительно не все равно, но с другой – это ни к чему хорошему тебя не приведет. Тебе нельзя слишком волноваться, излишне испытывать свою нервную систему на прочность. Твоя болезнь появилась у тебя именно на нервной почве, ты это знаешь. В очередной раз выскажу свое мнение, к которому ты наверняка пытаешься прислушиваться: твоя жизнь принадлежит лишь тебе одному. Твое здоровье зависит лишь от тебя. Если ты хочешь видеть окружающий мир противным – пожалуйста. Но поверь, этот мир куда более благосклонен к тебе, чем ты привык считать.
А еще через неделю отец сообщил Ему, что переезжает к сестре.
И Он чувствовал некоторое облегчение.
А вместе с ним Он чувствовал и что-то еще.
Спустя две недели после переезда отца к сестре, Он изъявил намерение на очередной приезд в деревню навестить старика, прежде созвонившись с ним и предупредив о своем визите. Естественно, что Он поехал не с пустыми руками, купил каких-то гостинцев.
Он рассчитывал все сделать за один день: приехать утром и уже вечером вернуться обратно, чтобы не оставаться у тетки в доме на ночь. Он не поехал на электричке, воспользовавшись услугами такси, благо финансы позволяли такую роскошь. Он слишком хорошо знал себя, знал, что непременно спровоцирует конфликт на вокзале с этими, так называемыми, охранниками, перед которыми надо выворачивать карманы. Он знал, что не сможет избежать этого конфликта с мерзкими ****ыми частниками, которых Он ненавидел настолько, что желал бы прямо на месте разделаться с ними раз и навсегда без всяких судов и следствий, расстрелять, как врагов народа. Этот конфликт Ему на *** не нужен был, однако все внутри Него было настроено устроить скандал, Он просто не смог бы избежать его.
А там, конечно, и ментовка, и вполне возможно, что и дурка. Так что на ***.
К тому же, такси оказывалось намного скоростнее электрички, не совершающее остановок на всем пути следования из точки А в точку Б.
И вот примерно через час Он вылез из машины возле дома тетки. В доме бабки хранилась черно-белое фото ее дочери в годы молодости. И в годы молодости Галина Петровна была прекрасна, на Его вкус. И внешне от своей матери и дочь (Его тетка), и сын (Его отец) унаследовали катастрофически мало черт, и даже на лицо почти не имели между собой никакого сходства. Годы же мало исказили внешность Галины Петровны, в какой-то степени она оставалась все так же хороша собой. Она нравилась Ему как женщина, что тут было скрывать.
Это был ЕЕ дом, куда Галина Петровна привела своего мужа – Илюшу, которого терпела уже много лет. В доме Галины Петровны всегда царил порядок. ВСЕГДА. Всегда все находилось на своем месте, всегда все было прибрано, всегда было чисто, всегда было аккуратно. В доме Галины Петровны всегда царили покой и умиротворение. Здесь, в этом небольшом царстве покоя и умиротворения, встретила смерть ее мать, и, наверное, это место было лучшим смертным для нее одром из всех возможных.
Теперь же в комнате, год доживала свой век ее мать, поселился ее брат, которому не требовалось много. В комнате имелась хорошая дверь, в закрытом виде превращавшая это уютное небольшое пространство в отдельный мир. Снабженный все тем же плоским телевизором и ПК, чтобы при помощи Интернета наблюдать футбольные и хоккейные матчи второго дивизиона, Его отец будто поселился в какой-то автономии внутри государства. Он старался выходить из комнаты только по нужде или, чтобы помыться. Даже еду старику приносили, и это была его воля, чтобы не появляться на кухне.
И это казалось намного приятнее в сравнении с пленом дома инвалидов и престарелых где-то в Тьмутаракани, который слишком похож на некий лепрозорий, место, в котором содержатся прокаженные со строгим табу находиться рядом с родными и близкими им людьми. Все равно, что тюрьма с крайне ограниченными возможностями.
Их ведь и могут ударить там, и наверняка бьют, и обирают, и еще *** знает что могут делать, понимая беззащитность своих подопечных. Вот именно, что их считают своими, считают своей собственностью, с которой можно поступать как угодно. Это списанные люди, и даже не люди, так, биологический материал. Недаром же куча кино снято на эту тему, мол, нельзя отказываться от своих родителей, нельзя бросать их, нельзя обрекать их на эту изоляцию в угоду своим интересам.
Жаль только, что не упоминается факт бомжовского существования их детей, когда нет своего угла. Важно: угла с ЧЕЛОВЕЧЕСКИМИ условиями существования, когда ЕСТЬ возможность достойного ухода, а не из тазика поливать, чтобы помыть и подмыть. 21-ый, сука, век на дворе – ДОМА, СУКА, С ПЕЧНЫМ ОТОПЛЕНИЕМ, ЕБИ ВАШУ МАТЬ! Туалет, сука, на улице, чтобы жопу зимой морозить, замерзшая колонка или колодец за километр, пропан в баллонах, который может въебать из-за банального недокрученного редуктора. Плюс, постоянный огород и домашняя живность. Это значит, что просто не хватит сил на все и на всех.
Вот именно, что уход должен быть при соответствующих условиях. Когда ЕСТЬ, сука, эта ебучая возможность.
Про себя Он понимал и чувствовал, что Его отцу хотелось бы быть рядом с Ним, с любимым «сыной». И даже при новых, в общем-то, комфортных условиях старик чувствовал себя как-то не очень. Хотя, конечно, это было намного легче его постоянного пребывания в одиночестве, пусть ему и звонили, к нему приезжали, ему привозили еду, с ним как-то возились.
Когда-то Его отец проебал эту возможность дать своему ребенку шанс на собственное жилье с человеческими условиями, и он понимал, что он проебал этот момент со своей ебучей пьянкой. 
Он же был нужен своему отцу. Но в то же время отец хотел, чтобы любимый «сына» работал и зарабатывал, чтобы не пошел по этой пьяной стезе и не повторил этот ужасный путь. Да и нельзя Ему было употреблять алкоголь с Его-то проблемами с уровнем сахара. Он не должен был побираться, Он не должен был шастать по помойкам в поисках чего-нибудь съестного, просить милостыню где-нибудь в подземном переходе, связавшись с нехорошей компанией.
И Галина Петровна, и Илья Никитич – ее муж до гробовой доски, и Его отец были удивлены Его поседевшей головой, которую Он не мог не обнажить, понимая, что постоянное ношение головного убора только раздует их интерес. Да и не чужие, вроде, люди. Конечно, Он предупредил их об этих изменениях в Его внешности, тем не менее, визуальное восприятие Его седины произвело на них куда большее впечатление в сравнении с устным ее описанием.
Галина Петровна не держала на Него никаких обид за это неучастие Его в жизни отца. Она получала за него пенсию по инвалидности, на нее и содержала своего брата. Много ли ему было нужно? Тем паче, что бутылка коньячка всегда стояла у него на столе. Будто инвалидность ничему его не научила.
Любимый «сына» приехал, привез отцу фруктов, сигарет, еще чего-то, хотя никто Его об этом не просил. Он должен был подготовиться. Галина Петровна накормила Его довольно сытно, как будто родного сына, довольная Его приездом.
Однако Он почему-то не был уверен в том комфорте, какой Он должен был испытывать в более-менее домашних стенах. В голове Его была уверенность в некоей фальшивости, в недосказанности. Как будто что-то скрывалось от Него в стенах дома родной тетки, и это что-то Он должен был знать, и в то же время Ему было знать об этом вовсе необязательно. Он чувствовал, что эта недосказанность просто должна была быть в Его голове, в Его мыслях и предположениях, в то время как подробности ее Его словно и не касались.
Галина Петровна говорила с Ним о доме, в котором Он был прописан. Ему необходимо было задуматься о том, что этот дом, хотя и имел печное отопление, и не был подключен ни к газовой трубе, ни к канализации, оставаясь по факту хибарой, все-таки, должен был достаться Ему. Мол, что отец? Мол, сколько Его отец еще мог протянуть с его-то физической неполноценностью? Мол, а вдруг завтра? Мол, а вдруг завтра не станет самой Галины Петровны с ее-то пенсионным возрастом? Мол, теперь Он должен был быть хозяином.
Только, по факту, Ему этот дом не был нужен. Ему бы снести эту хибару в ноль, да построить на ее месте крепкий дом, из кирпича, со всеми коммуникациями. С учетом уровня инфляции и прочих экономических и ***ческих факторов, Ему нужно было вложить во все эти дела миллионов десять, ну, чуть меньше. Не проще ли было купить уже готовый дом, как сделал, например, один из Его знакомых, который отдал всего-то пять мультов? У Него же не было ни десяти миллионов, ни пяти миллионов, даже четверти миллиона. У Него был лишь голый хер, который обычно доедают без соли. Так что все, что Он мог бы сделать – продать этот дом вместе с землей, чтобы попытаться, за счет долгов, естественно, купить комнату в общежитии. И это было бы пределом Его возможностей.
-Ну как съездил? Как там отец? – интересовалась Диана, навестив на следующий вечер после работы.
-Как всегда все хреново, - не стал ничего приукрашивать Он, излагая свои опасения и выводы такими, какими Он их видел, - Речь зашла о доме.
-Который с печкой?
-Да, о нем. Я прописан там. Его нужно оформлять на меня как на владельца.
-Он тебе нужен? – Диана будто мысли Его читала.
-Какой-никакой, но это дом…
-Ты сам-то веришь в то, что сейчас говоришь? – остановила Его Диана, прекрасно чувствуя эту баланду.
И ее вопрос был подобен звонкой и болезненной оплеухе.
-Ну, хоть какой-то угол, - все же попытался настоять Он.
-Вот именно – угол, - с усмешкой поддакнула Диана, - И ты знаешь, что у тебя нет ни малейшего желания там находиться. Ты не деревенский человек. Просто тебе необходимо выбираться за пределы каменных джунглей, и это нормально. Однако твое место здесь, в городе.
-Осталось только найти это самое место, - хмыкнул Он.
-Илья платит тебе хорошие деньги, и пока есть возможность, откладывай. Уверена, за то время, пока ты здесь, ты соберешь приличную сумму, которую сможешь добавить к той, какая будет у тебя от продажи этого угла в деревне. На комнату в общежитии тебе уж точно хватит. Если постараться, то можно найти такую, где не будет никакой ненужной живности. А если-если постараться, то можно приобрести и небольшую квартиру в хрущевке.
-Умеешь вдохновить, - с сарказмом улыбнулся Он.
-Работать надо, - коротко ответствовала Диана и не замедлила повторить свой вопрос, - Как отец?
-Я думаю, его скоро не станет, - без утайки выдохнул Он, - Я думаю, тетка забрала его именно для этого. И отец это знает… Отец как-то сказал мне в один из прошлых моих визитов, что мучается сам и не дает покоя окружающим, - поспешил прокомментировать Он свои слова.
-Это заявление человека, практически неподготовленного к последствиям его прошлой жизни, полной алкоголя.
-Мне от этого не легче…
-Вот поэтому ты и нагнетаешь страстей, - заключила Диана, - Не надо тебе загоняться и никого преждевременно хоронить.
-Очень может быть, что я действительно загоняюсь, - только кивнул Он, - Надо занять голову чем-то отстраненным. Шли бы они все далеко и надолго.
-Может, тебе стоит обзавестись подружкой?
-На подружку деньги нужны, которых и так нет, - сходу отмел Он.
-Не так уж много денег и нужно, - хладнокровно прокомментировала Диана, - Да, есть такие, которым сколько ни дай – мало на себя любимых: тряпки и понты.
-И потом, куда я ее приведу? Сюда? Давай сначала я отработаю обговоренное с Ильей время, пока он не вернется, потом будут разговоры и о подружках, и хренушках, и обо всем остальном.
-Ну, хорошо, - улыбнулась Диана, - Давай, как ты хочешь.
На самом деле, Его аргументы являлись отличным предлогом обрывать любые разговоры на эту тему.
Где-то глубоко внутри (и Он отлично чувствовал эту глубину) Он хотел бы серьезных отношений. Он хотел бы этой заботы, этих ласок, этих волнений и чувств, когда Ему становилось бы тепло уже оттого, что кто-то думал о Нем, кто всегда бы Его ждал. Он хотел этого просто из-за того, что обычная природная физиология, от которой невозможно уйти. А в голове тем временем было какое-то отвращение. В голове хранилось и так же не могло никуда деться восприятие собственного тела в качестве набора (дефективного) кишок.
В голове Его не прекращалось доминирование Ff419, чье подлинное звучание Он перенеслось из сна в Его память, вновь и вновь возвращая Его к отвратности правил и законов природы.
С того момента Его пробуждения уже с сединой на голове, Он на какие-то мгновенья чувствовал себя внутри жуткой сущности, чей голос во сне и заставил Его поседеть. Он даже мог быть уверенным в том, что подлинная форма Ff419, от которой во сне стоило бежать без оглядки, и не достичь того места, где можно было бы чувствовать себя защищенным от нее, являлась Им самим. И подлинник Его представлялся в Его же воображении вывернутым наизнанку Его собственным нутром, Его собственными внутренностями, которые можно встретить в учебнике по анатомии или в стенах медицинских учреждений.
Вот видел Он немало хорошеньких женщин, действительно заслуживающих Его внимания. С каждой из них Он с немалой долей вероятности мог бы просто пообщаться тет-а-тет, пофлиртовать, восхищенный теми или иными чертами лица или ухоженностью рук и пальцев, густотой волос (причем, для Него не имел значения цвет их, и Ему в равной степени нравились как блондинки, так и брюнетки, так и шатенки), голосом, цветом глаз, и т. д.. Почему же до сих пор Он оставался один? Да все по той же причине своей финансовой несостоятельности, которая помогала Ему избегать неудобных камней на всем пути Его по привычному для Него ровному течению. Он просто привык к тому, чтобы только Ему хватало на жизнь.
Тем не менее, Он понимал, что оставаться одному и дальше Ему становилось все сложнее.
Еще Он понимал, что у Него была возможность забрать отца к себе. Оформить дом в деревне на себя, продать его, подзаработать и добавить, чтобы была необходимая для той же комнаты в общежитии комната с парой диванов в качестве спальных мест. Хоть и тесновато, зато свое, и не надо ждать момента, когда хозяева выставят угол на продажу и дадут пинка под зад. А вполне возможна и квартира в той же хрущевке, тоже своя собственная.
Но что-то останавливало. Что-то проливалось на Него холодным душем, что-то, что Он не мог принять. Наверное, потому, что все оказывалось на самом деле не таким радужным, вопреки Его представлениям и желаниям. Он прекрасно понимал, что означало это присутствие наполовину инвалида старика рядом с Ним. Ему, конечно, требовалось не так много, как если бы он лежал без движения парализованным, однако сам себе поесть он приготовить, естественно, не мог. Или же, к примеру, подстричься, помыться под тем же душем с одной рукой. Много чего такой человек не мог самостоятельно.
Готовка пищи у плиты, которую Он давно заменил на все покупное или на посещение столовых, домашняя уборка, весь этот быт, домашних дел, связанных со стариком наполовину инвалидом, предстали перед Его мысленным взором во всех неприглядных для Него подробностях, требующих от Него ответственности, терпения, усидчивости. Плюс, нельзя было не принимать во внимание Его собственное здоровье. Он боялся осложнений, которые наверняка отправят Его в больницу, таких, как, например, гангрена, которая довольно нередко встречается среди диабетиков. А переживаний, являющихся основным фактором, питающим Его проблемы с уровнем сахара в крови, в Его жизни и так хватало, чтобы Он мог позволить себе дополнительных волнений по поводу старика рядом с Ним. Однажды тот просто закончится у Него на глазах, и это событие пугало больше всего, к которому Он однозначно не был готов. Да, не был.
Итак, Ему было самому до себя.
Ему хватало того, о чем Он должен был переживать.
И даже наличие собственного жилья не снимало тех трудностей, которые наверняка нахлынут на Него вместе с отцом наполовину инвалидом.
Он встречал и знал людей, которые сидели дома и присматривали за собственными родителями, самыми настоящими инвалидами, где запах фекалий давно въелся в обои и мебель, и даже настежь отворенные окна не спасали.
Вот она – подлинная жизнь. Чем не ****ая жестокость бытия?
И это где-нибудь в африканской саванне все просто: сдохнул и остался лежать на том же месте пока до костей не обглодают. А у двуногих, якобы, разумных, все намного сложнее, все намного хлопотнее.
Нет, Он не был готов к этим хлопотам. И Он понимал, что не был готов, даже имея свой собственный угол. И об этом пыталась сказать Ему Диана.
И это она, спустя всего несколько дней после Его возвращения из деревни, где Он впервые навестил своего отца в доме тетки, познакомила Его с Олесей. Она просто приехала к Нему вместе с Олесей. И с первого взгляда Олеся была Ему по сердцу. Не то, чтобы она оказалась невъебенной красавицей, вскружившей Ему голову в первое же мгновенье, отчего у Него глаза просто сверкали. Нет, Олеся была какой-то обычной, какой-то из большинства, лишь небольшая родинка справа над верхней губой придавала ей то, что позволило Ему принять Олесю как родную.
Он помнил из своего детства одноклассницу, у которой тоже имелась над верхней губой родинка, которая была совершенно к месту, которая придавала Его однокласснице немалую долю очарования. Как будто эта незначительная деталь превращала ее (и Олесю) в очень доброе – белое и пушистое – существо, совсем ручное, совсем безобидное, чей взгляд максимально обезоруживает. Улыбка такого существа подобна какому-то теплому родному свету, который накрывает со всех сторон с головой.
Всего одна деталь на круглом лице Олеси, совсем крошечная, и в то же время, кажется, важнейшая, смогла подавить Его раздражение этим шагом Дианы, которая, казалось, поняла Его нежелание каких-либо отношений с женщиной, при котором Он не мог позволить себе столь дорогое удовольствие.
Не мог из-за собственного нежелания – так будет справедливее.
Где-то про себя Он уже представлял Олесю в своих объятьях, чувствуя себя каким-то полноценным, исцеленным от всех недугов, какие только у Него могли быть. В один миг Он утратил это ощущения себя этим отвратным набором внутренностей, вывернутых наружу, внутри которых Он мог находиться и воспринимать себя время от времени. Все это на мгновенье исчезло, забылось, пока Он оставался с Олесей наедине, после того как Диана высадила их обоих у дверей кафетерия.
Олеся была совсем непохожа на Диану внешне, вообще ничего общего с ней не имела. И в тот момент она устраивала Его полностью, подчинив Его себе всего одной-единственной деталью на ее лице. Он старался быть с Олесей вежливым, осторожным в словах, избегая грубых слов и выражений, которые мог допустить в своем общении с Дианой.
Он чувствовал в тот момент себя очень и очень легко. Будто Олеся заставила его болезнь отступить, заставила заткнуться, принудив Его к освобождению от осознания ее наличия. В тот момент в голове Его не было ничего дурного, ничего неприятного или тяжелого, порожденного Ff419 – казалось бы, подлинного источника Его мрачных мыслей, особенно связанных с Его отцом. В тот момент все Его сознание было посвящено Олесе, с которой Он не хотел сейчас расставаться, и больше того, которую хотел привести в свое логово в «Грезах». Олеся устраивала Его в этом месте.
И Он наблюдал широкие ее глаза, которыми Олеся смотрела на Него, боясь моргнуть лишний раз. Как будто она оказалась где-то в ином измерении, где только Он мог быть надежным проводником ее, благодаря которому у Олеси оставался уверенный шанс просто быть. Он же хоть и старался выглядеть культурно и цивилизованно, все же только старался. И простота Его сквозила из него как из всех щелей. Но именно простота и делала свое благотворное для них обоих дело. Будто этой простоты Олесе и не хватало в привычной для нее жизни, внезапно обнаруженной (простоты) в Его обличье.
Что Диана рассказала Олесе о Нем, Он мог только догадываться. Но наверняка Диана упомянула о Его седине. Он ведь не снимал перед Олесей модную кепку, а она не задавала Ему напрашивающихся сами собой вопросов.
Как-то быстро и легко Он утратил все стеснение, какое только могло быть в Нем по отношению к этой молодой женщине.
Ему было наплевать даже на то, что Олеся являлась сотрудницей банка, заведения, которое просто корежило все Его сознание, едва Он слышал только лишь одно это слово – банк. Он ведь, кажется, переругался со всеми сотрудниками всех банковских представительств, по телефону оскорбил каждого оператора, с особым удовольствием называя их пидарасами и сучками ****ыми, которым следовало бы «ебальники расшибать о дверной косяк». Он не стеснялся ни оскорблений, ни откровенных угроз, понимая, что у Него были весомые аргументы против всей этой кодлы в любом суде. Повторимся, ОНИ были виновны в Его проблемах, в том числе, касающихся невозможности как-то помочь Его отцу. Он ненавидел их неприкрытой ненавистью, как простых мелких клерков, так и так называемых руководителей, так и всех тех, кто позволил этой шушере рулить в Его стране, так и тех, кто молчал и безропотно принимал этот мерзкий ****ец.
Олеся, оказывается, была одной из тех, кого Он даже за людей не считал, и с удовольствием готов был вытирать о них ноги.
Но довольно быстро Он нашел с Олесей общий язык, а ее плотное, почти пухлое телосложение так и призывало Его схватить и заключить Олесю в крепкие страстные объятья. Он чувствовал, что Олеся, как говорится, была Его. Как в поговорке «по Сеньке шапка», так и Олеся оказалась будто под Него, и Он мог говорить с ней о чем угодно.
И они говорили, в том числе, о музыке, стоило только в кафетерии заиграть приятной расслабляющей мелодии.
И Он похвастался перед Олесей своей музыкальной коллекцией, в которой можно было отыскать немало расслабляющего сознание материала. Олесе нравилась легкая приятная музыка, нравилась даже больше классики, которую она тоже с охотой воспринимала.
Естественно, что Олеся интересовалась любимчиками в Его коллекции – музыкой, которая нравилась Ему больше среди всего собранного Им разнообразия, которую Он прослушивал чаще всего. И конечно, что в Его коллекции было что-то, что, так или иначе, нравилось Ему больше всего прочего, хотя Он включал в свою фонотеку все, что ласкало Ему слух.
Но в тот момент, Он не упоминал об Ff419, которая вдруг первой пришла Ему на ум, и Он осознал, что это была музыкальная тема, внезапно поднявшаяся в Его топе на самый верх. Как будто только ради нее одной и собирал долгое время свою коллекцию. Он пришел к этой мысли невероятно внезапно, в общении с Олесей, но не испытывал по этому поводу никакого дискомфорта. Так, словно знал об этом, и в какой-то момент должен был рассказать кому-то (почему не ей?) о том, что Ему было известно.
Вернувшись же в свою кибитку в «Грезах», Он с удивлением обнаружил прежний свой цвет волос, будто и не было никакой седины несколько часов назад. Он провел с Олесей всего-то часа два-три общения, и за это время облегчение и удовлетворенность овладели Им настолько, что исправили этот неожиданный дефект в Его внешности. Он обменялся с Олесей телефонами, Он думал о ней, Он ждал ее звонка, и Олеся позвонила уже под вечер, чтобы пожелать Ему спокойной ночи. И Он сделал то же самое.
И Он очень хорошо помнил, что во сне Он вновь был внутри того жуткого существа, от которого в то же время пытался спрятаться как можно надежнее. Он очень хорошо помнил, что не чувствовал в тот момент ничего похожего на панику или ужас, по сути оставаясь сторонним наблюдателем всего этого действа, неожиданной третьей стороной.
Тем не менее, найдя в своей фонотеке Ff419 с намерением послушать трек после своего пробуждения, казалось, уверенный в чем-то, Он, однако, услышал то же самое звучание, что продолжал помнить во сне. И теперь некое чувство отстраненности овладевало им все то время, что Он провел с наушниками на голове, прослушивая вышеуказанный трек. Как будто Он больше ничего не помнил из того, что хранилось в Его музыкальной коллекции. Ff419 будто забрал все Его воспоминания и знания о том, что Он собрал за много лет в свою фонотеку. Ff419 вообще забрал все Его осознание себя в окружающей Его реальности.
И потом были какие-то мгновения Его восприятия окружающей действительности, когда отстраненность казалась Ему единственным и важным элементом Его существования, едва композиция закончилась спустя более длительное время, чем было прописано в тегах, установленных для нее автором.
Даже название ее изменилось, и Его этот факт совсем не удивлял, будто так и должно было быть, и так и было по задумке автора: Stratvm Terror – Death of a Father.
И Он понимал, что это с Ним что-то происходило, и это было как-то ненормально, но Он спокойно воспринимал эти изменения в своем сознании, связанные, конечно, с собственными переживаниями о своем отце, которому, как бы то ни было, был обязан.
Однако, вне своего прослушивания данной темы, Он вновь наполнился мыслями об Олесе, которой не замедлил с утра позвонить и узнать ее настроение, с которым она встречала пусть и солнечное, но холодное утро. Он порадовался этому поступку сам, зарядившись позитивной энергетикой на весь день, и порадовал Олесю, которая уже была на ногах, и удовлетворение в голосе которой сквозило из динамика Его телефона в ответ. В свой третий день отпуска Олеся хотела встретиться ближе к обеду и провести с Ним больше времени, чем было вчера. И Он был только рад этому ее намерению.
И вот они встретились снова, совершенно внезапно во время этой встречи до Него по телефону внезапно дозвонился Илья.
Он однозначно был в курсе Его знакомства с Олесей.
-Можешь приводить свою подругу в свою каморку, но не в дом, - предупредил Илья, прежде поинтересовавшись обстановкой дел на его территории, - Моя сестра взяла на себя всю ответственность. Подставишь ее – накажу.
И Он был недоволен тем, что Диана поставила своего брата в известность, и просила Илью дать Ему возможность приглашать Олесю к себе. Он не был в курсе таких действий Дианы, получалось, что Илья зацепил его, как говорится, не за ***, ведь Он ни о чем подобном Диану не просил. Хотя про себя, конечно, хотел так и сделать, хотел привести Олесю в свою конуру. Ведь был же разговор, мол, куда Он должен был бы привести подружку в случае появления таковой в Его жизни? И получалось, что Диана восприняла это сомнение как руководство к действию. Будто Он просил разрешения.
И вот спустя день Он привел Олесю к себе в сторожку на ночь. И, кажется, что Олеся ждала этой ночи в предвкушении невероятной страсти. Не осталось от Олеси той, которая смотрела на Него, широко открыв глаза так, как будто открыла для себя нечто приятно невероятное, что стало для нее столь необычным. Сейчас Олеся так же смотрела на Него, распахнув глаза, но теперь они сверкали от восторга, который вот-вот должен был обрушиться на молодую женщину с головой. Она явно соскучилась по этой страсти, предчувствуя настоящий пожар, который намеревался устроить Он, и который она хотела испытать со всей охотой. Олеся смотрела на Него так, будто в памяти ее со всей ясностью вспыхнули былые времена, похороненные под будничной рутиной спокойствия и обыденности.
Это как в одной известной песне, мол, «прошлые дни в душе оживут – свершится новый грех». И все, что остается – с растущей жаждой ждать этого мгновенья.
Кажется, в эти минуты Олеся просто проснулась, чтобы почувствовать себя саму собой, прежнюю и настоящую, ту, которой она являлась по факту. И будто, наконец, она нашла того, кто смог бы помочь это сделать.
И вот Он сжимал Олесю в объятьях, лобзал, ласкал, у которого практически не было опыта в прошлом, настолько Он привык к своей закрытости. И не было бы ничего фантастического в том, что окажись на месте Олеси другая, у Него практически бы ничего не получилось, и вся эта энергия, которая так и рвалась из Него в эти мгновенья, так и осталась бы нерастраченной. И Олеся сама тянулась к Нему сейчас, стремясь быть удержанной в Его руках.
И после всех Его ласок сон Его был глубок и беспробуден.
И это был невероятной реалистичности сон, который, казалось, невозможно было отличить от физического бытия. На всем протяжении его звучал Stratvm Terror – Death of a Father, будто растянувшийся по своему хронометражу с самого начала и до конца. Композиция не повторялась, сопровождая события этого удивительного сна всего один раз.
Во сне Он наблюдал совершение преступления. Во сне Он наблюдал самое настоящее убийство Его отца в доме его сестры – Галины Петровны, совершаемое ее же руками. Сестра подсыпала в еду для родного брата отраву, медленный яд, постепенно копившийся у старика в организме, разносимый кровью по всему его телу. Отвратительный и тошнотворный на вид, яд напоминал смесь трав, почти что черную по своему цвету, которую невозможно было не видеть физическим зрением. Но старик, Его отец, видел эту гадость и все равно употреблял обработанную ядом еду так, будто сам хотел как можно скорее быть убитым.
Спрятавшись внутри жуткого существа, вывернутого кишками наизнанку, укрывшись от него на невероятно далеком расстоянии, будто сбежав из одной с ним реальности и оказавшись в другой, Он воспринимал происходящее перед Ним убийство Его отца  как нечто должное, как нечто обыденное. Как нечто должное. Как то, что должно было, в конечном счете, произойти в финале некоего действа, участником и зрителем которого Он оставался на всем его протяжении. Во сне Он имел возможность все остановить, предотвратить неизбежный для старика конец. Во сне Он чувствовал, как Его слово было решающим, способное повернуть всю реальность вспять, заставить подчиниться Его воле.
Но вот Он открыл глаза, обнаружив себя на разложенном диване в своей сторожке. Он чувствовал себя совсем без сил. Он чувствовал себя максимально опустошенным.
Слава богу, Олеся была в этот момент рядом с Ним, ожидая Его пробуждения. Ее поцелуи слегка привели Его в чувство, вливая в ослабшее Его тело немного сил. Однако к вечеру Он был полностью в форме, готовый и желавший повторить вчерашнюю страсть. Олеся, конечно, сомневалась в успехе Его намерений, оставшаяся с Ним еще на ночь. И вновь Он старался выложиться на максимум сил, вновь Он называл Олесю «миленькой», «маленькой», «сладенькой». И вновь было море страсти. И вновь Он провалился в глубокий беспробудный сон, отнявший у Него остаток сил.
И это был все тот же сон, где Его тетка безжалостно травила Его отца под звучание Ff419: Stratvm Terror – Death of a Father.
А поутру Он снова чувствовал себя совсем никаким.
Он вызвал такси для Олеси, обещавшей Ему позвонить, после чего направился в душ, намереваясь освежиться под струями теплой воды.
Именно в душевой в доме Ильи Его и обнаружила так и не дозвонившаяся до Него Диана. Она как чувствовала, что Он не отвечал не потому, что был занят или не слышал этого звонка. Примчавшаяся бригада «скорой помощи» забрала Его, с сильно подскочившим уровня сахара в его крови, несмотря на принимаемые Им с регулярностью таблетки, в больницу.
И вот Он оказался на больничной койке под строгим наблюдением врачей, полностью отстранившийся от привычных для Него будней, скрашенных за последние три дня в обществе Олеси, и только она, кажется, сейчас имела для Него серьезное значение.
И еще Ff419, влияние которой всего лишь ослабло, но никуда не делось совсем. Ff419 по-прежнему звучала в Его голове, но оставаясь внутри больничных стен, Он не чувствовал ничего, что могло бы доставлять ему беспокойство и дискомфорт в этот миг.
Он будто получил долгожданный отдых, возможность восстановить утраченные силы, полностью сконцентрировав все свое сознание на воспоминаниях об Олесе.
Олеся была у Него уже на следующий день после Его попадания в больницу. И это Диана сообщила ей о том, что с Ним произошло.
Сжимая руки Олеси в своих руках, Он будто открывал для себя нечто вроде Истины, о которой мог только догадываться в своих фантазиях.
Олеся искренне переживала за Него, старалась морально поддержать, принесла гостинцев, которые не содержали бы в себе высокое количество калорий. Олеся навещала Его почти каждый день на протяжении двух месяцев, что Он провел в лечебном учреждении. На всем их протяжении у Него периодически брали кровь на анализ, и Он так и не смог привыкнуть к этой болезненно неприятной для Него процедуре. Его кормили с учетом Его болезни, однако Он не мог сказать, что эта еда была Ему противна. Совсем нет, ну за исключением перловки, конечно. Врачи говорили Ему о том, что есть можно все съестное, но конечно нужно знать меру. Тем не менее, больничная кормежка, пусть и три раза в день, совсем нехуёво снизила Его вес, о чем Он, конечно, думал до того, как попал в больницу.
Благодаря Олесе.
И Ff419 в паре с ней.
Но Олеся навещала Его в больнице, и Он хотел и ждал каждого нового ее появления, приносившего Ему немалое удовлетворение.
За один только первый месяц Его навестили почти все, кого Он знал, включая матушку, приехавшую специально к Нему из ****ей ебаных. Не было лишь, естественно, отца, тетки и дядьки. И Он больше не видел за это время сновидений, рассказывающих Ему об отравлении старика руками его сестры.
Но спустя месяц после своего пребывания в больнице, Он узнал о смерти своего отца. Ему позвонила Танька, чтобы сообщить об этом.
И неприятная холодная волна накрыла Его всего только на мгновенье. Танька, между тем, что говорила о том, что к этому все шло, что старику оставалось не так уж и много времени, учитывая его состояние.
Он, вроде как, соглашался с каждым ее словом, угукал и нудакал, стараясь Таньку не перебивать, которая, в свою очередь, стремилась сгладить это, на самом деле, довольно мерзкое и печальное сообщение. Он не желал смерти своему отцу даже в его болезненном состоянии, к которому последний привел себя сам, и Танька, между прочим, не единожды отметила это в своем намерении облегчить страдания двоюродного брата. Хотя, на самом деле, чего уж теперь утаивать, нет-нет, но мысли о смерти для старика, как об облегчении его страданий, не раз мелькали в Его голове.
Куда большим удивлением для Него стало изъявленное Олесей желание принять участие в похоронах, когда Он рассказал ей о том, что случилось с Его отцом.
Он общался с Галиной Петровной почти сразу после звонка двоюродной сестры. И Он не задавал логичных вопросов о том, почему Он узнал о смерти старика не от тетки, и почему вместо того, чтобы позвонить Ему напрямую, она предпочла сообщить о случившемся своей дочери, чтобы та исполнила роль передаточного информацию звена. Казалось. На интуитивном уровне Он уже знал ответ.
Казалось, что на интуитивном уровне Он знал и о том, что и Галина Петровна знала об этом.
-Я бы не смогла сказать тебе об этом так, как сказала Таня, - тем не менее, извинялась она.
И Его это объяснение будто бы устраивало. Потому что да, Танька могла заболтать. И Ему действительно было бы удобнее всего услышать столь печальные новости об отце только из ее уст.   
-Врачи не отпустят меня на похороны, - сообщал Он, - Мне нежелательно там быть: этот стресс, переживания, все такое.
-Лечись, - только отвечала Галина Петровна, - Как выйдешь из больницы, приезжай. Столько дел впереди.
-Понимаю, - кивнул Он, прекрасно понимая смысл всех этих дел.
И вот Олеся просила Его быть вместо Него на похоронах. Олеся однозначно чувствовала Его глубокое внутреннее волнение, которое Он вроде не показывал на лице. Ему действительно не нужно было сейчас знать о произошедшем даже из уст двоюродной сестры. Это Он должен был присутствовать сейчас в деревне, а никакая не Олеся.
-Тебя ведь никто не знает, - заявил Он, - Кто такая, откуда, все дела.
И Он пока не горел желанием распространяться об Олесе перед кем бы то ни было. Лишь мать познакомилась с ней, пересекаясь с Олесей в больнице, и подружка сына показалась ей нормальной.
-Я только хочу помочь тебе, - только отвечала Олеся, - Сам же понимаешь, что нельзя вот так. Все-таки, твой родной отец. Ты не можешь, я могу от твоего имени.
Она чувствовала и понимала, что Ему было трудно сейчас на самом деле. И только его положение пациента в больничке помогало Ему переживать все эти тягостные минуты. Рано или поздно, Он должен был выйти, наверняка ослабший после всех этих уколов. И Ему просто необходима была опора, чтобы Он смог приспособиться к прежней жизни, похудевший, можно сказать, исправленный.
И Олеся поехала в деревню на похороны и поминки старика. И потом Ему звонила Галина Петровна и задавала вопросы. По поводу Олеси с ним говорила и Танька, и 
А спустя две с половиной недели Его, наконец-то, выписали из больницы. Забирала Его Диана в сопровождении Олеси, чтобы отвезти Его в Его временное рабочее жилище во дворе дома Ильи. И оказавшись, наконец, за пределами больницы, и вдохнув свежего городского/загородного воздуха, Он чувствовал, как кружится Его голова. Все-таки, это был не такой воздух, каким Он привык дышать последние два месяца.
Даже в Его сторожке воздух заметно отличался. И Он подумал про себя, что таким этот воздух и был здесь всегда, все то время, пока Он находился здесь, но только сейчас, подчищенный и починенный множеством уколов на анализ, Он мог в полной мере испытать все эти отличия.
Он чувствовал себя каким-то вялым, но это состояние Его почему-то устраивало, казавшись Ему подходящим для нового этапа в Его жизни. Будто Его подготовили для вхождения в этот период времени и пребывания в нем. И Он со всей ясностью ума понимал, что Он ДОЛЖЕН БЫЛ попасть в этот период времени.
Он чувствовал, что Его вялость на самом деле была полна энергии и сил. Лишь бы Он держался той формы, в которую облекли Его врачи всеми этими диетами, что Он прошел в больнице.
Ему повезло вновь принимать таблетки, а не подсесть на уколы, чего Он так опасался.
Олеся взяла под полный контроль Его рацион. Она сварила Ему гречневую кашу с курицей, и Он был благодарен Олесе за этот ужин.
-Мне надо ехать в деревню, - сказал Он, неспешно орудуя вилкой в то время, как Олеся просто смотрела на Него, - На кладбище к отцу, к тетке. Надо заниматься правами вступления в наследство. Я не знаю, сколько времени все это займет.
-Вот придешь в норму – займешься всеми вопросами… Я поеду с тобой.
-А работа? – только спросил Он.
-За мою работу не переживай, - уверяла Олеся вполне бодрым тоном, - Я хочу, чтобы ты принимал поддержку, когда предлагают. Я предлагаю тебе поддержку. Она тебе сейчас нужна как никогда. Мать, конечно – матерью, но она далеко от тебя сейчас.
-Хочешь поехать со мной – я не буду против. Даже наоборот, - пожал плечами, - Сейчас такой момент, когда я бы хотел, чтобы ты не оставляла меня.
-Вот и хорошо, что понимаешь.
Олеся вдруг протянула к Нему руку и потрепала Его за волосы.
-Я скучала, - улыбнулась Олеся, - Скучала по твоему месту здесь, за пределами больницы.
И Он чувствовал, как по всему Его телу разливалось приятное тепло, даже пища в Его тарелке на мгновенье стала насыщеннее вкусом.
-Я хочу ухаживать за тобой, зайка, - промурлыкала Олеся добрым негромким голосом, - Как будто всю жизнь этого хотела. Вот вернется Илья – переезжай ко мне.
-Мне было бы удобнее в своем собственном доме, - в очередной раз напомнил Он.
-Будет тебе дом, - ответствовала Олеся.
-Нет, не такой, где печку топить и туалет на улице, - немедленно уточнил Он, будто понимая ее намеки, - Это не условия. Хоть в деревне, хоть в городе, хоть вообще на берегу моря, но со всеми человеческими условиями. Зря, что ли, прогресс? Хоть дом, хоть квартира, зато своя и с коммуникациями.
-Будет тебе хоть дом, хоть квартира, - кивнула Олеся все с той же дружелюбной улыбкой.
И Он чувствовал, что рядом с Олесей любые сомнения, любые опасения, любые двоякости и неуверенность просто исчезали. И каждое Его слово сейчас казалось Ему неким заклинанием, способным воплотиться в реальный результат.
-У тебя все получится, - сказала Олеся, глядя на Него, и Он очень хорошо чувствовала на себе ее добрый взгляд, - Я в тебя верю.
И до нее подобных слов Он, кажется, не слышал в свой адрес. И Он понял сейчас, что подобных слов Ему так не хватало прежде.
Он ложился спать полностью сытый и совсем размякший. Такого не было с Ним в больнице, однако сейчас Он понимал, что Ему хотелось таких ощущений. Олеся не настаивала ни на каких любовных утехах, понимавшая, что ему было нужно сейчас. И когда Он ложился спать, Олеся просто легла рядом с Ним, позволив Ему обнять ее обеими руками будто еще одну мягкую подушку помимо той, что находилась у Него под головой.
Обласканный ее теплым дыханием Он просто закрыл глаза, желая как можно скорее провалиться в глубокий сон для завершения этого дня.
И сон пришел к Нему легко и непринужденно, и практически незаметно. Олеся что-то говорила Ему и голос ее просто вливался в Его голову как некое содержимое, которого Ему так сейчас не хватало. Он не должен был ничего отвечать ей, и, кажется, Олеся и не желала Его ответов. И в какой-то момент, находящийся на границе между сном и реальностью, Он услышал ее тихую нежную песню, которую Олеся пела специально для того, чтобы Он как можно скорее засыпал подобно материнской колыбельной для младенца в люльке.
И Ему было так похуй в этот сладкий приятный миг!
И, кажется, что именно сейчас Он мог наблюдать на месте Олеси кого-то иного. И этот кто-то хоть и был как и прежде ужасен и крайне отвратен на вид, и Он по-прежнему стремился спрятаться от него на крайне значительном расстоянии, теперь Он с трудом смог бы представить его, кажется подчищенный в собственных воспоминаниях. А этот кто-то на месте Олеси пил Его. И больше не имело значения никакое расстояние. Ибо Он был доступен благодаря этому обновлению, коснувшемуся Его памяти.
Он слышал знакомое Ему звучание, очень страшное, заставившее Его поседеть однажды в реальном мире, и подлинное, по факту заменившее оригинальный трек на более правдивый из Его сновидений. Но теперь Он слышал в этой мрачности и ужасе вполне ясное дополнение в виде безмолвного голоса. Его нельзя было услышать ушами, но оно отчетливо воспринималось Его сознанием – нежный голос, будто разложенный на части и вкрапленный в каждый элемент общего звучания. Как некий смысл, которого прежде не было, отчего Он испытывал ужас и отвращение, заставившие Его однажды поседеть.
Он узнал этот голос, который был так необходим в этом звучащем мотиве, и который был тем самым, что, казалось, было упущено автором этого звукового произведения, либо случайно, либо намеренно, но специально для Него, и вот в какой-то момент ставшее Ему доступным.
Он был испиваем Олесей.
И где бы Он не находился в этот момент, оставаясь постоянной недосягаемой для нее точкой, минуя целые Эпохи и Пространства, Олеся пила Его, постепенно и незаметно. И Он чувствовал некое наслаждение, постепенно становясь все более подвижной и жидкой субстанцией, словно размазываясь стираемой тряпкой каплей воды, попавшей на стену. Он чувствовал КАК хотел быть ей. Он чувствовал КАК хотел слышать этот голос в каждом фрагменте звучания, сопровождавшего Его все это время Его бегства на постоянной скорости движения прочь.
Но прочь ли?
Чем дальше Он стремился спрятаться, тем ближе оказывался источник Его ужаса и отвращения. И Он постепенно понимал это все больше и больше.
Он не выпускал Олесю из своих рук до самого своего пробуждения. А вновь переступая через границу между сном и реальностью, Он почему-то был убежден в том, что Олеси не было рядом с Ним, пока Он спал. Хотя казалось, что сопевшая в Его объятьях Олеся никуда не могла пропасть чисто физически, даже сходить по нужде, и Он мог вполне стать виновником желтого круга под ней.
-С добрым утром, зай, - пробубнила Олеся, не открывая глаз, едва Он обнаружил себя в реальном мире в своей сторожке.
Олеся будто следила за Его пробуждением на каком-то ментальном уровне. Или же видела с Ним один и тот же сон с учетом ее голоса, который Он просто не мог не узнать.
Нет, никуда Олеся не могла деться во время Его сна, сопровождая Его в Его же невероятно фантасмагоричном круговороте событий в мире, недоступном для физического ощущения. И ее голос с пожеланием доброго утра был подобен чему-то мягкому и легкому после целого пресса пережитых Им путешествий по целому калейдоскопу форм Бытия.
-И тебе того же, - ответствовал Он, не спеша вылезти из кровати, хотя необходимо было «слить отстой», скопившийся за непробудный для Его тела сон.
-Ты спал как сурок, - поспешила заметить Олеся.
-Надо пойти в туалет, но так в лом вставать, - поделился Он своим ощущениями, - Хоть бы кто-нибудь пришел и отнес пипиську до толчка, а еще лучше, чтобы за меня все эти непотребства сделали.
-Будь у меня силенок как у Валуева, я бы тебя до туалета на собственных руках отнесла. Но увы, я хрупкая и нежная, которую тебе самому на ручки брать.
-Да, так и есть.
И Он не замедлил легонько, но продолжительно чмокнуть Олесю в лоб, отчего та пришла в трепет и прижалась к Нему, съежившись в комочек.
-Когда планируешь ехать в деревню? – спросила Олеся.
-Чем раньше – тем лучше, - не сразу ответил Он, - Мне нужно хотя бы дня три, чтобы в себя придти.
-Угу. Иди в туалет.
-Отпускаешь?
-Велю, - улыбнулась Олеся.
А где-то в полдень, плюс-минус час, появилась Диана, которая обнаружила  Его с граблями в руках, подскребавшего кое-где траву и опавшие в нескольких местах листья.
-Ну как ты?
-Более-менее, - пожал плечами Он, - Привыкаю к повседневности. Еще надо в деревню ехать, на кладбище сходить, потом с теткой насчет дома разговаривать насчет вступления в наследство. Вся такая херня.
-И когда планируешь? – поинтересовалась Диана с самым живым интересом.
-Не знаю, дня через два, наверное.
-Езжай завтра с утра, - вдруг предложила Диана, - Предупреди тетку с вечера, что приедешь, и завтра с утра отправляйся. Больше того, вечером я отпускаю тебя к Олесе.
-Что-то случилось? – насторожился Он, которому такое предложение казалось чересчур шоколадным.
-Надо, чтобы тебя тут не было дня три-четыре, - вздохнула Диана, - Как посторонних глаз и ушей. Прости, но я не хочу посвящать тебя в эти подробности, которые не имеют к тебе отношения. И, во-вторых: я буду сегодня здесь ночевать
-Не вопрос, - понятливо кивнул Он.
-Не переживай, к тебе претензий никаких у меня нет. Ни у меня, ни у Ильи, - поспешила добавить Диана, - Тебя никто не собирается выгонять, увольнять, что-то предъявлять. Ты все делаешь хорошо. Просто небольшой форс-мажор.
-Да не оправдывайся, - улыбнулся против воли Он.
-Я позвоню, когда все устаканится, - тем не менее, заверяла Диана.
И вот Он набирал номер телефона своей подружки, к которой практически так легко привязался. И Олеся была в восторге от Его намерений приехать к ней на вечер и ночь.
И Олеся однозначно подготовилась к Его приезду. И Он появился на пороге ее дома к семи часам вечера, и как будто Он приехал к себе домой, туда, где Его ждали.
И такой распушенной и роскошной Олесю Он еще не видел прежде. Олеся будто знала, какой Он хотел бы видеть ее совершенно открытой перед Ним, чего не могло быть в Его сторожке. Она расправила свои густые светлые волосы, Он мог оценить ее стать, подчеркнутую домашним гардеробом. Олеся хотела быть Хозяйкой на своей территории для Него, представив собственный дом самым уютным и прекрасным местом для Него в целом свете.
Она накормила Его, напоила, спать уложила, полностью взяв Его под свой контроль, чему Он совершенно не противился. Ему было невероятно здоровски, просто ****ато или охуенно стискивать Олесю в этот момент в своих руках. Все было в эти минуты так, как Он бы хотел или ожидал где-то в глубине себя, под слоем недоверия и предвкушения подвоха.
В доме Олеси Он сейчас был как в некоем детском саду под присмотром нянечки или воспитательницы, которая знала о Нем практически все.
-Я хочу ехать в деревню завтра утром, - сообщил Он, уже лежа в кровати рядом с Олесей в обнимку.
-Давай послезавтра, - предложила Олеся, - У меня завтра проверка: я не смогу поехать с тобой.
-Хочешь, чтобы я…
-Да, - быстро остановила Его Олеся, - Именно этого я и хочу. Будешь завтра весь день здесь. А потом поедем к тебе в деревню.
-Ну ладно, - чересчур легко сдался Он, осознав про себя, что иначе и быть не могло.
А как иначе-то? А как иначе-то в стенах, принявших Его как родного? И с того момента, как Он переступил порог ее дома, расположенного не на первом и не на втором этаже, Он чувствовал благосклонность к Нему этого места. Где-то внутри Он понимал, что все в этом Доме было иначе, как-то скромнее что ли, как-то минимально, как-то, как у всех. И в то же время это от Него зависело преобразование этого места в куда более просторное и расширенное пространство, ставшее таковым вместе с Его появлением. Будто это по Его воле ослепительная белизна стен, чистота пола, простор и убранство, при котором все было на своих местах, которого Ему бы хотелось в Его собственном воображении, даже некая роскошь, в один миг разлилась вокруг. И самое главное, Олеся знала о Его возможностях. Не просто знала, но ждала их, и не готова была с ними расставаться.
И оттого Олеся использовала некую силу притягательности своего Дома, открытую и честную, обращенную специально к Нему.
Олеся хотела, чтобы Он был рядом, чтобы Он оставался в ее Доме, где хранился немалый потенциал необходимого Ему уюта и желаемого Им про себя тепла.
И Он просто не мог ответить Олесе иначе.
И вновь Он спал невероятно глубоко и беспробудно, надежно убаюканный голосом Олеси, вкрапленным в Ff419, чье звучание утрачивало прежнюю Его панику, приобретая нечто иное, не менее важное для Него. Он больше не мчался сквозь умопомрачительные расстояния и глубины пространств и времени. Он оставался на одном месте, не наблюдая прежнего ужасного существа с вывернутыми наружу кишками, Он даже не был внутри него, окруженный лишь этим нежным голосом и белизной обоев на стенах. Он вновь был испиваем, разделенный на несколько потоков энергии, исходящей прямо из Него, устремляющейся во все стороны. И в то же время эта энергия казалась нескончаемой и лишь прибавляла Ему сил. Он не был пленником, но в то же время знал, что у Него не имелось возможностей, чтобы обрести прежнюю волю. Что-то было неправильным с Его телом, которого Он наполовину не чувствовал, и осознание данного факта совсем Его не тяготило. Он обладал этой невероятной энергией, которая оказывалась могущественнее всех Его возможных и существовавших во сне недугов и отклонений.
Олеся нежно касалась Его во сне руками, целовала Его в губы, теребила Его волосы, улыбалась доброй и материнской улыбкой так, будто это она создала Его, став Ему и отцом и матерью одновременно, при этом полностью овладеваемая Им.
Он чувствовал Олесю внутри себя в этом волшебном и чудесном сне, который не спешил прерываться.
Олеся не стала Его будить, уходя на работу.
Она оставила для Него записку, в которой написала, что очень Его любит, что поцеловала Его спящего в носик, когда уходила, что завтрак и обед в холодильнике, что Ему обязательно нужно пить таблетки, чтобы соблюдать режим. Записка от Олеси была насквозь пропитана самыми нежными чувствами, какие только может испытывать влюбленная и откровенно соскучившаяся по страсти и ласкам женщина.
На столе, накрытом белой узорчатой скатертью, Он вдруг обнаружил небольшую цветную фотографию в рамке, которой точно не было вчера вечером. Не было, не было, Он был уверен, даже больше чем уверен. Он пока еще не жаловался на память.
На фотографии была запечатлена женщина лет пятидесяти (не меньше), внешне похожая на Олесю, хотя и не полностью. Он сразу догадался, что это была фотография матери Олеси. Он вдруг пришел к мысли о том, до этого момента Он ни разу не говорил с Олесей о ее родителях. Она не упоминала о родителях, а Он как-то не спрашивал. Вообще этой темы ни Он, ни Олеся не касались.
Но несколько мгновений рассматривая цветное изображение женщины, глядящей прямо в объектив камеры или телефона, Он постепенно пришел к мысли о том, что у Него нет желания говорить о родителях Олеси и впредь. Как будто некая сила обратилась к Нему прямо с картинки. Либо же женщина на фото была жива в этот миг, просто застыв во времени.
Все это было похоже (или же напоминало) на некую прореху, на некий разрыв в пространстве, достаточно шикарном вокруг Него, дюже приближенном к роскоши или зажиточности, за которым обнажалась подлинность, которой, ПО ЕГО ВОЛЕ, не должно было быть, немаловажной частью которой и была эта фотография. И женщина на ней будто настаивала на том, что она появилась из-под этого укрытия, созданного Им, случайно, и что Он не должен был увидеть ее, но увидев, Он не должен был теперь заострять на ней свое внимание, и уж тем более не должен был отвлекать на нее Олесю. Мол, увидел и увидел, ну и *** с ним. Нечего, мол, на этом зацикливаться.
А может быть, Его сила была не столь уж мощной? И было в этом месте то, что оказывалось Его силе неподвластным?
Олеся же еще до обеда позвонила Ему дважды.
-Ну как ты там, зай? – очень милым звонким голоском спросила она, набрав номер Его телефона в первый раз, едва Он разлегся на диване перед широким экраном телевизора с Интернетом, - С добрым утром тебя.
Ее задорный живой тон раскидал все мысли, которые могли быть у Него в голове после обнаружения фотографии в рамке на столе, далеко друг от друга.
-И тебя. Я более-менее, - сдержанно ответил Он, про себя довольный ее отношением к Нему в этот миг.
-Покушал? Таблетки пил? – совершенно искренне интересовалась Олеся.
-Все в порядке. Спасибо за твою заботу. И поел и попил, и все на свете, - улыбнулся Он, - Ты прямо так за меня переживаешь. Прямо холишь и лелеешь.
-Ну кто еще о тебе так позаботится?
-Даже не знаю.
-Теперь знай, что у тебя есть надежный друг и твой ангел-хранитель.
-Даже ангелам-хранителям нужна забота, - заметил Он.
-Поэтому я жду не дождусь, когда рабочий день закончится, - рассмеялась Олеся в своей искренности, - Вечером куда-нибудь сходим, ты не будешь возражать?
Он не возражал, решив ехать в деревню на такси.
Больше того, Он чувствовал, что не должен был возражать, внезапно ощутив некий дискомфорт, обернувший Его тело с ног до головы. Он не мог объяснить это чувство логически, однако интуитивно понимал, что то было чувство дискомфорта, владевшее Олесей в этот миг. Ей было трудно в эти минуты на работе, когда Олеся выражала свою искреннюю благожелательность в Его адрес.
Второй раз Олеся спешила сообщить Ему о том, что, кажется, ей предоставлялась возможность уйти с работы на час пораньше.
И вот, наконец, Олеся появилась, стремясь как можно скорее оказаться в Его объятьях.
-Я дома, зайка, - прямо с порога ворковала она.
И Он встречал ее, желавший заключить Олесю в свои руки. Он чувствовал ее сладкую дрожь и трепет как свою собственную.
-Я соскучилась, любимый, - приговаривала Олеся, сцепив руки у Него за спиной, в один миг оказавшаяся физически такой маленькой и совсем хрупкой, - Давай никуда не пойдем, ладно? Давай я в душ, а потом поужинаем дома, сидя перед телевизором. Ну пожалуйста, зайка.
-Ты действительно этого хочешь, мой ангел-хранитель? – негромко уточнил Он, не отпуская Олесю из своих рук.
-Угу, - дернула она головой, прикрыв глаза в упоении, совсем не воспринимая Его эпитет ни как шутку или какую-то колкость, - Именно я, и никто другой в целом свете. Даже твоя мама.
-Как дела на работе? – спросил Он, будто проигнорировав ее замечание, - Как проверка прошла?
-Ты даже не представляешь, насколько все замечательно. Сегодня прямо мой день. Поэтому я не чувствую себя уставшей.
Он, однако, поднял Олесю на руки, чувствуя себя полным физических сил, отнес ее на кровать.
-Зацелуй меня сладко-сладко, мой зайка, - просила Олеся, глядя Ему в глаза и остерегаясь моргнуть.
Зрачки ее глаз в этот момент были максимально расширены, взгляд застывших в ожидании глаз практически захватывал весь Его рассудок. Больше ничего не имело значения, лишь затаенное дыхание Олеси, тепло и упругость ее тела, предназначенные только для Него.
И вот несколько раз их губы соприкоснулись в коротких прикосновениях, после чего Олеся просто лежала в состоянии полного удовлетворения.
-Иди в душ, - напомнил Он.
-Да, любимый, надо в душ, - захихикала Олеся.
Из ванной комнаты Олеся не вышла, но просто выплыла, довольная принятыми процедурами очищения тела донельзя. Обернутая в полотенце и с другим полотенцем на голове, Олеся с большой охотой загвоздила ужин из того, что имелось у нее в холодильнике, и там был достаток, включая молоко и кефир.
Наблюдая быстро заставляемый едой стол, Он не увидел прежней цветной  фотографии в рамке.
-А твоя матушка далеко? – будто о чем-то вспомнив, спохватился Он.
-Да, - быстро ответила Олеся.
Она, наконец, уселась за стол по левую от Него руку.
-Умерла десять лет назад, - пояснила Олеся спустя паузу.
-Прости, если чем тебя обидел…
-Нет, зай, не извиняйся, - прервала Его Олеся, схватив Его за руку, - Все в порядке.
Он, тем не менее, чувствовал ее расстройство. Он задал ей вопрос на тему, которая была Олесе неприятна. Он уколол Олесю в больное место, в самую настоящую рану, которая, казалось, не могла затянуться. Олеся продолжала переживать из-за смерти родной матери спустя столь долгий срок, как бы она не пыталась казаться спокойной, перешагнувшей этот порог. Но Его, конечно, так и подмывали подробности.
-Мама сильно болела перед смертью, - удовлетворила Олеся Его негласное любопытство, - Она буквально слегла.
-Ты, наверное, сильно любила ее.
-Да, я любила свою маму. Мне было очень плохо после того, как ее не стало. Но как я убедилась, время – самый лучший лекарь. Как видишь, я пережила этот момент. Как будем завтра добираться в твои края? – переключилась Олеся, посчитав тему смерти ее матери закрытой.
-Я думаю вызвать машину, - со всей уверенностью заявил Он, - Дороговато, конечно, но на электричке желания ехать у меня нет. Из-за этих долбанных металлодетекторов. Я себя знаю – я непременно устрою заваруху. Я этих чертей поганых ненавижу до самого мозга костей. Устроили, скоты, концлагерь, осталось только транспарант на фасад повесить с аршинными буквами на немецком языке – оставь надежду, всяк сюда входящий.
Олеся не могла сдержать улыбки.
-Ты такой забавный, когда злишься. Совсем не твое, правда. Не хочешь ехать на электричке, я не буду против вызвать такси. Заплатим пополам, туда и обратно.
-…
-Не спорь, - быстро остановила Олеся, поняв Его намерение возразить по поводу денег, - Это нужно нам обоим. Ты не один, нас двое, так что твои интересы – мои интересы.
-Ну, если ты хочешь вложиться…
-Да, хочу, - твердым тоном настаивала Олеся, - Больше того, этого хотелось бы и тебе: чтобы поменьше заплатить.
В принципе, Олеся была права. И Ему было бы действительно удобнее, чтобы скинуть с себя часть расходов.
-Подожди, - вновь остановила Его Олеся, опережая Его желание что-то сказать, - Не знаю за остальных, но вместе значит вместе. Можно обходиться и без табачка врозь. Когда выгода в одну сторону – это уже не отношения. Это либо зависимость, либо паразитирование, но только не общее дело во благо. Верь мне, когда я говорю, что я твой ангел-хранитель. Если я могу тебе в чем-то помочь, я помогу.
И потом они в обнимку лежали в кровати, наполовину укрытые одеялом, глядя захватывающий триллер, под который и Ему, и Олесе было комфортно уснуть, и сон пришел к ним обоим совершенно незаметно.
А часов в восемь утра Он вызвал такси, полностью готовый к этой поездке, и предупредивший тетку еще с прошлого вечера о своем приезде в паре с Олесей.
Даже погода с утра выдалась для Него благосклонной, как бы благословляя Его в этот путь. Солнце, облака, даже прохладный ветер, которого так не хватало тогда, когда он был действительно нужен – Он просто обязан был ехать именно сегодня.
Однако, едва Он и Олеся оказались на заднем сиденье салона такси, пропахшего, благодаря ароматизатору, запахом лимона, зевота так и овладела Им.
-Подреми, зая, - без всякого стеснения обратилась к Нему Олеся, даже чуть коснулась губами Его щеки.
-Да вроде как-то выспался, - попытался соображать Он, - Это, наверное, такая реакция на освежитель. Хотя, не первый раз вдыхаю этот запах.
Олеся, тем не менее, слегка склонила Его голову себе на плечо. И он закрыл глаза в ожидании наступления дремоты. Он чувствовал, как Его голова наливалась тяжестью.
Тем не менее, Он оставался в сознании, слыша радио и прочие звуки вокруг себя. Однако у Него не возникало желания поднять голову и придать телу нормальное сидячее положение. Он пребывал в некоей колыбели, чувствуя себя каким-то младенцем, нежащимся под одеялом мягкого пухового ложа, уготованного специально для Него. И Он не чувствовал ничего необычного в том состоянии, в котором пребывал в эти приятные мгновенья.
Будто мама была рядом с Ним на месте Олеси, позволившая своему ребенку воспользоваться ей в качестве мягкой подушки под голову.
Его охватило невероятное чувство лени просто открыть глаза и отнять голову от плеча Олеси.
Олеся разговаривала с водителем, и Он просто слушал их общение, практически не прерывая его и делая вид, что спит. Олеся прямым текстом  называла Его своим мужем, и делала это с завидной охотой, готовая сообщить о Нем всему свету, будь у нее такая возможность. И в Его голове сама собой росла эта уверенность в том, что Олеся и впрямь была Его женой, причем уже немалый период времени. И на самом деле они ехали в деревню в статусе официальных супругов, который Он долго и тщательно скрывал от всех и каждого, и в первую очередь Он должен был раскрыть свой секрет тетке. Каждый раз, когда Олеся в разговоре с таксистом упоминала о Нем как о ее муже, внутри Него проскакивала позитивная искра, охватывающая Его всего: каждую клеточку Его тела, каждую частицу Его сознания. И оттого Он не хотел раскрывать своего бодрствования. Но больше того, Он, казалось, знал о том, что Олеся была в курсе этого.
Он чувствовал, как Олеся владела Им в эти минуты.
Он чувствовал, как Олеся была в Нем, Он чувствовал трепет ее сердца, как своего собственного. Он чувствовал, как сильно билось оно, полностью зависимое от Него. Он чувствовал ее дыхание внутри своих легких, Он чувствовал ее голос, звучавший в Нем, стоило Ему лишь открыть рот и что-нибудь сказать.
Что-то было в Олесе особенное. Пожалуй, сейчас Он ощутил, НАСКОЛЬКО Олеся была полна жизни.
И вот, наконец, такси остановилось возле дома Галины Петровны, территория рядом с которым была в меру ухожена и окружена цветами. Эта картина никогда не менялась, сколько Он помнил, переехав в деревню и нередко навещая тетку по тем или иным причинам. Рядом с дорогой росли деревья, в тени крон которых дом Галины Петровны удачно прятался в душные и жаркие в последние несколько лет летние дни. Было бы просто кощунством спилить хотя бы одно из них, без которого все остальные наверняка утратят этот надежный живительный эффект прохлады; хотя, конечно, Галина Петровна не раз высказывала идею избавится от древесного щита у нее за окном, ничуть, однако, не закрывавшего ей обзор прямо, чтобы ****ец нихуя не видно было.
Да, тетка была удивлена Его худобой. Она всегда помнила Его упитанным, благодаря деревенскому питанию: картошка, сало, яйца, помидоры с огурцами, наваристая похлебка с мясом (щи, гороховый суп). И Он любил сытно и от души пожрать. Даже в последний свой визит в ее дом к отцу Он плотно так пообедал. И Галина Петровна знала о том, что в больнице Он похудел, но вот визуально увидеть результат Его пребывания там тетка как-то оказалась не сильно готова.
-Как ты себя чувствуешь? – поинтересовалась Галина Петровна.
-Вроде нормально, но пока еще не привык, - честно признался Он.
-Мы на диете, - с улыбкой прокомментировала Олеся.
Галина Петровна однозначно была рада Его видеть. Да еще в паре с этой милой женщиной, с которой она уже успела познакомиться. Илья Никитич оказался сдержаннее своей жены, отметив, что Ему давно стоило задуматься о том, чтобы сбросить вес.
Тем не менее, Галина Петровна накрыла небольшой стол для ожидаемых гостей. Затем всучила Ему небольшой пакетик с конфетками и печеньками на могилу к отцу и ключ от Его дома.
-Вы, конечно, можете ночевать и здесь, - добавила она, - Надумаете – я постелю.
-Я позвоню, - кивнул Он.
До кладбища было всего-то минут двадцать-тридцать ходьбы. И взяв Олесю под руку, Он направился к отцу на могилу, и каждый шаг Его был наполнен некоей гордостью, мол, вот смотрите на меня, какой я важный стал рядом с этой прелестницей, прямо парю над землей.
И казалось, что им обоим недоставало лишь крыльев за спинами.
И хотя на улице народу практически не было, Он чувствовал к своей персоне самое пристальное внимание. Будто стены домов стали вдруг стеклянными, и все так и прильнули к ним (и к окнам), чтобы удовлетворить свое любопытство.
Поэтому вместе с Олесей Он шел неспешно, хотя скорый шаг присутствовал в Нем с детства.
Вот и кладбище.
И Он не был здесь ни разу со дня похорон бабки, которая всегда любила Его, которая никогда не желала Ему ничего дурного, которую Он не раз, и не два видел в своих снах, приходя к мысли о том, что надо бы навестить ее последнее пристанище в этом мире.
Могила Его отца находилась рядом с ее могилой.
И Он вдруг как-то обнаружил, что кроме них и Него больше никого и ничего не осталось. Визуально, конечно, все было на месте, все как и всегда, но Он и эти холмики земли, более-менее ухоженный и свежий, не успевший оказаться засранным, были как-то выдернуты из привычного физического окружения, будто оставшегося где-то на втором плане. Все равно, что кинофильм в 3D формате, в котором все персонажи выделяются из окружения, выдвинутые на передний план.
Нет, на самом деле все было не так.
На самом деле, стоя возле могил бабки и отца, Он не чувствовал ничего, что могло быть похожим на скорбь. Ничего не шевелилось в Нем, что должно было бы обозначить сожаление, что должно было бы выдавить из Его глаз слезу. Может,
-Почему не приходишь? – тем не менее, совершенно ясно услышал Он в своей голове.
Голос принадлежал Его бабке, но Он не сразу узнал Его. И все же Он не удивился столь неожиданному обращению к Нему, совершенно живому, как будто старуха стояла прямо перед Ним.
Но нет, Он почему-то со всей своей уверенностью, даже со стопроцентным знанием, определил, что источник голоса находился глубоко в земле. Так, будто там, под землей находился живой человек – Его бабка, к которой у Него никогда не возникало неприязни после всего того, что она успела для Него сделать. И Ему не нужно было открывать рот, чтобы общаться с ней. И все это напоминало то и дело появлявшиеся в Его голове мысли, некое мысленное обращение к самому себе, возникшее едва Он оказался прямо перед могильной плитой, где находились фотографии Его бабки и отца.
-Тебе это действительно так нужно? – мысленно ответствовал Он.
-Это по-людски, - будто отвечал Он сам себе бабкиным голосом.
-Не бывает по-людски. Не было и не может быть. И не будет никогда.
-Я чувствую, как глубока твоя рана, …, - только констатировала бабка, назвав Его по имени, - Я вижу столь же ясно, что и тебя всего.
-Странно, а я всегда думал, что мертвецам похуй…
-Не кощунствуй, - без тени недовольства остановила Его бабка, - Похудел-то как.
-Не от хорошей жизни. Но ты и так это знаешь, раз говоришь о моих ранах.
-Это все оттого, что ты раздуваешь из мухи слона.
-Точь в точь так моя мать говорит. Вот только если бы она побыла в моей шкуре.
-Однако все не так скверно, как может показаться. Кто это с тобой? – наконец спросила бабка.
-Ее зовут Олеся. Работает в банке.
-А кто она? – вновь задала вопрос бабка.
-Меня с ней познакомил один человек, - попытался пуститься в какие-то объяснения Он, - Мы встречаемся несколько месяцев. Она приходила ко мне в больницу, когда у меня сахар внезапно подскочил. Она хочет быть со мной, она уже считает меня своим мужем.
-А ты как считаешь?
-Я не знаю, - практически сразу ответил Он, - Я не готов к семейной жизни. У меня нет даже своей элементарной крыши над головой. Я не хочу и не должен быть за ее счет, я не хочу быть ей обязанным. Я не хочу детей. Я не уверен в том, что смогу быть им надежной опорой. Я просто привык один, когда ничто не сдерживает ни в мыслях, ни в помыслах. И еще я знаю об Олесе слишком мало. Я видел всего лишь фотографию ее умершей матери, и я не лезу в ее биографию. Потому что я не уверен в том, что хочу знать что-то еще, что может меня не устроить. Мне комфортно с Олесей, но так не бывает, так просто не может быть. Не в этом месте, не в этом времени. Я думаю, Олеся – принадлежит моей ране, о которой ты говоришь. Я еще я думаю, что Олеся исчезнет из моей жизни так же быстро, как и появилась. Может быть это и звучит жестоко, но нет никакой жестокости на самом деле, лишь страх, обернутый в самые разные фантики, но всегда остающийся страхом, которому под силу любое разумное существо.
-Хочешь поговорить с отцом? - задала вопрос бабка в мертвой тишине, воцарившейся в Его голове после этих Его заключений.
-Да, - успел лишь ответить Он прежде чем в Его голове сам собой вновь зазвучал Stratvm Terror – Death of a Father.
-Здорово, …, - вслед за тем обратился к Нему отец.
-Прости, что не смог быть на похоронах, - немедленно ответствовал Он, - У меня резко поднялся уровень сахара в крови в результате чего меня заперли в больнице на два месяца.
-Да я понял. Отчего хоть сахар поднялся?
-Я не знаю, но перед этим у меня была бурная ночь с Олесей, - и воспоминания об этом не покидали Его ни на мгновенье.
Конечно врачи спрашивали Его о причинах внезапного ухудшения здоровья. Даже Диана спрашивала. Не надо были никому распространяться о предшествующих событиях Его попадания в больничку. Однако Он сам прекрасно понимал, в чем именно заключалось дело. Вот только сейчас в Его голове мелькнула эта связь между ночью с Олесей, Его внезапным приступом, из-за которого Он оказался в больничной койке, не позволившей Ему присутствовать в деревне и отправить родного отца в последний путь, чего Он, по факту, не хотел делать, и мысли об этом терзали Его последнее перед этими событиями время. Как будто этот Его страх, это Его непринятие столь естественной неизбежности, воплотилось-таки в физическую плоть, оградившую, в конечном счете, Его от столь неприятных для Него моментов.
А вдруг Олеся появилась в Его жизни специально для этой цели, чтобы оградить Его от этих самых «столь неприятных моментов»? Да, Он уже думал об этом, а если не думал, то данная мысль Его все же касалась, пусть на молниеносный миг.
-Ну и ладно, хоть сейчас пришел, - угукнул отец, - У тебя с ней все серьезно?
-Несколько ночей.
-Смотри, объявит, что беременна – и никуда не денешься.
-Она была на похоронах вместо меня. Я должен быть Олесе благодарен.
-Всего лишь должен?
-Я благодарен Олесе за этот ее шаг, - легко поправился Он, - Она сказала, что эта тема и ее касается.
-Ладно, *** с ним. Что с домом делать собираешься? Будешь жить? Это твой дом теперь.
-Не хочу я печку топить, а денег на коммуникации у меня нет, я столько не зарабатываю. Так что нет, не буду.
-Понятно. Тогда к Петровне обращайся, пускай занимается всеми этими вопросами. Разберется что к чему.
-Она не помогла тебе поскорее в землю лечь? – наконец задал вопрос Он без всякого стеснения или сожаления.
-Тебе не надо думать об этом, сына, - совершенно точно заметил отец, - Пусть твой сон крепок будет.
А в голове Его уже нашла свое место уверенность, что старик сам хотел как можно скорее отмучиться.
И будто в подтверждение ее тяжелое мертвое звучание, лишенное голоса Олеси, благодаря которому оно должно было заставить его испытывать нечто другое, но не страх, стало как-то еще холоднее и мрачнее.
-Ничего не пытайся Петровне предъявлять, - предупредил отец, - Даже не вздумай пытаться, даже не вздумай вокруг да около вопросы задавать. Тебя они не должны касаться.
-Я понял, - только ответил Он.
Он понимал, что даже имея какие-то доказательства на руках, Ему не стоило ворошить данную тему. В конце концов, если тетка помогла брату (по его собственной воле) уйти из жизни (и Он понимал, каким именно образом, сохранив в памяти свои сны об отравлении отца), то пусть это и было убийство, но только во благо.
Потому что Он ничего не мог сделать.
Если только тетка действительно совершила это деяние. Но как говорится, если бы у бабки был *** – была бы дедкой.
В конце концов Он должен был отдавать себе отчет в том, что Его общение и с останками бабки и отца, зарытыми глубоко в земле, представляло собой Его собственное мышление, которому Он не мог и не должен был противиться.
А там, *** его знает.
Он мельком обратил внимание на Олесю, которая все это время оставалась за оградкой, позволив Ему быть с могилами наедине.
-Не спеши, - услышал Он голос отца.
 И что-то около часа (плюс-минус несколько минут) Он провел на могилах бабки и отца, стоя на одном месте без движения. И со стороны казалось, что Он будто просто превратился в некое изваяние, в принципе лишенное какой бы то ни было возможности шевелиться. Или же это время остановилось по ту сторону оградки, за которую Олеся не смела переступить.
И вот Он, наконец, вышел наружу, и сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, чувствуя себя каким-то не таким, каким чувствовал себя совсем недавно. Он вернулся к Олесе каким-то растерянным, совсем опустошенным,  потерявшим ориентацию в пространстве. Взгляд Его несколько мгновений был недвижимым, и Ему приходилось поворачивать голову, чтобы визуально воспринимать окружающее Его пространство. Он физически не мог двигать глазами.
-Садись, - и Олеся потянула Его прямо на землю, - Садись, садись. Что это такое с тобой?
-Херня какая-то, - выдохнул Он, - Не могу нормально объяснить. Как будто сам с собой общался в голове разными голосами. Может, действительно есть связь между живыми и мертвыми? Сколько прошло времени? Я откровенно не соображаю.
-Около часа.
-А тебя не было рядом со мной, - вдруг как-то спохватился Он.
-Это твои личные чувства, которых я не должна касаться. Я могу лишь принять их, но не повлиять на их проявление.
-Похуй, - мотнул Он головой и попытался подняться на ноги.
-У меня есть с собой вода в бутылке. Будешь?
-Буду.
Олеся полезла в сумочку, которую взяла с собой, быстро выудила из нее пластиковую бутылку 0,5 литра объемом, на три четверти заполненную водой с газом.
Он высосал содержимое бутылки одним глотком, затем протер руками лицо.
-Ладно, пойдем до хаты. Посмотрим, насколько там все уныло и запущенно.
Идти предстояло минут пятнадцать, может, чуть больше. Навстречу им попалась всего одна иномарка, и больше никого. Ясное дело – все на огородах, либо заняты делами по дому.
И в какой-то степени Его устроило это отсутствие людей, которые наверняка бы пристали к Нему с расспросами, мол, как Он и что Он.
А вот и дом. Деревянный, крашенный в зеленый цвет, и требовавший новой покраски. Из числа таких, какие обычно возникают в воображении городского большинства, знакомого с деревней только в кино. Дом стоял на пригорке, поросшем бурьяном. Потому что косить-то некому. Рядом с домом занимала место пара хозяйственных построек все из того же дерева – курятник и свинарник. Пока была жива бабка, были и куры и свиньи, был вообще порядок, и никакого бурьяна вокруг.
И порядок требовал невъебенного труда, в том числе, и с Его стороны. И иногда Он просто капризничал, и все дела делались Им из-под палки. Но Он делал, понимая, что иначе придет ****ец всему.
Можно так сказать, что вкусив знакомые вкусы – цвета, шумы, запахи города, Он легко переломился сухой тростинкой от легкого ветра. Всего один день вдали от деревенских будней, но в городской суете, потребовался Ему, чтобы уже тогда послать тихую, но насыщенную трудом деревенскую обыденность к ****и матери. Все равно Он один не смог бы содержать прежний порядок, а сколько бабке оставалось еще воздух коптить?
И Он будто боялся возвращения в этот дом.
А внутри почти ничего не изменилось с последнего раза, когда Он переступал порог дома, навещая отца. Тетка забрала лишь телевизор и компьютер, которые скрашивали будни старика, все же остальное оставалось на месте: кухонный стол (вместе с посудой), комод, шкаф, сервант, две кровати, диван, даже газовая плитка, подключенная к баллону с пропаном в коридоре. И там же, в коридоре, оставалось еще немало дров для растопки печи.
Но если Он воспринимал обстановку более-менее уверенно и адекватно, то вот Олеся выглядела как-то не очень. Ей действительно подурнело, едва она переступила порог Его дома. Она почувствовала себя неважно еще во дворе, однако женщина старалась держаться и вести себя вполне естественно. Но вот внутри дома ее силы угасали.
У Олеси закружилась голова, она вынуждена была охнуть от дико растущей слабости.
-Все хорошо, девочка, - быстро сориентировался Он, подхватив Олесю на руки.
Он положил ее на кровать, на которой Его отец спал до того, как переехать к сестре. А до этого на этой кровати спала Его бабка, и эта кровать была невероятно мягкой, не такой, как другая, на которой спал Он, и даже не как диван в кухне, которому уже давно место было на помойке. Как и всему прочему хламу в этом доме.
-Вот так, моя Леся, - приговаривал Он, сев на край кровати рядом с ней, - Вот так, моя девочка. Полежи. Как ты? Что с тобой?
-Этот дом, - вроде бы прежним своим голосом пожаловалась Олеся, однако Он отчетливо уловил ее слабость в каждом звуке из ее уст, - Мне страшно, ….
-Не бойся, моя девочка, - и Он склонился над ней, чтобы обнять ее как можно крепче и как можно нежнее, - Все будет хорошо.
И все это Ему уже что-то напоминало.
И в какой-то момент Он вдруг вспомнил, как смотрел на фотографию матери Олеси, заключенную в рамку на столе в ее доме. Он вдруг вспомнил что-то, что выпало из Его памяти в тот короткий (или нет) временной промежуток…
Ff419: А
Подлинное произведение: Stratvm Terror – Death of a Mother.
Жуткий мотив его, казалось, жил в Ней с рождения, ожидавший лишь своего часа. Как некая компьютерная программа, для активации которой требовалось просто услышать реальное ее звучание. Так бывает, когда кто-то уверен в чем-то на сто процентов, не имея, однако, доказательств своей правоты на руках, и вот они сами, вдруг, оказываются в кармане, мол, вот я всегда знал, что я прав. Судьба, карма, можно назвать это как угодно. Провидение, божественный дар, подарок свыше за преданность своим убеждениям. Как-то так, что ли.
И вдруг однажды услышав подлинное звучание Stratvm Terror – Death of a Mother, Она будто все поняла.
Когда впервые мысли о смерти родной мамы, к которой Она была словно привязана сердцем, которую всегда любила, закрались Ей в голову? Когда этот страх впервые посетил Ее?
Ей было лет десять, может, одиннадцать или двенадцать (не так это и важно), когда умирала Ее бабка по материнской линии - Шура. Умирала долго и мучительно. Три или четыре года бабка Шура лежала без движения, охваченная параличом, способная только лишь разговаривать и то не связно. Дошло до того, что старухе выковыривали какашки из жопы, таким было ее хождение в туалет.
Свои последние часы бабка Шура переживала в бессознательном состоянии в больнице. Ее скорый конец был неизбежен, все-таки, девятый десяток. И пока в больнице оставались братья Ее мамы – Рома с женой и Сергей, который был старше брата всего на год, в доме бабки Шуры собрались почти все прочие родственники, включая и Ее, которую просто не с кем было оставить дома. И Она очень хорошо, прямо-таки на идеально запомнила всю ту атмосферу горя и откровенного ужаса, наполнявшую стены дома, где ожидалась близкая смерть. Кажется, уже тогда, Она могла услышать это страшное нечто, напоминающее мелодию, от одного только восприятия  звучания которой, Ей становилось нехорошо. И Она никому не говорила об этом, даже маме, сохраняя это в своем неокрепшем сознании.
Она чувствовала этот траур так, как вряд ли мог бы почувствовать его любой из всех тех, кто присутствовал на похоронах бабки Шуры и последовавших за этим поминках.
Она не хотела помнить этот период, эти события, эти подробности их. И, кажется, у Нее что-то получалось.
Однако в том-то и дело, что именно «что-то», так, ***ватенько. Потому что мысль о том, что Ее родная мама может оказаться и неизбежно окажется в том состоянии, что и бабка Шура, прикованной к кровати без движения, или, что еще хуже, оставить этот мир вот прямо завтра, или еще раньше, то и дело проскакивала в Ее голове. Эта мысль больно искрила, мощнейшей искрой пронзая Ее сознание, когда Она не была ничем не занята. Нет-нет, да и во сне эта тема касалась Ее самым прямым и жутким образом, когда Она сама была для кого-то любящей и любимой матерью, оказавшейся перед лицом близкой смерти. И тогда Она слышала жуткое звуковое сопровождение этих образов, с трудом называемое мелодией. Всякий раз это было что-то другое, тем не менее возвращавшееся к единому и бессменному первоисточнику.
Даже положивший хер на Нее и сбежавший ****ец (и отцом его трудно было  назвать), казался Ей мутной вторичностью, не заслуживающей сколь должного внимания. Это мама долго переживала из-за этого козла, бросившего и жену, и дочь на произвол судьбы.
И то из-за него мама медленно, но верно поползла в пропасть. Мама не могла оправиться от этого удара, хотя внешне старалась казаться и казалась сильной, создавая убедительную иллюзию быстрого восстановления после столь мерзкого крушения семейных отношений. Однако Она чувствовала материнскую боль столь же остро, как свою собственную, которую испытывала сама.
-Переживем, девочка моя, - утешала Ее мама, будто утешала саму себя, - Не особо твой отец нам и помогал.
Когда Ее отец просил маму о разводе, она не колебалась долго. Больше того, мама не бегала за ним, не умоляла вернуться, не кидалась в ноги.
Но не раз Она заставала маму плачущей первое время после этого развода.
Кажется, это и был тот период, во время которого Она наткнулась на Stratvm Terror – Death of a Mother. Совершенно случайно, совершенно неожиданно для себя, и в то же время с ощущением некоей истины, внезапно появившейся в Ее сознании. И Она не могла пуститься в подробности этого важного события в Ее жизни, и как именно данный материал предстал перед Ней в его подлинном звучании, Она странным образом не помнила.
Зато совершенно ясно Она помнила нечто, что могло бы стать ложными воспоминаниями, в которых Она оставалась полностью одинокой даже при живой матери. Внезапно обнаруженная Ею Stratvm Terror - Death of a Mother, кажется, содержала в себе все необходимые для Нее знания на эту тему.
Она совершенно отчетливо помнила самое первое свое видение, предложенное Ей данной композицией, захватившей Ее с первой же секунды своего звучания. Первое потому, что до этого ничего подобного с Ней не происходило, и оттого все это было крайне необычно. Что уж говорить о том, что Она будто узнала, что Death of a Mother являлась подлинным голосом и лицом Ее собственных переживаний о здоровье мамы.
Видение открывало Ей самую основу их.
Видение предоставило Ей подлинную Ее, ту, которая скрывалась в Ней, чьи воспоминания должны были оставаться недоступными для понимания.
Видение возвращало Ее в некую тульпу, в некую невообразимую для существования в реальном мире иллюзию, в самую настоящую фальшивку, которая просто невозможно была бы в физическом бытие, в некий новый сон, сопровождаемый подлинным звучанием уныния и печали.
Видение возвращало Ее в Ее собственное детство, лишенное радости и света, теплого солнца и ветра, ласкающего все Ее естество.
Там, в ТОМ детстве, Ее мама была кем-то чужеродным для Нее, чем-то сторонним, отторгнувшем Ее после рождения, отрекшимся от Нее как от какого-то стороннего элемента. В ТОМ детстве мама была крайне холодна к Ней, будто у нее просто не было ничего внутри, что должно было шевелиться и заявлять о себе в отношении к родной дочери.
В ТОМ детстве Она перестала быть родной сразу после своего появления на свет, а может быть и не была родной никогда.
Видение представило маму Ее врагом, не всегда открытым, не всегда жестоким, который не стесняется поднять руку.          
Видение представило Ей некое доказательство того факта, что Ее рождение было сродни некоей непредвиденной паузы в том образе жизни, который Ее мама привыкла вести очень продолжительный период времени, если с незапамятных времен. Что-то вроде внезапной необходимости, о которой женщина, конечно, и сама думала, но которая возникла вот так нежданно, против чего нельзя пойти, от чего нельзя было отказаться. И приняв этот форс-мажор, она на какое-то время расслабилась, но не утратила прежней, скажем так, бдительности, к которой все так же про себя стремилась, желая избавиться, наконец, от этой ноши в виде растущего живота и того, кто находился внутри.
И кроме такой вот матери у Нее больше никого не было, и Она не помнила даже своего отца, о котором мама никогда не рассказывала.
Мама вообще Ей ни о чем не рассказывала. Дочь была ей неинтересна, чтобы обращать на ту внимание. Это если мама в принципе появлялась дома, исчезая и на неделю, и на месяц. Как будто у нее было место, где остаться на ночь, как будто и не рождалась никакая Она.
Оттого одиночество было подлинными Ее родителями.
Нет, с Ней нянчились совершенно чужие люди, к которым Ей не удавалось привыкнуть, даже несмотря на их опеку и заботу о Ней. Но одиночество чувствовалось в каждом их действии, в каждом слове ласки, с которой они обращались к Ней.
Все мысли Ее были о маме. Даже если бы она оказалась самой первой в целом свете давалкой, еблась с каждым встречным, слыла в миру глубокой норой, куда можно было бы присунуть в любое время дня и ночи, даже если бы оказалась самой разыскиваемой душегубкой или кем-то еще хуже, она все равно была Ее мамой, к которой Ее привязанность в столь юном возрасте не ослабевала.
Ей нужна была мама, ей нужна была эта материнская ласка, и Она не могла сдерживать слез всякий раз, когда мама исчезала вновь и надолго после кратковременного своего очередного возвращения домой. Но даже когда мама появлялась, она оставалась холодна к Ней.
Все было в этом мире ради мамы. Этот мир был предназначен для того, чтобы чувствовать мамину ласку и любовь. Но в то же время Death of the Mother напоминала Ей о быстротечности и мимолетности, о том, что время Ее было ограничено, и что эти сладостные мгновенья маминой опеки и заботы так недолговечны и мгновенны. И все непременно однажды закончится навсегда и безвозвратно.
Видение отсутствия мамы в Ее жизни преследовало Ее, не отпускало и постоянно напоминало о своем существовании.
В этой жизни мама была для Нее не просто тем, человеком, к которому всегда хотелось пожаловаться и оказаться на ручках.
В этой жизни мама стала для Нее другом, даже каким-то учителем, наставником, всегда могущим дать ценный совет, и обратиться к которому за мудрым словом есть резон.
В этой жизни, казалось, Ей больше никто не был важен так, как была важна родная мама. И Она почему-то была уверена, даже знала, что помнила сердцебиение своей мамы, находясь еще в ее чреве, и эта песнь оставалась для Нее все еще доступной, хотя и не так, как Stratvm Terror – Death of a Mother.
Она боялась этой темы.
Но в то же самое время эта тема была притягательна для Нее, как-то захватывала  все Ее внимание. Как будто Она могла указать на нее как на нечто такое, что заставляло Ее взрослеть и развиваться интеллектуально. Мол, смотрите, я молода, но уже касаюсь мыслей о чем-то очень серьезном, что неизбежно в моей жизни, да и в жизни всех и каждого.
Наверное, по этой причине Она выбрала работу не где-нибудь, а в конторе, где Ей предстояло общаться с самыми разными людьми, находить с ними какие-то общие темы, коммуницировать и отвечать на некоторые их вопросы, чтобы развеивать все сомнения. И Ей нравилась эта работа, где общение помогало мыслям в Ее голове шевелиться, что целиком Ее удовлетворяло и поддерживало Ее позитивный настрой.
А потом Она возвращалась домой, чувствуя приятную легкость, и желая как можно скорее воссоединиться с мамой, которая так же желала выдохнуть как можно глубже после рабочего дня.
Потому что Она чувствовала на каком-то особом интуитивном уровне, как маме становилось все тяжелее. Морально, что как-то понемногу отражалось и на физических ее силах.
После работы Она приходила домой, чувствуя особую легкость внутри, не пускавшую ни одной негативной мысли Ей в голову, но то, что оставалось у Нее в голове, Она чувствовала не менее понятно.
-Мне поставлен смертельный диагноз, - как-то сообщила, наконец, Ей мама, - Злокачественная опухоль. 
И как будто с Ней говорила в один момент сильно постаревшая женщина, ожидающая своей участи вот-вот быть зарытой, наконец, в землю, ибо уже срок подошел. И не то, чтобы это признание мамы был для Нее внезапным и тяжелым ударом. И Она будто про себя была готова услышать столь ужасную новость, как если бы знала об этом уже давно, и специально не заговаривала с мамой на такую страшную тему первой, ожидая от той этого признания.
И вот мама – таки призналась.
И ее откровение было достаточно неприятным для Нее, как-то морально подготовленной услышать эту новость. Она помнила, как внутри Нее все пошатнулось, как внутри на мгновенье все утратило привычный физический вес, как Она расслабилась всего на секунду, будто оглушенная сильным ударом, и этот удар не мог быть никаким другим.
Но не зря же она наткнулась на подлинный источник Ее страха, имевший множество лиц (голосов), и вот открывшийся перед Ней во всей своей красе, во всей своей мощи.
Death of a Mother сама собой зазвучала внутри Нее, сопровождая признание мамы. И оттого Ей было немного легче услышать эту новость, чем если бы мама сказала Ей о своем недуге в тишине или под все такую же тишину бубнящего о своем телевизора.
Она пыталась узнать подробности, и мама отвечала Ей, мгновенно покрывшаяся сеткой морщин на приятном ухоженном доселе лице. И как будто привычная реальность в один миг уступила реальности ТОГО детства, где Она чувствовала себя и оставалась по факту такой одинокой и брошенной при живой матери, занимавшейся неизвестно чем. И как будто мама из ТОГО детства на самом деле была этой старухой, и только детское стремление видеть и чувствовать ее рядом мешало увидеть подлинное материнское лицо.
После признания мамы Она долго не могла уснуть, сон просто не шел к Ней. А когда, все-таки, Она уснула, мама сказала Ей, что уйдет, но скоро вернется. Во сне Она пыталась набрать номер ее телефона, но то пальцы не слушались Ее, не в силах прожимать кнопки телефона, то клавиши оказывались слишком тугими, почти деревянными, отказываясь завершать комбинацию цифр, то «абонент оказывался не абонент». И тогда Она спешила к маме на работу, очень рано утром или слишком поздно вечером, почти ночью. Там мог быть охранник, который не пускал Ее к маме или же говорил, что мама ушла, мол, разминулась ты с ней. И тогда Она спешила домой, но все равно каждый шаг Ее давался Ей с большим трудом. Само время было против Нее, затормаживая Ее, будто не пуская к маме.
А когда Она, наконец, оказывалась дома, то обнаруживала лишь ночь за голыми незашторенными окнами. И даже включенный во всех комнатах свет сохранял жуткий мрак и запустение в ожидании чего-то страшного и ужасного. И тогда Она стремилась включить телевизор или музыкальный центр, который Ей не принадлежал, однако все звучало крайне и крайне тихо, практически неслышно, и Она продолжала оставаться в ужасном одиночестве тет-а-тет с ужасами внутри дома и ночи за окном.
А было еще хуже, и Она с невероятным ужасом подходила к дверям родного дома, где секунду назад гремел жуткий до заледенения Ее изнутри скандал и ругань. Там, внутри дома были Ее мама и отец. И Она пыталась открыть дверь, как бы выйдя из своего тела и оставаясь сторонним наблюдателем заранее обнаруживая разделанную на куски маму в тяжелой царящей тишине. Как будто не отец, но призрак его успевал расправиться с мамой столь чудовищным образом и исчезал в самый последний миг перед Ее появлением. Но Она не могла открыть эту чертову входную дверь, запертую на ключ, которого у Нее не было. И где-то глубоко про себя Она понимала, что оставался еще один шанс на то, что мама во сне была жива. И Ей следовало только найти ее и предупредить о том, что скрывалось за запертой входной дверью.
Это было ужасно.
За одну только ночь Она проснулась три раза. И когда открыла глаза в третий раз, лицо Ее было заплаканным, а мама оставалась рядом с Ней.
-Не надо плакать, …, - добрым голосом успокоила Ее она.
И, кажется, Ее мама действительно физически постарела.
Больше того, кажется, что физически постарела и Она сама, перескочив десятка через два лет, всего за ночь перешагнув из молодой девушки во взрослую женщину, впору которой воспитывать собственных детей.
Но может быть, это был еще один фрагмент Ее неприятных и откровенно жутких сновидений? Где она – подлинная реальность, раздвоившаяся надвое в один миг, о котором тебе, оказывается, было известно всегда и нужно было всего лишь обрести нечто, что помогает тебе осознать свои знания? Но что гораздо важнее – это то, что находится между формами хаоса, беспорядочности, и нелогичности. И это то, что было с Ней во время этой, казалось, невозможной ночи под откровенным ничем неприкрытым доминированием Stratvm Terror – Death of a Mother.
Безжалостность Бытия, частью которого Она стала, появившись на свете в качестве результата необходимой для Ее матери передышки в царстве элементарного стремления оставаться на плаву, чтобы не сожрали и не отправили в Небытие.
-Дочь? – откуда-то издалека доносилось до Нее словно сквозь тонкую, но невероятно плотную мембрану, надежно разделявшую физическое бытие от какой-то иллюзии, до которой было рукой подать, - Никогда у меня не было дочери. А то, что получилось – вполне естественно, но столь же случайно, как и минутная слабость в огне страсти.
Так отвечала Ее мама на упоминании о ее ребенке.
И в тот момент речь шла о возможных слабых местах, в которые могли бы попасть ее недоброжелатели.
-Я не имею ни малейшего представления о том, где она сейчас, - вполне легко и откровенно пожимала плечами Ее мама, - Да и зачем мне знать об этом?
-Неужели не хочешь увидеться с ней хоть на минуту? – интересовался он, с которым мама завела интрижку ради получения очередной выгоды, каким-то образом узнавший о Ее существовании.
-Между нами не может быть ничего общего, что заставило бы меня это сделать. Только кровь, - безжалостно отрицала мама, - Нет, не хочу. Правда, не хочу.
И там, глубоко про себя в этот момент ее мама чувствовала этот неприятный колкий страх, известный Ей. Страх, один в один повторявший Ее собственный, обнажавшийся в определенные моменты времени при определенных условиях.
Ее мама знала в этот момент, что тот, кого она затащила сейчас в постель, обладал немалыми возможностями, чтобы наверняка отыскать ее дочь с тем, чтобы устроить им обеим душевную встречу. Он с той же ясностью чувствовал этот страх ее мамы перед ответственностью быть исправной матерью для своего собственного ребенка. Любовник Ее мамы в этот момент (и Ее мама это знала) сам оказался перед лицом ответственности, утратив возможность увидеться со своими родными детьми, и он хорошо представлял себе, что значит быть отцом.
-Я не хочу, чтобы твои слабости вдруг стали моими, - объяснял он, глядя Ее маме в глаза, и Она в этот миг занимала мамино место, несмотря на четкую преграду между реальностями, - В конце концов, твой ребенок вполне может оказаться твоим врагом после всего, что ты ей задолжала. Ты ведь даже имени ее не помнишь.
-Ну, тогда у меня не останется иного выхода, кроме как убрать ее с дороги, - вздохнула Ее мама, - Врагов щадить нельзя, тебе ли об этом не знать?
-За свою жизнь я избавлялся и от таких противников, смерть которых не раз заставила меня пожалеть об этом. Поверь, не всех врагов следует отправлять на тот свет. Схватка с противником не должна преследовать цели только лишь физического его уничтожения. Настоящая победа достигается под звуки фанфар и звон бокалов хорошего вина с друзьями или достойными союзниками, которым есть резон быть на твоей стороне. Хотя, конечно, это вовсе не значит, что в этот момент в кармане не должно быть пистолета. Вот что я знаю наверняка, - улыбнулся он, - А ты еще ****ючка: хоть и кусаешься, но не достаточно больно и уж точно не смертельно.
-Именно поэтому ты мне и нужен, - не замедлила ответствовать мама.
-Я знаю, что я тебе нужен. Но самое главное, я знаю, что именно тебе нужно от меня.
-Совсем немного, - не стала изворачиваться мама, - Место под солнцем. Хотя бы небольшой уголок.
И она привыкла к таким условиям. И сколько таких «небольших уголков» было поменяно ею за всю ее жизнь. И вполне могло возникнуть ощущение, что эта женщина никогда и не имела собственного дома, и стремление к родным стенам было у нее где-то на генном уровне.
-Я могу показать тебе нечто такое. Но учти, что это место может дорого тебе обойтись, и у тебя элементарно не хватит сил рассчитаться, - вполне хладнокровно заметил он.   
-Не думай, что я умею рассчитываться только в постели, - расплылась Ее мама в не менее хладнокровной улыбке, - Просто кровать – самая желаемая мужиками монета.
-Не совсем так, - и он легонько чмокнул ее в ушко, - Я бы сказал, что это монета самого низкого достоинства, которую можно не бояться потерять. Ни в какое сравнение со свернутой шеей и телом в сточной канаве, недоступное для опознания.
-Ты думаешь, я не понимаю?
-Думаю, не понимаешь, - вполне благодушно подтвердил мамин любовник, и Она слишком хорошо знала его имя, - Глупая ты еще, ребенок. Поэтому ты сейчас здесь, со мной.
-Я не люблю, когда меня так называют…
-У тебя за плечами родная дочь, - легко остановил он, практически не повышая голоса, - Твоя кровь и плоть. Если определенные лица не выйдут на нее первыми, она вполне может связаться с ними чисто случайно сама, просто попав не в то место и не в то время. Нагородит какой-нибудь херни, задаст не тот вопрос не тому, кому надо, да просто будет пытаться что-нибудь выяснить о своей матери. Из искры, да возгорится пламя. Мне не хотелось бы привлекать к себе ненужное внимание. Я люблю, когда все тихо, все гладко, все предсказуемо… Эта задача требует самого неотложного решения, которого ты, как неразумное дитя, так стремишься избежать.
-Я…
-А у меня есть определенные планы на тебя, - совершенно серьезно заявил он, хоть и негромко, но крайне твердо и как-то глубоко, - Выгода для нас обоих. Ты же хочешь места под солнцем?
-Как бы ты не хотел обратного, у меня не может быть к ней материнских чувств, - железно настаивала Ее мама (или же Она сама), - Я это знаю совершенно точно. Я просто не смогу воспринимать ее как родную дочь. Я родила ее не потому, что любила.
А он не говорил ее маме о том, что уже имел возможность пообщаться с Ней. Всего раз, но их общение длилось довольно долго, и он сделал для себя определенные выводы, итогом которых являлись планы его с Ней сотрудничества. И если Ее маму он рассматривал в качестве неизбежной разменной монеты, то в Ней имелся хороший потенциал быть сильной и мудрой, такой, которым обычно всегда помогают оставаться на плаву.
И Она не могла сказать, что помнила обо всем ЭТОМ в реальном мире, который окружал Ее день за днем и год за годом. Тем не менее, ЭТО сильно влияло на Ее существование, особенно рядом с мамой, нахождение рядом с которой будто катализировало столь невероятные странные воспоминания. Они больше походили на самовнушение под воздействием Death of a Mother, то и дело напоминавшей Ей о себе, но что еще важнее, гнавшей время, как говорится семимильными шагами вперед, и старившей и Ее саму, и маму. Иными словами, Ее маме диагностировали раковую опухоль, но умереть ей предстояло от старости. И Она просто ожидала этого момента, полностью посвященная одной только этой мысли, проживая не столько реальность, сколько нечто иное, но наиболее важное в сравнении с рутинными буднями, в которые не пускала никого постороннего.
После той ночи, когда Она пережила несколько жутких образов: событий и ощущений, и обнаружила постаревшую маму, успокаивавшую Ее, столь же повзрослевшую и похорошевшую, Она полюбила сон. Ведь там, в Ее сновидениях, разворачивалось куда более яркое жизненное полотно, с которым Ей приходилось на миг пересекаться и в привычной реальности. Какие-то звуки, действия, сочетания цветов, даже облака в небе, на мгновенье, на долю секунды, достигавшие Ее восприятия окружающей действительности – все напоминало Ей об этой связи.
Все напоминало Ей о том мире, где Ей не хватало мамы, несмотря на присутствие вокруг Нее множества других персон.
И мама оставалась лишь частью той истории, которая открывалась Ей фрагмент за фрагментом, и немаловажной частью. Может быть, именно по этой причине Ей стоило не столько волноваться за свою собственную жизнь, сколько за жизнь мамы?
Тот, кто был ее любовником в последний раз, предоставивший Ей возможность стать свидетелем его общения с Ее мамой (или же занять ее место), обладал большим влиянием и немалым возможностями. Это был очень сильный и волевой человек, внушавший определенную долю страха всем тем, кто знал его лично. Рядом с ним Ей определенно не стоило бояться иных угроз, лишь только он мог представлять для Нее опасность. И Она чувствовала опасность, исходившую от него (пусть его имя будет Дэф), как чувствовала такую угрозу и Ее мама.
Дэф, однако, так же представлял собой немаловажную часть Ее жизни вне привычной физической реальности, где мама оставалась рядом с Ней. Впервые познакомившись с Дэфом, Она оставалась под сильным впечатлением от одной только его харизмы и довольно сильной энергетики, служившей Дэфу безотказным козырем во взаимодействии его с окружающими. Дэф не был царских кровей, даже наоборот, выросший в того, кем он был сейчас, спустя ***ву тучу лет откуда-то из самого дна, из клоаки, где грязь и нечистоты обычное дело. Как никто другой, казалось, Дэф знал, что такое руки по локоть в крови или говно по горло. Его действительно следовало бояться, хотя он не лгал, рассказывая Ее маме о сожалении по поводу убиенных Дэфом самолично недругов и откровенных врагов.
И Дэфу однозначно были знакомы светлые и нежные чувства.
И Ей понравилось это общение с ним, с первых минут которого Она понимала, что между ними суждено было завязаться длительным отношениям. Не обязательно близким, и Она совершенно не горела желанием тащить его в кровать. Нет, Дэф сулил ей и положением, и будущим, в котором у Нее было особое место в истории.
Несмотря на то, что местом рождения Дэфа (и он никогда этого не скрывал) являлось королевство, где он провел все свое детство и юность, все же он предпочитал иные миры, в которых у него уже было все схвачено, и в которых на него работали и связи, и деньги. И все же Дэфа тянуло на его историческую родину, в развитие которой он вкладывал немало сил, развивая науку и технику. Прежде всего, не везде, куда у него был свободный доступ, Дэфу давалось придерживаться дипломатических дружественных отношений. Он знался и общался со многими правителями и вельможами, был вхож в немалое число чиновничьих масс, хотя нигде и никогда не носил официального власть имущего статуса. Это был не уровень Дэфа, предполагавший серьезные ограничения и публичность со всеми ее издержками вроде общения с неинтересными ему людьми. Что уж говорить о неизбежной грызне в этих кругах, когда идут по головам, стремясь взобраться повыше и с****ить побольше.
Куда выгоднее пользование этой системой в своих собственных целях, не опасаясь никаких отчетов, никаких косых взглядов и ударов исподтишка за ступеньку повыше. Оставаясь вне системы, всегда сохраняешь больше возможностей, не связанный никакими обязательствами перед кем-либо, а значит можно диктовать свои условия.
Но с той же ясностью ума Дэф прекрасно знал и о том, что непринадлежность системе обозначала и его уязвимость, так инородное тело, попавшее в организм, непременно должно быть удалено из него (либо самостоятельно, либо при помощи стороннего вмешательства), заставляющее организм испытывать от крайнего дискомфорта до дикой боли. И это умение оставаться на своем месте, вокруг которого всегда и минное поле, и снайперские засады, и откровенная сеча, и еще дохуя всего самого жуткого, что может случиться в случае неверных шагов, было не просто образом жизни Дэфа, и даже не его философией или курсом следования по волнам Бытия. Наверное, всем этим он и стал, воплощая собой страх и удовольствие самого Существования. Он не считал то, что его окружало Игрой, где просто необходимо мыслить и за себя, и за того парня, и именно обратное могло погубить его раз и навсегда. Потому что такие как Дэф были еще, и кое-кого он знавал лично, ни в коем случае не вторгаясь на их территории.
Когда он пресекся с Ее мамой (пусть ее имя будет Агрис), Дэф сразу почувствовал все ее подлинные амбиции и стремления оставаться как можно менее уязвимой, и только некоторая власть могла помочь ей в этом, что Дэфа даже слегка забавляло. Даже Ей как-то нравилось осознавать Агрис -  ПОДЛИННУЮ Ее маму, к которой со временем у Нее угасли почти все чувства, как будто и не было ничего из всего, что Ей становилось постепенно известно, никогда, именно такой. Это в реальности Ее существования мама была другой, МАМОЙ, будто осознавшей всю суть материнства, получавшей ответную любовь от родного дитя.
И однажды и Ее мама, и Она сама исчезнут из этого мира, вернувшись туда, части чего постепенно заполняли Ее сознание, быть может, утратив друг друга навсегда, и все вернется на круги своя после некоего отпуска в этом привычном Ей мире, как-то вдруг становившемся Ей все более отвратным по мере приближения сроков Ее и маминого пребывания здесь.
Именно Дэф каким-то образом позволял Ей обнаруживать себя за пределами привычного для Нее физического мироздания. Именно из-за Дэфа Она и спешила как можно крепче уснуть, желая узнать еще больше, в том числе и об Агрис. В какой-то степени Дэф стал для Нее отцом, которого Она помнила в реальной жизни как непутевого эгоиста.
Дэф не желал Ей зла, больше того, ему было выгодно держать Ее у себя под боком. И даже несмотря на беспощадную правду жизни, при которой он мог объяснить Ей что-либо со всем своим хладнокровием, без прикрас, Она понимала, что лучше него этого сделать точно никто не мог.
Самая первая Ее встреча с Дэфом получилась для Нее совершенно неожиданно. Дэф сам явился к Ней, практически без приглашения, без предупреждения, прямо как гром среди ясного неба. Он хотел увидеть Ее, посмотреть на Нее, оценить уровень Ее интеллекта. Дэф сразу сказал Ей, что виделся с Агрис пару-другую раз, и узнав о Ее существовании, заинтересовался Ей как той, которая была бы ему полезна.
-Твоя мать – не такая уж и глупая женщина, - поделился Дэф с Ней своими соображениями, - Она вполне осознает то, чего хочет. Она не стесняется идти на риск, пусть и не всегда оправданный. Я приглядываю за ней по мере своих возможностей.
-Я не нужна ей, - заявила Она, чувствуя некоторое облегчение в момент, - Я никогда не была ей нужна. Не думаю, что хочу ее видеть сейчас, не думаю, что вообще хочу ее видеть просто потому, что знаю, что разговора с ней не получится.
-Я не предлагаю тебе увидеться с матерью. Даже наоборот. И больше того, мне было бы спокойнее, чтобы как можно меньше людей знало о вашей родственной связи.
Он говорил совершенно спокойно, уверенно, негромко, сохраняя, при этом, на лице совершенное благодушие. Внешне же Дэф был очень похож на одного известного в привычном для Нее физическом мире европейского  футболиста, фотографию которого Она внезапно обнаружила, рыская все в том же Интернете, просматривая всякую ***ню. Тот же хитрый и какой-то хищнический взгляд, та же самоуверенность, то же стремление и предупреждение о намерении взять верх, обдурить самых проворных и наказать самых упертых и наглых. То же подтянутое спортивное телосложение, которому в реальном мире так подходит спортивная форма, но в открытом Ей по ночам – черный фрак. Нет, не раз Она видела Дэфа в боевом облачении, раскрывавшего Ей его страшную подлинную суть, где в открытом бою насмерть Дэф стремился не оставить сопернику ни единого шанса, несмотря на все его россказни о подлинном смысле победы, когда враг становится союзником. И даже холеное ухоженное лицо Дэфа, на которое он тщательно не пускал лишнюю растительность вроде усов и бороды, в боевом его облачении становилось ужасающей звериной мордой с обнаженными клыками в огромной пасти.
Дэф не был в Ее вкусе как мужчина, и слишком многое отталкивало Ее от него в этом плане. Но и в реальном бытие в Ее вкусе, казалось, не было подходящих мужчин. Или же это где-то на интуитивном уровне Она чувствовала и понимала, что Ее время еще не пришло. Ведь слишком волновали Ее совсем другие моменты. Такие, как, например, мама, чье лицо испещрила сетка морщин.
Но, кажется, Дэф считал иначе. Конечно, не в реальном окружающем Ее мире, но и в том, другом, который представлялся Ей куда более живым и насыщенным на чувства и эмоции, Она оставалась совсем одинокой, занятой повседневностью и чуравшейся общения с противоположным полом.
Хотя, с чего Она решила, что именно Дэф был причастен к появлению в Ее жизни Ее Лио, ради которого, Она вдруг поняла, что готова умереть? Хотя, конечно, заинтересованность Ею со стороны Дэфа была вполне ощутима, и Она понимала, что это знакомство с ним затянется надолго.
Правда, когда Лио появился на территории гостиницы, где Она отвечала за комфорт в номерах постояльцев, израненный, с множеством порезов и синяков, весь в грязи и истекавший кровью, все Ее мысли были лишь о том, чтобы облегчить его страдания. И Она не отходила от его постели, перебинтованного и залатанного прямо в гостинице потому, что Лио умолял не везти его в больницу, где его наверняка могли ждать, чтобы разделаться с ним раз и навсегда. И Она верила ему, Она ХОТЕЛА верить каждому его слову. Она хотела верить и верила ему, чувствуя, как забилось Ее сердце в самый первый миг этой встречи с ним.
Лио не вдавался в подробности и не говорил о тех, кто причинил ему эти увечья, о тех, кто желал его смерти. И Она понимала, что не хотела слышать об этом. Она понимала, что любые объяснения окажутся ложью, в которую Она хотела верить из-за своих к Лио чувств.
Больше того, Она знала, что каким-то образом Лио поддерживал связь с Дэфом. Их связь была ментальной, практически не знающей расстояний, как будто сам Дэф находился в гостиничном номере в бинтах и пластырях, сменивший физическую оболочку, но сохранявший при этом собственное сознание. Откуда Она это знала? А вот знала. Она много чего знала из того, что не требовало никакого объяснения. Это было частью Ее жизни, которую Она просто проживала, периодически возвращаясь в реальный мир, где была только работа и мама, и совсем не оставалось желания на обустройство личной жизни.
Она избегала личной жизни.
Она довольствовалась личной жизнью за пределами физического привычного для Нее мироздания. Здесь же для Нее хватало только мамы. Мамы, которой хотелось нянчить внуков.
Вскоре же после появления в гостинице Лио, туда же явился и Дэф, все в том же черном фраке, весь такой важный, деловой, самый настоящий Хозяин, перед которым принято ходить на цыпочках с поджатыми навроде передних кроличьих лап руками. Его встречали сами хозяева гостиницы, до омерзения лебезившие перед столь важным гостем, чья величественность появилась в стенах здания раньше, чем туда вошел ее обладатель.
Он, однако, намеревался говорить только с Ней. Дэф прибыл в гостиницу в качестве постояльца всего на одну ночь и на утро, и Она сразу поняла, что он прибыл для того, чтобы с Ней увидеться. Хозяева гостиницы инструктировали Ее, как именно следует обслуживать столь важного гостя. Ее предупредили, чтобы Она не смела ни разу ошибиться, чтобы Дэф даже не заикнулся о том, что обслуживание его как постояльца в чем-то хромает. Иначе Ей ввалили бы крепких ****ов и дали пинка под зад вместе с Ее «питомцем» Лио, который находился в гостинице под Ее ответственностью.
-Откровенно говоря, паршивое место, - тем не менее заключил Дэф, пригласив Ее за стол с поданным ему ужином, - Не сомневайся, есть в разы качественные уголки, пусть и с худшим фасадом.
-Я не ожидала, что Вы… ты появишься вот так внезапно, - поправилась Она с его позволения, подкрепленного взмахом руки, - Я так понимаю, это из-за меня.
-Правильно понимаешь, - кивнул Дэф, - Не стану скрывать, в тебе есть то, что мне интересно. Я пока не могу четко сформулировать свое отношение к твоей персоне. И дело даже в твоей матери, с которой я пока поддерживаю связь, и которая пока что мне небезразлична в качестве обладательницы нужной мне информации.
-А в чем тогда? – не смогла сдержать своего любопытства Она, внимательно его рассматривая.
-У тебя есть будущее, - пожал Дэф плечами, отрезая ножом очередной кусочек мяса в тарелке, - Это достаточно многообещающий признак существования где бы то ни было, который доступен далеко не всем. Крайне далеко, - уточнил он и отправил-таки отрезанный кусочек мяса в рот, - Я знаю об одном госте в одном из номеров этой гостиницы, который зажег в тебе огонь чувств, так и сияющий в твоих глазах.
-Его имя – Лио, - охотно поделилась Она своими чувствами, и вряд ли кто-либо другой на месте Дэфа был бы достоин услышать о них.
-Мне нравится, когда ты говоришь о нем, и твое лицо просто светится, - кивнул головой Дэф, с легкостью сдерживая довольную улыбку на собственном лице.
-Он такой нежный и милый, - выражала Она свою радость, - Я хочу заботиться о нем, хочу затянуть все раны на его теле. Хочу, чтобы Лио больше никогда не страдал так, как страдает сейчас. Я знаю, что ему трудно без меня.
-Кто на него напал?
-Я не знаю. Но мне все равно, кто.
-Угу, - вновь кивнул головой Дэф и налил в бокал из графина немного слабого  алкоголя, - Это плохо, что ты не знаешь, но еще хуже, что тебе все равно. Это возможность для того, чтобы отнять у тебя то, ради чего имеет смысл жить. Но не все потеряно, видишь ли.
Его спокойствие и хладнокровие слегка остудили огонь страсти, разгоравшийся в Ней от одного только упоминания о Лио, оставленного Ею одного по воле Дэфа.
-Мне важно знать, что у тебя все хорошо, - обратился к Ней Дэф, даже назвал Ее подлинное имя, - Не только в личной жизни, которую ты вполне заслужила, учитывая непреклонность Агрис по отношению к родной дочери. Можно так сказать, твоя мать дала мне отмашку на возможность коснуться твоей жизни. Что ж, она просто не знает, на что ты способна.
-И на что же?
-Вот это тебе необходимо выяснить. Я здесь потому, что хочу предложить тебе пройти обучение в Школе. Несколько курсов, каждый из которых предложит тебе изучение самых разных возможностей, одна (или несколько) из которых непременно обозначит твое место в Большом мире.
-Это где же есть такое интересное место? – вполне заинтересованно спросила Она.
-Не здесь, - быстро ответил Дэф, - И здесь тебе делать нечего. Ни тебе, ни твоему Лио.
-Ты уверен, что мне это нужно?
-Угу, - вновь кивнул головой Дэф, отхлебнув из бокала еще, - Я знаю, что ты примешь мое предложение. Это место не для тебя; да ты и сама понимаешь, что тебе нужен всего один шанс. Единственное, что от тебя потребуется, поговорить с Лио. И я даже не предоставляю тебе ночь на обдумывание. Завтра прибудет карета, никаких вещей можете с собой не собирать.
-Нам нужно будет уехать, - сказала Она, вернувшись, наконец, к своему Лио, - Уже завтра.
-Куда? – спросил он.
-Подальше от этих мест, - только сказала Она, - Сегодня в гостинице остановился очень важный гость, всего на ночь. Я общалась с ним однажды, и могу сказать, что верю ему. Он хочет взять нас обоих с собой. Он сделал мне заманчивое предложение, и я думаю, что мне нужно его принять. Для тебя. Он поможет тебе укрыться от врагов.
-Как его имя? – допытывался Лио, и услышав ответ, лишь покачал головой, - Никогда прежде не слышал.
А ведь могло получиться, что на Лио напали по приказу Дэфа, и эта мысль только сейчас промелькнула в Ее голове. Всего на миг, молниеносной вспышкой.
-Он интересовался твоими обидчиками, - тем не менее, сказала Она.
-Если если этот Дэф такой важный, то у него может оказаться достаточно сил, чтобы не прятать меня от них, а избавить раз и навсегда, - не постеснялся заметить Лио, - В любой момент они могут оказаться прямо в этой комнате. Сколько я уже здесь нахожусь? А ведь они наверняка меня ищут. Это бандиты почище многих, так что достанется и тебе. Такие понимают лишь  язык силы.
-Тогда, может, нет смысла ждать до утра? – заявил неожиданно возникший в номере Дэф, и продолжил, глядя исключительно на Лио, - Факт невозникновения твоих обидчиков до сих пор в этом месте, стремящихся перерезать тебе горло, объясняется вложениями, совершенными в силу необходимости продления твоей жизни. Проще говоря, твои долги и огрехи, которые ты насобирал из-за собственной самоуверенности и опрометчивости, принадлежат теперь совсем другим лицам. Ты сам – причина твоих увечий.
-Откуда Вы все это знаете? – через неловкую и напряженную паузу спросил Лио, явно понявший, что к чему.
-Это мой хлеб – обладать знаниями. Ты приговорен, Лио, - безжалостно холодно разжевывал Дэф, - Если ты не постараешься как можно быстрее исчезнуть как можно дальше – тебя непременно убьют. И тебя, и ее, если потащишь ее с собой. И не сомневайся в том, что она за тобой пойдет.
-…
-Я помогаю не тебе, но исключительно ей, - добавил Дэф, стремясь на корню зарубить любую озвученную Лио мысль, - Поэтому никакой крови, как бы тебе не хотелось иначе.
-Это что, все правда? – наконец подала Она голос, желая услышать от Лио признание, - Ты кому-то что-то должен?
-Я вызвался сделать одну работенку, - сдался Лио под твердыми взглядами их обоих, - Я понадеялся на свои силы, но не справился. Прости, ….
-Мы должны торопиться? – вместо ответа уточнила Она, обратившись к Дэфу.
И в этот миг Она понимала, как именно Она должна была отреагировать, чувствуя при этом, что не могла злиться на Лио за его признание.
-Не вижу смысла тянуть кота за хвост, - поторопил Дэф.
Снаружи Дэфа и его спутников ожидала карета, запряженная парой могучих черных лошадей. Внутри нее оказались достаточно мягкие седалища, а окна по бокам оказались завешаны темными бордовыми занавесками. Однако слабое и приятное для Ее глаз сияние, разлившееся изнутри и легкий аромат, доселе неизвестный Ей, но приятно расслаблявший и чуть круживший голову, как-то таились, прятались от окружавшей карету ночи улиц. Оказавшись за пределами стен гостиницы, Она будто оказалась под лучами яркого дневного солнца, и сейчас солнце будто было Ее недругом, представляя Ее всему окружающему миру. Как будто Она если не была преступницей, то определенно являлась соучастницей преступника, за голову которого была объявлена большая награда. И виной тому был Лио. И в любой момент из-за любого угла на Нее могла напасть целая толпа самых настоящих головорезов. И, кажется, сам Дэф боялся и стремился как можно скорее спрятаться внутри кареты, и даже кучеру не требовалось приказа трогаться и мчаться прочь на всех парах.
И только внутри этого темного бордового сияния можно было укрыться без страха оказаться досягаемыми для всяких угроз.
И оказавшись внутри кареты, Она оказалась будто в некоей потаенной нише, в таком секретном кармашке, о котором знала лишь Она. Она будто могла спокойно прятаться там в то время, как за пределами своего надежного убежища происходил самый настоящий хаос, и даже слово «****ец» в этом случае неуместно. При этом Она могла воочию наблюдать творившееся безумие, грозившее Ее жизни без боязни стать его частью. И само время застывало в Ее укромном уголке, и Она чувствовала наступившую паузу со всей ясностью своего сознания. Для более четкого понимания Ее состояния в эти мгновения можно, например, вспомнить одну компьютерную игру, где главный герой прячется в нише в стене, завешанной коврами прямо перед тем, как в помещение врываются бандиты, у которых совершенно нет подозрений ни о каких потаенных выемках. И игроку всего-то и требуется, что просто переждать, не высовываясь и не подавая признаков своего присутствия.
Больше того, оказавшись в карете, можно сказать, коснувшись этого темного бордового сияния, вдохнув этот неизвестный Ей доселе запах, и приземлив свой зад в мягкое седалище рядом с Лио, Она почувствовала, как легкость постепенно овладевает Ее телом, даже сознанием. Внутри кареты оказалась словно в совершенно ином пространстве, максимально отличном от знакомого Ей с детства бытие. Она сразу почувствовала, что этак карета не принадлежала тому миру, частью которого оставалась Она сама. Вряд ли Она могла сейчас это как-то объяснить, будучи захваченной множеством необычных ощущений, главным из которых оставалось чувство этой невероятной невесомости, от которой Ее глаза слипались сами собой.
Она не столько забралась в открытую Дэфом дверцу кареты сколько оказалась затянутой внутрь невероятно мощной силой, которая никуда не делась уже после того, как они тронулись в путь. Та же самая сила требовала от Нее расслабиться и просто закрыть глаза. Будто это темное бордовое сияние могло навредить Ее зрению, или же прокрадывалось внутрь Нее через них, чтобы подчинить Ее всю себе. И Она ведь ничего не зала об этой силе, открывшейся ей только что.
И вот Она, наконец, подчинилась ей и позволила векам слепиться, чувствуя, как карета сдвинулась по брусчатке с места. Но в ту же секунду всю Ее сонливость как рукой сняло, и в то время как Лио провалился в глубокий сон и голова его опустилась на грудь, бодрость и адекватное восприятие окружающей Ее обстановки вернулись к Ней.
Она обнаружила внешние изменения на лице Дэфа, ставшего куда более старым. Не дряхлым седым стариком, конечно, но со множеством морщин, подавляющее большинство которых явились следствием даже не физического возраста, а эмоциональных переживаний. Будто за плечами Дэфа было такое, что заставило его физически постареть намного раньше положенного ему срока. Она вдруг пришла к мысли, что возраст совсем не имел для него значения. Она вдруг подумала о том, что он вообще не был подвластен времени, что таким, каким Она обнаружила Дэфа сейчас, он оставался всегда, омолаживаясь лишь там, где появлялся, занимаясь своими делами. И его подлинный вид Она могла лицезреть именно сейчас, во время этого перемещения, и именно перемещения во времени и пространстве открывали Дэфу его подлинное лицо.
Еще Она обнаружила, что максимально непрозрачные занавески на окнах кареты полностью скрывают от Нее происходящее снаружи. И когда Она попыталась отодвинуть их, чтобы увидеть, что же происходит там (в темноте ночи), Дэф остановил Ее одним лишь жестом руки, подавившем это Ее намерение.
-Не надо этого делать, - прокомментировал он.
-Почему? – спросила Она, чувствуя эту его силу, тормознувшую Ее желание посмотреть в окно, мягкую и в то же время невероятно могучую.
-Переход слишком сложен для твоего адекватного визуального восприятия. Ты еще не готова к таким искажениям времени и пространства.
Она, однако, чувствовала эти изменения на себе, касавшиеся Ее как изнутри, включая Ее собственное сознание, так и на лице, которое как-то обжигало, требуя от Нее прикосновений пальцами.
-Да, ты тоже слегка преображаешься, - подтвердил Дэф, едва Она так и сделала, коснувшись лица пальцами, - Это неизбежное воздействие перехода. С непривычки немного дискомфортно, но это быстро пройдет, когда освоишься на новом месте.
Она чувствовала, как кожа на Ее лице на ощупь была какой-то не такой как прежде. Не такой прямо уж гладкой и бархатистой.
И так и должно было быть в качестве подготовки Ее появления в Школе, о которой Ей рассказывал Дэф. Там наверняка Она не должна была пользоваться гладкостью и бархатистостью Ее тела, которые были с Ней вот только что, и Ей нравилось, когда Лио касался Ее в ответ.
Лио…
Вдруг вспомнив о чем-то невероятно важном, что затесалось где-то глубоко в Ее памяти, ожидавшее своего часа, Она повернула голову в его сторону. Лио не было в этот момент рядом с Ней. И его отсутствие совершенно Ее не волновало. Она просто помнила эти три буквы, Она помнила это имя, Она знала, что Лио – имя, которое совершенно ясно сохранялось в Ее памяти. И только имя. Она совершенно не могла вспомнить, даже представить, его владельца. Лио вдруг отошел куда-то далеко на второй план. Очень далеко, и Ее это совсем не удивляло. Как будто все получилось так, как Она планировала. Как будто Она была готова к тому, что происходило с Ней сейчас, как будто Она знала, как именно все будет происходить.
А что было важнее Лио?
Однозначно то, что вдруг окружало Ее, когда Она задержала свой взгляд на том месте, где должен был быть Лио сейчас. Привычная Ей прежняя реальность исказилась практически до неузнаваемости, как раз так, как Ей хотелось бы. Но почему «бы»?
Она будто ожидала именно таких изменений. Она будто знала, какой ДОЛЖНО БЫЛА быть теперь прежнее бытие, прошедшее некий продолжительный цикл и достигшее, наконец, своей кульминации. И Она была полностью в курсе всех подробностей всех этих изменений.
С чего начиналось то Бытие, которое Она ожидала?
Этот вопрос, оказывается, главенствовал в Ее сознании, скрытый бесчисленной рутиной той жизни, частью которой Она прежде оставалась не так давно. Хотя понятие времени сейчас утратило для Нее прежнее значение, если вообще его имело.
Ее окружал свет. Нет, не тот привычный для всех и каждого свет солнца, обозначающий день. И не тот серебряный свет луны и звезд в темном и ясном небе ночи. И даже не белоснежное лучистое зарево, в самом эпицентре которого оказывается сознание, в первые мгновенья утратившее восприятие прежнего физического бытия.
И Она была центром этого невероятного сияния. Она чувствовала себя бесконечно малой и в то же время бесконечно огромной точкой, за пределами которой находилось Пространство, а Время только начиналось, шло и близилось к своему завершению, чтобы полностью остановиться одновременно.
Она слышала это удивительное, но в тот же миг совершенно обыденное для Нее сияние, о котором Она знала, на самом деле, намного больше, чем Она могла бы себе представить.
Она слышала этот звук в своем сознании в этот миг, совсем глубоко, и на первый взгляд, этот звук ничем не выдавал себя. Но стоило Ей как-то замереть на мгновенье, наблюдая пустое место там, где должен был находиться Лио, этот звук возникал в Ее голове прямо из тишины, которой никогда не было и не могло быть, и Она знала об этом всегда.
Потому что Она не могла бы вспомнить момент своего появления на свет.
Этот звук продолжался в Ней, казалось, между обеими Бесконечностями, будто обозначавшими его пределы, и всего-то необходимо было, чтобы Она как-то отвлеклась, чтобы вспомнить то, о чем никогда не забывала на самом-то деле. И именно этого и добивался (и добился) от Нее Дэф, поместив Ее в это небольшое пространство, окутанное темным бордовым светом в окружении черноты ночи (или того же дневного света).
Она могла наблюдать его довольное выражение на лице, его улыбку, означавшую достижение заветной цели спустя длительный период времени на пути к ней.
Казалось, будто этого мгновенья Дэф ждал всю свою едва ли не ту же бесконечную жизнь, наполненную в равной степени болью и горем, эйфорией и триумфом.
Хотя на самом деле все обстояло как-то не так. И Она это понимала, Она это чувствовала. Она понимала, что это Дэф позволил Ей услышать это удивительный звук.
Этот звук был тонким и хрупким, но в глубине своей оставался невероятно грубым и тяжелым. Если выражаться грубо, то что-то вроде комариного писка, при тщательном вслушивании в который постепенно и легко открывался мощный и низкий дизель тепловоза с длинным груженым составом, поднимающегося на горб с толкачом в хвосте.
Естественно, что нет, все оказывалось намного сложнее в том, что Она слышала, обратившись к этому необычному для кого-то стороннего сиянию, обратившись куда-то в самую глубину самой себя.
Кому еще как не Ей было что рассказать о подлинной природе звучания в Ее голове?
И, похоже, Дэф знал о том, что вот так неожиданно открылось Ей. Взгляд его был полностью сосредоточен на Ней, будто проникал глубоко в Ее сознание. Она чувствовала Дэфа за пределами этого непрерывного звука, Она наблюдала Дэфа за пределами этого необычного света, окружавшего Ее, сочившегося из Нее во всех направлениях.
Казалось, что Дэф обладал теми же знаниями или той же силой.
Он ждал Ее реакции. Дэф ждал, когда Она заговорит с ним так, как хотел он, пришедший исключительно за Ней. И за теми знаниями, которыми Она всегда обладала.
-Весь секрет в этом звучании, - тем не менее, первым поделился Дэф своими откровениями.
-Тебе оно никогда не было доступно, - догадалась Она, чувствуя некоторое над Дэфом превосходство, которому нельзя было дать волю, - Но не потому, что ты недостоин.
-Я не такой как ты. Я не такой как вы, но, тем не менее, эта сила не отторгает меня, не позволяя к ней даже прикоснуться. Поверь, я знаю о ней все. За исключением самой ее основы – ее голоса. Много раз я представлял себе это звучание таким, каким оно должно быть по природе своей, даже пытался воспроизвести его, и пока так и не нашел ни одной подходящей для него частоты.
-И не найдешь пока будешь и дальше оставаться вне Обители, - совершенно со знанием дела кивнула Она, ничуть не удивляясь каждому своему слову, мол, какая еще Обитель.
-Я всегда старался быть в курсе как можно большего числа событий, - хмыкнул Дэф с прежним довольным выражением лица, - Знай же, что круг моего общения фантастически широк. Но никогда мне еще не доводилось встретить на своем пути самого настоящего представителя Обители. Вот так – лицом к лицу. Неудивительно, что Агрис испытывает к тебе отторжение как мать, как та, из чрева которой явилась физическая плоть, вместившая в свой разум частицу могущественной силы, откуда произошло все сущее. Это редкое явление.
-Ты предлагаешь мне Школу, чтобы получить в свои руки сильный козырь?
-Я предлагаю тебе Школу потому, что не вижу в тебе врага, - мягким тоном поправил Дэф, - Ничего не происходит случайно, и ты не можешь об этом не знать. Я ЗНАЮ, что Обитель ждет меня в самом конце моей дороги. ЭТОЙ дороги, - уточнил он, и Она прекрасно поняла, что Дэф имел ввиду, - Я ЗНАЮ, что Обитель – не конец для меня. Мне нужен всего лишь ключ, с которым я могу пройти через Обитель в нечто иное, к чему я должен быть однозначно готов. Можешь смеяться, но я не раз приходил к мысли о том, что в моей жизни ДОЛЖЕН появиться этот шанс. Моя интуиция свела меня с твоей матерью. Без Школы ты слишком уязвима, а значит уязвим и я сам. Так что да, я не стану утаивать от тебя своих намерений сделать тебя моим союзником, выгода от отношений с которым будет обоюдной. Я даже думаю о том, что ты пришла в этот мир специально для того, чтобы предоставить мне эту возможность попасть в Обитель и пройти ее. Школа должна доказать это. И докажет.
-Мне нравится твой настрой, - в свою очередь делово улыбнулась Она.
-А мне – твой, - в свою очередь заметил Дэф, - Все-таки, Обитель заключена в физическом теле, пока что не приспособленном к условиям существования на целом множестве игровых полей. И то, что ты это признаешь сама, и стремишься исправить ситуацию в свою пользу, не может меня не обнадеживать.
-Только не забывай о рисках, - поспешила напомнить Она.
-О, риски – не меньшая сила, - вполне разумно ответствовал Дэф, - Все, буквально ВСЕ, держится исключительно на рисках.
В этом Она, кажется, не сомневалась. Больше того, для Дэфа по-другому было просто невозможно. Она уже поняла, что Дэф олицетворял то бытие, которое оставалось за пределами Ее света, источником которого Она являлась. И, кажется, Она могла разглядеть подобный свет в глазах Дэфа, стоило Ей упомянуть о рисках. И, кажется, Дэф ожидал от Нее этой фразы, как ожидал от Нее этого желания увидеть сияние жизни в его глазах, едва Она сказала это заветное слово – риск.   
И тогда Она воспринимала это сияние как должную необходимость, частью которой Она оставалась сама.
-Точно всё? – лишь переспросила Она.
-Тебе ли об этом не знать? – развел Дэф руками, - Риск в крови. Риск есть адреналин. Риск заставляет сердце биться быстрее, а мозг – анализировать и предпринимать действия. Риск заставляет жить. Не знаю, может быть, Обитель способна предложить иное, к которому у меня есть определенное стремление.
-Было бы ошибкой считать, что за Обителью находится другая сторона, - предостерегла Она.
-О, нет, я так никогда не считал, - рассмеялся Дэф, а затем улыбка сползла с его лица, - И этим я отличаюсь от большинства, видящего Обитель на самом краю подобно некоей двери в стене, или свету в конце длинного темного тоннеля, к которому сознание стремится на интуитивном уровне прочь. Поэтому я никогда не старался оставаться где-то на окраинах, а стремился быть поближе к эпицентру событий. И вновь мы возвращаемся к рискам и их основе всего сущего. Ты дашь мне то, чего мне так не хватает, и я в этом ничуть не сомневаюсь. Не зря мне попалась твоя мать.
-Биологическая, - поспешила заметить Она.
-Да, биологическая, - не замедлил подтвердить Дэф, - Из плоти и крови. И я вижу перед собой нечто другое.
Она вдруг почувствовала его силу, проникшую откуда-то со стороны внутрь Ее сияния, чтобы коснуться Ее полностью.
Это была особая сила, достигшая Ее в знакомой Ей физической реальности. В принципе, Она и прежде чувствовала ее, вполне угнетающую, способную подавить любое сознание, что уж говорить о Ее собственном. Эта сила угнетала уже одним лишь своим существованием, одним лишь осознанием о ее наличии, о том, что она есть. Но вот сейчас, когда Она воспринимала Дэфа тет-а-тет, прямо перед собой, когда наблюдала его во плоти, таким, каким он был на самом деле – удрученным одними лишь только морщинами, заработанными Дэфом по делу, эта сила не казалась Ей прямо настолько уж мрачной и какой-то неодолимой. Просто  сейчас Она видела ее, видела этот источник. И что самое важное, Она могла воспринимать этот источник не таким враждебным, как было прежде. И даже наоборот, Она пришла к мысли, что эта сила необходима Ей, могущая как-то закрыть собой Ее собственный свет незримой защитой, чтобы живительная энергия его, льющаяся во все стороны, была недоступна для любого возможного нападения. Все равно что некий односторонний контакт, не допускающий ответной реакции. Мол, я могу коснуться тебя, но у тебя нет возможности коснуться меня.
Она чувствовала некую глубину, принявшую Ее.
И Ей не следовало сейчас бояться этого прежде знакомого и совсем неизведанного новшества.
Восприятие в привычной реальности Ею предстоящей смерти совсем родного и близкого человека, единственного в реальной физической Ее жизни, даже вообще такого понятия как смерть, в момент Ее пребывания в одном крохотном пространстве кареты рядом с воплощением ее в физическом теле, все-таки, не должно было содержать по своему смыслу ожидаемого Ей отвращения.
Эта поездка с Дэфом в карете, призванная перенести Ее из одного мира в другой на огромной, по факту, скорости, произошла сразу вскоре после Ее переезда с мамой из города в деревню.  И Она не противилась решению мамы продать квартиру и купить дом подальше от шумных и тесных улиц, где им обеим, кажется, не оставалось места. Маме, тем не менее, не нравилась идея переехать в ее отчий дом, где она провела все свое детство и юность: слишком тягостными были ее воспоминания о смерти матери, дух которой будто оставался в его стенах, какой-то пугающий и отталкивающий. И Она чувствовала эту опасность в той же степени, что и Ее мама.
Нет, они переехали в другой дом, в другую сельскую местность.
И там, где Она, наконец, оказалась, было столь же уютно и по-свойски, что и в Школе, куда Ее привел Дэф.
И в первую очередь, Школа представляла собой не просто какое-то заведение или целый учебный комплекс из нескольких зданий и сооружений. Школа являлась целой реальностью, целым мирозданием, целой Вселенной, в корне отличающейся от любого привычного мира, в котором Она могла оказаться в будущем, обрети Она полную свободу действий (под присмотром Дэфа, конечно. Казалось, территории Школы не имели пределов, простираясь куда-то в самую настоящую бесконечность. И именно по этой причине внутри Школы не существовало иного способа кроме мгновенного перемещения в пространстве. Школа всегда могла предоставить своим обитателям нечто новое и неизведанное, а потому удивительное, то, что надолго оставалось в памяти и вообще в сознании.
Школа была тем местом, которое было, как говорится, Ее местом, местом, где Ей было комфортнее всего. И с первого своего мгновения пребывания здесь Она чувствовала некоторую связь не только с реальностью, но и с самой Обителью. И эта связь была настолько крепкой, что сохранялась в реальном физическом бытие, где Она переехала из города в деревенский дом.
Оказавшись в Школе/за пределами душного города, Она будто вернулась обратно во времени и пространстве. Все внутри Нее вдруг пришло к некоему покою и усладе, все внутри Нее устремилось к какому-то великому равновесию, достигло его, и, достигнув, лишилось всего прочего, что могло быть вокруг. То, что было давно знакомо Ей, не могущее быть погребенным безвозвратно под невероятным весом унылых, просто лишенных яркости и контраста, пресных и серых будней. Школа просто не могла содержать их, не для того Школа существовала в принципе.
Несмотря на свою оживленность и суетливость, Школа оставалась, кажется, самым прекрасным в своем спокойствии временем пространством из всех возможных, где Она еще не успела пробыть хотя бы пары часов внутри физической плоти.
Сам воздух этого бытия был наполнен знакомым Ей тихим спокойным светом Обители, и Она воспринимала его невероятно остро и тоньше в сравнении с каждым из тех, кого встречала здесь. Ей однозначно не хотелось покидать Школу, будто специально созданную для Нее кем-то невероятно могущественным, чьих сил было в бесконечное количество раз больше чем у того же Дэфа. Даже при всем своем желании к созиданию разрушитель по своему призванию Дэф не смог бы построить ничего подобного, наполненного одним лишь великолепием, красотами, идеалом сочетаний красок и форм.
Она видела в Школе все, что могла бы предложить сама Жизнь, все, что могла предложить сама Обитель для существования, для возникновения одной лишь примитивной мысли.
Она недолго обдумывала идею выразить свое восхищение, даже не восхищение, но целый сумбур высоких чувств, заставивших Ее сердце биться сильнее и трепетать в восторге, повиновавшееся атмосфере Школы. И Ей не потребовалось много времени на то, чтобы зафиксировать то, что происходило у Нее внутри на элементарной бумаге элементарной перьевой ручкой. С той же легкостью, с которой Она рассказывала в строках о всяких синусоидах, кардиоидах, строфоидах, гиперболах, эллипсах и прочих замечательных кривых окружавших Ее в Школе повсюду, Она дала своим заметкам название «Дом», и уже только одно оно воодушевляло ее на созидание чего-то подобного своими собственными силами физически.
«Дом» совершенно четко дал Ей понять значение Ее силы, которую Она чувствовала, и о которой рассказывал Дэф.
Тогда же Она пришла к мысли о том, что Дэф так же пытался что-то выразить в строках, чувствуя в себе необходимость ясности мыслей, переживаний, ожиданий, на которые мог быть только способен. А если не пытался, то должен был постараться сделать хотя бы грубые черновые заметки, которые наверняка можно было бы отшлифовать до уровня глубокомысленных выводов. Она чувствовала всем своим нутром, что между ними имелось немало общего, и, наверное, Дэф ожидал от Нее именно каких-то рукописей, какого-то творчества, посвященного тому, что Она уже записала, не растянув написание «Дома» надолго. Все потому, что Ей было что сказать. Как будто Школа стала тем катализатором, которого Ей не хватало для того, чтобы, наконец, сесть за стол, сжимая в руках перо и чернила, а еще тетрадь в качестве необходимого полотна. Как будто Она всегда хотела отметить что-то, и вот теперь Она знала, что именно.
Она познакомилась с замечательными учителями, знающими свое дело просто отменно. Ей, можно так сказать, дали полную свободу в Ее мыслях и воображении, которые так и рвались наружу строчка за строчкой в тетрадь. И «Дом» был лишь пробой пера, невероятно удачным, между прочим, дебютом, который был представлен Ей для ознакомления своим наставникам. Это был настолько удачный Ее дебют как созидателя, что Она помнила его дословно, перенося эти мысли в реальном мире реальной шариковой ручкой на реальные тетрадные листы формата А4. И пусть реальный мир пытался ограничить Ее и ограничивал всю полноту Ее воображения, не позволяя изложить Ее чувства так, как Ей удалось это сделать в Школе. Пусть реальный мир искажал эти запечатленные в Ее сознании образы. Неважно. Ей удалось сохранить в реальном мире главное. И «Дом», созданный Ею в скудной физической реальности, не слишком сильно пострадал или утратил основные свои черты.
Она представила «Дом» маме, зачитывая содержание своих записей с вдохновением и явным воодушевлением, и мама была в восторге. Видимо, что-то внутри нее как-то откликнулось, услышавшее нечто такое, что Она пыталась донести в словах.
В Школе же у Нее было всего несколько учителей, которые охотно откликнулись на Нее. То были наставники, предупрежденные Дэфом о Ее некоторой необычности, заключавшейся в этой тяге к определенному созиданию, к языку слов и словосочетаний, которые легко развивались в образы и полноценный сюжет. А иначе, наверное, и быть не могло, учитывая Ее принадлежность к Обители, требующей глубокомысленности и ясности понимания возможных вариантов событий, требующей осознания некоторой таинственности и готовности раскрывать секреты. Даже в изобразительном искусстве у Нее вряд ли бы получилось выразить тот же «Дом», основанный по своей сути на какой-то геометрии, с применением математических терминов и некоторых их образов. Только в словах, в которые Она пыталась вложить эти образы и впечатления. Оттого, наверное, те из Ее учителей, с которыми у Нее сложились достаточно теплые отношения, стремились как-то оградить Ее от этой математической и бездушной точности, предоставив Ей лишь поверхностное ее понимание.
Это они помогали Ее воображению, предоставляя Ей возможность перемещения по самым дальним и закоулкам Школы, где можно было, например, просто расслабиться и не вникать в происходящее, окружавшее Ее там. По сути, Она получила доступ к частицам Обители, хранимым в Школе с незапамятных времен. Она ведь была не единственным учеником (ученицей) во всей Школе со способностями к языкознанию и словесности, который мог бы написать что-либо в духе «Дома» так удачно с первого раза. Однако Ей не потребовалось много времени для написания сборника «Возможно все», ставшего результатом Ее посещения мест, где Обитель была для Нее более чем доступна. И там же в «Возможно все», Она впервые обратилась к тому самому звуку, который напоминал Ей об Обители, о Ее собственной принадлежности к Обители, о том, чем Она по факту являлась и против чего даже не помышляла сделать хотя бы шаг, лишенная такого желания.
Это кто-то другой вместо Нее, хоть и с тем же развитым слогосложением, мог бы увидеть что-то особенное в тех закоулках Школы, о которых было известно Ей. Лишь Ей было доступно там больше.
И Она чувствовала эту особенность даже в реальном мире, который не помешал ей закрепить удовлетворение от написания «Дома» написанием «Абсолюта», можно так сказать, подаренного Ей самой же себе в реальном привычном для Нее мире, пока Она занималась изучением предложенных Ее учителями уголков Школы. И «Абсолют» понравился ей настолько, что она позволила себе добавить к нему что-то еще – «Ничтожность», давшуюся Ей еще легче. История о женщине, окончившаяся по Ее воле двумя разными путями, выбрать один из которых предоставлялось самому читателю в зависимости от тех выводов, которые он мог сделать или как бы хотел завершить повествование на Ее месте – Ей показалось, что так было бы справедливо. Она не испытывала особой симпатии  к главной героине, Она не должна была бы стать ей, ни в коем случае. Главное заключалось в самом развитии сюжета, в движении, которое, по Ее мнению, Ей удалось. И этот прицеп к основному материалу – «Абсолюту» оказался, на Ее взгляд, абсолютно к месту (впрочем, абсолют столь же ничтожен, что и сама ничтожность, и этот факт и стал подлинным смыслом этой работы).
А еще Ей не хотелось держать эти два, в общем-то, небольших по объему произведения порознь.
Однако, как бы то ни было, но маме понравились оба данных эпизода. Но больше, конечно, «Абсолют», вновь породивший в воображении мамы удивительные и необычные образы, от которых ей было, что называется, по себе.
Дэф познакомил Ее с неожиданной музыкой, которую и музыкой-то нельзя назвать в ее привычном понимании. И в том и заключалась ее невероятная сила и возможности, внезапно открывшиеся перед Ней в реальности. И если «Дом» был основан на какой-то поверхности, то «Абсолют» хранил в себе нечто глубокое, до сути чего Она могла дотянуться. Ничего не происходит случайно, и Она это понимала, и наткнувшись в Ютубе на Dark Black Core, и прослушав кое-какие темы данного проекта, Она поняла, что у Нее хватит сил и воображения перенести вызванные в Ее сознании образы, сами собой сформированные как звучанием, так и, своего рода, обложками этих часовых и более по времени коллажей вышеупомянутой «музыки». Кое-что, конечно, Она добавила в них от себя, подслушав что-то другое того же плана, и эти дополнения пошли «Абсолюту» лишь на пользу.
Она пришла к осознанию, что то, о чем Ей хотелось рассказывать в письменной форме, не должно было касаться осмысленного сюжета. Она не должна была придумывать захватывающих сюжетов с обилием сюжетных поворотов, неожиданными развязками как у какого-нибудь Эркюля Пуаро, распутывающего сложные преступления по отпечаткам губной помады на чашке или оторванной пряжке женской туфли. И «Абсолют» однозначно так же принадлежал Обители, что и «Дом», и Она понимала и чувствовала это, находясь даже в реальном мире.
В реальном мире мама пока что оставалась единственной Ее читательницей и единственным критиком, которого, однако, устроило содержание как «Дома», так и «Абсолюта» (и «Ничтожность» мама восприняла менее тепло). Она даже пришла к мысли, что в реальном мире обе эти работы были написаны специально для мамы. А впереди уже маячил прообраз «Возможно все», взятый Ей из одноименного телевизионного шоу, о котором Она помнила, и которое не раз смотрела в детстве.
Она сама обратилась в какое-то издательство, чтобы узнать как примерную стоимость превращения того же «Абсолюта», который только-только был завершен, и «Ничтожности» еще предстояло появиться на свет, так и вообще самой возможности напечатания его и выпуска в массы. Издательство ответило Ей спустя всего два-три дня, назвав «Абсолют» более чем подходящим учебным пособием в учебных заведениях, где преподается философия. Издательство прислало даже расчеты стоимости печати, верстки, редактуры, предложив издать «Абсолют» в аудио формате и взяв на себя все расходы. В итоге получилась достаточно круглая сумма, которой ни Она, ни мама не обладали.
-Оказывается, это дорогое удовольствие – книжки писать, - только прокомментировала Она, ознакомившись с письмом, присланным Ей на электронную почту, однозначно Ее расстроившим.
-Откуда же такие цены? – недоумевала мама.
-Да все просто: мол, творчеством занимаются те, у которых денег много, которым нечем заняться, которые не в долгах как в шелках, и им не надо изгаляться в поисках копейки, чтобы семью кормить. А раз у них есть деньги, значит, их можно доить, - быстро сообразила Она, - И похер, что нет ни таланта, ни умения. Они напечатают все, что угодно пока платят. Да шли бы они куда подальше.
-Не расстраивайся, - в качестве поддержки улыбнулась мама, - Я знаю, что ты можешь выразить достойные образы. Видишь, тебе сказали, что твои труды имеют смысл, это уже хорошо.
-Да, меня это устраивает, - кивнула Она в ответ.
Это означало, что Она могла продолжать выражать свои мысли, основанные на музыке, подсказанной Дэфом, подсказанной Ей самой Обителью.
К написанию «Возможно все» Она подошла куда более серьезно, понимая, что Ей не стоило спешить, тем более, что никто не требовал от Нее каких-то сроков. Она была вольна, время работало на Нее, к тому же деревенские дела требовали куда большего времени и внимания, что позволяло Ей лишь все больше проникаться предстоящим материалом. Она будто настраивалась на связь с самой собой, передававшей Ей первые впечатления и ощущения оттуда, где Она чувствовала себя максимально комфортно, благодаря силе Обители, ожидавшей Ее ради Нее же.
И это были будто образы не Ее, пребывавшей в привычном реальном мире рядом с мамой. И с первых же строк новой работы Ей позволено было услышать этот необыкновенный звук, таившейся внутри Обители, не пропадавший в Ее голове ни на мгновенье. И будто Она хотела написания «Возможно все» именно в привычном реальном мире, а не где-либо еще.
Был ли процесс написания «Возможно все» сложным? Однозначно нет. Образы сами приходили к Ней, поочередно сменяя друг друга пока предыдущий не был изложен до конца, уступая место следующему. Нумерация комнат, обозначавших и озаглавливающих каждый из них, совершенно не была привязана к Обители и не несла смысловой нагрузки. Самым важным было именно хаотичный порядок, благодаря которому данный материал можно было начинать с любого фрагмента.
За исключением, конечно, последнего, обозначавшего выход из этой некоей многокомнатной конструкции.
Процесс написания «Возможно все» оказался для Нее даже более приятным в сравнении с процессами написания прочих работ. Особенно перед началом рабочего дня.
Она научилась просыпаться рано утром для того, чтобы делать все новые записи перед деревенскими делами. Закончив один фрагмент (комнату), Она непременно зачитывала его маме, чтобы получить от нее оценку и долю критики, и последней Она, естественно, побаивалась, хотя критика действительно была бы Ей только на пользу. Впрочем, Ей мало что приходилось исправлять в уже записанном материале. И до перенесения очередного образа на бумагу Она не позволяла себе рассказывать о нем маме, боясь разрушения его до самого основания.
Она действительно хотела раскрыть каждый фрагмент этой новой работы, все больше казавшейся Ей наиболее удачной в сравнении с уже записанным ранее материалом. Постепенно «Возможно все» становился Ей все более личным и родным единым целым, которое Она уверенно возводила и поначалу даже не понимала, что именно должно было у Нее получиться в итоге.
Одно, однако, Она знала наверняка: каждый образ, составлявший «Возможно все», должен был быть записан своим неповторимым цветом. Так хотела Обитель, для достоверности сохранения цветовой гаммы в каждом ее проявлении, встреченным Ею во время перемещений Ее по бескрайним просторам Школы.
Даже больше того, мама озвучила это требование Обители первее своей дочери.
-Думаю, было бы в тему покрасить каждый эпизод в твоей работе определенным цветом для придания соответствующего настроения, - предложила она, - Если ты еще не поняла, цвета так и напрашиваются в эту конструкцию, она просто не должна быть однородной массой. Ты созидаешь целый мир, а не пишешь статью в газету.
И последние мамины слова будто привели Ее в чувство, выдернув из состояния беспамятства. Она вдруг пришла к мысли, что «Возможно все» - всего лишь небольшой фрагмент куда большего полотна, готового быть развернутым Обителью перед Ней, первый шаг Ее в этом направлении.
Это «Дом» должен был предстать перед Ней в черно-белом варианте, лишенный для Нее В ЭТОМ РЕАЛЬНОМ МИРЕ ярких сочных красок, призванный лишь напомнить Ей о его существовании. Быть может, не только Ей.
И когда Она, наконец, начала воплощать «Возможно все» в том виде, в котором этот материал должен был быть записан, а именно в цвете, на экране ноутбука, специально приобретенного Ею для работы, Она обнаружила вдруг, что образы, которые Она так старательно прописывала строчка за строчкой, оставались неполными. И больше того, то, что оставалось вне строчек, не должно было бы быть отражено Ей в письменной форме.
А самое интересное, то же самое чувствовала и Ее мама, которая стала наблюдателем за Ее работой.
-Как называется то место, которое ты описываешь в этих образах? – спросила мама по окончании написания всего материала, лишенного лишь обложки, но насыщенного содержанием.
-Обитель, - не стала утаивать от мамы Она, - Такое место, где нет ни времени, ни пространства, но вместе с тем, сохраняющее все возможные их формы. Это очень трудно представить, даже почувствовать. Но тем не менее.
-«Дом» тоже имеет отношение к Обители, верно? – легко догадалась мама.
-Звучит как бред фантастического содержания, - как-то виновато улыбнулась Она, тем не менее, знавшая правду.
-Не будь у тебя этих рукописей, я бы так и сказала с учетом твоей тяги к чтению с ранних лет. Мол, в твоей голове слишком многое перемешалось, что должно быть разбавлено обязательной личной жизнью. Тебе уже давно пора быть с кем-то. А ты, вот видишь, о чем рассказываешь.
-ЭТО моя жизнь, - мягко отвергала Она, - Привязанная к Обители. Кажется, что она и есть подлинник.
-Почему именно Обитель? – поинтересовалась мама.
-Все принадлежит ей, все является ее частью. Нет ничего, что было бы вне ее: любой Хаос, из которого рождается бытие – ее Хаос, который все равно остается внутри Обители.
-Вроде Матрицы? – попыталась понять Ее мама.
-По факту нет никакой Матрицы, - покачала Она головой, - Есть условия, не допускающие отклонений, иначе не было бы и никакой Обители, не было бы вообще ничего. Матрица придумана людьми, уровень мышления которых практически примитивен в сравнении с условиями, благодаря которым Обитель вообще возможна. Матрица существует только лишь в недоразвитом людском мышлении.
-И кем прописаны эти условия? – допытывалась мама.
-Обителью… Представь саму Жизнь, саму Мысль, само Осознание Существования, имеющее некую материальность. Я не знаю, как я могу доступно объяснить тебе, что такое Обитель и основной принцип ее жизни. Быть может, ты права, и тогда и «Дом», и «Возможно все» не более чем внешняя оболочка, обертка, под которой все невероятно настолько, что моего ограниченного людского ума просто недостаточно, чтобы описать это в словах. Даже в грубой форме, даже приблизительно, даже в сравнении.
-Именно поэтому ты говоришь об этом звуке в Комнате №20. Тонкая невесомая точка, внутри которой какая-то бесконечно огромная и грубая масса, непреодолимая из-за своей бесконечности, - заключила мама, казалось, понимавшая каждое Ее слово.
-Оставаясь, по сути, внутри Обители, мы можем наблюдать ее как будто снаружи. Но голос Обители, заключенный в этом звуке, дает возможность увидеть больше того, что она предлагает. Не только увидеть, но стать частью этого, недоступной для уже существующего порядка вещей. Все равно, что быть свидетелем Великого Созидания.
-Не о смерти ли ты говоришь? – почти сразу уточнила мама, - И о том, что по ту ее сторону?
-После смерти нет никакой той стороны, - со знанием дела заявила Она, - Продолжение есть только по ту сторону жизни, обозначенное этим звуком.
-И где ты только набралась всего этого? – не смогла сдержать улыбки мама.
Но за этой улыбкой Она отчетливо видела некоторые ее сомнения. Мама была явно заинтересована этой темой. И эта заинтересованность была выражена, в том числе, физическим омоложением мамы, отразившемся на ее лице гладкостью кожи и почти полным отсутствием морщин. Будто предстала перед Ней подлинная Агрис, не могущая умереть по естественным причинам в силу особенностей своего природного естества, принадлежащая, как и Дэф, к особой касте мыслящих человекоподобных существ, именующих себя Воинами. Будто тело Агрис на мгновенье заменило собой физическое неполноценное тело Ее мамы, конечно же захваченное неизлечимой болезнью и постаревшее под ее влиянием.
И хотя внешне Агрис и Ее мама не были похожи друг на друга (и Она знала об этом), в данный период времени мама оставалась рядом с Ней.
Да и Она сама чувствовала некие изменения, произошедшие с Ней после Ее разговора с мамой об Обители. Как будто это Агрис хотела знать как можно больше на данную тему, чувствовавшая, что для нее времени остается все меньше.
-Я видела сон, - не смела скрывать от Нее мама следующим утром за завтраком, голос которой, однако, не изменился, и оттого Ею овладело нескрываемое облегчение.
-О чем? – поспешила поинтересоваться Она.
-Обитель, - не сразу пустилась в откровения мама, пытаясь обдумать каждое свое слово, - Я знаю, что это была Обитель. Я спускалась вниз по ступеням, какие ты описывала в одной из Комнат в твоей рукописи. Разбитые, покрытые мхом, ступени казались бесконечными, уводящие меня все дальше во тьму. И чем ниже я оказывалась, тем яснее я слышала целый хор самой настоящей пустоты, которая была в конце этой лестницы. С каждой новой ступенькой я все яснее видела невероятно огромных размеров пространство, некий Зал, может, несколько Залов, соединенных в одно целое. Я слышала бессчетное количество самых разных голосов, скопившихся внутри этого места. Как будто они не то, что не могли покинуть его, но не должны были оставить пространство пустым, постепенно собиравшиеся длительное время в одной конкретной этой точке. И все больше я понимала, что я тоже должна была присоединиться к этому невероятно многочисленному хору.
Но что самое удивительное, я не боялась спускаться все ниже и ниже. Мне не было страшно с каждым новым шагом вниз. Я помнила, что видела что-то другое в этот момент. Я помнила некое восхождение, вознесение далеко в темное небо какого-то другого пространства навроде очень длинного конуса, вершина которого находилась вообще где-то в космическом пространстве. Я не могла воспроизвести его в своей памяти визуально, лишь знала, что видела это. И мне было как-то не по себе от одной только мысли обратиться к этим воспоминаниям.
Оказавшись на лестнице вниз, я будто укрывалась. Но не пряталась и не пыталась сбежать, всего лишь как бы набросила на себя одеяло, чтобы было тепло при жутком холоде снаружи.
Но мне так и не удалось добраться до самого конца лестницы вниз. Чтобы то, что само собой возникало и становилось яснее и четче у меня в голове, стало, наконец, физической реальностью. Всего несколько ступенек отделило меня от этого невероятного погружения в столь гудящее пространство, невероятно живое, звучащее самой Жизнью, наполненное мыслями и образами, которые никогда не смолкают. Но там, в вознесении, и я знала это совершенно наверняка, ничего такого не могло быть, хотя однозначно было что-то другое и не менее огромное и фантастическое. Однако я оказалась на самом пороге, который никуда не ускользал от меня, и если бы я обернулась, чтобы увидеть лестницу позади, я бы вряд ли смогла это сделать, все еще оставаясь на краю бездны, внутри которой находилось столь огромная Зала. Целый исполин, возведенный из камня то ли руками, то ли какими-то божественными силами.
И вот я проснулась, и подумала на секунду о том, что мне хочется оказаться в этом невероятном месте вот прямо здесь и сейчас. Я подумала, что проснулась, и мое пробуждение – самая большая ошибка в моей жизни. Или чья-то злая шутка. Понимаю, что это звучит, как минимум, странно, даже ненормально. Но я подумала на секунду, что вот это именно та Обитель, о которой ты упомянула в своей рукописи, что именно так Обитель встречает каждого из тех, кто оказывается перед ней лицом к лицу. Так и хочется сравнить то, что я видела во сне с неким судом небесным, откуда либо в рай, либо в ад. Я даже не знаю, правда. Но целый хор из несчетного количества голосов, ни один из которых не крики мучений, даже намека на физические страдания…
Знаешь, я проснулась и поняла, что нет никакого Бога и никакого Дьявола. Не просто нет, но не может быть в принципе. Нет ни добра, ни зла, ни правых, ни виноватых. Ты сказала вчера о правилах. Я думаю, что в своем сне я ознакомилась с ними, с немалой их частью. По крайней мере, услышала их в этом множестве голосов.
Кажется, Она ясно наблюдала огонек, сиявший в глазах ее мамы, захвативший весь ее рассудок.
-Однозначно у «Возможно все» должно быть если не продолжение, то дополнение. Называй как хочешь: вторая часть, какое-нибудь посвящение, неважно. Ты собрала прочный надежный скелет из «Дома», даже «Абсолюта», и «Возможно все»: построила крепкую конструкцию, которой не хватает полноценной жизни, можно так сказать, мыслящей плоти. Я требую от тебя завершения твоей трилогии.
Была ли Она готова к тому, чего хотела мама, явно и однозначно впечатленная своим сном? Во-первых, даже если бы Она попыталась вновь сесть за клавиатуру и пытаться что-то записать, посвященное маминому пожеланию, сейчас Она чувствовала себя уставшей. Она будто выжала себя всю до капли, вложившись в «Возможно все», и у Нее просто не было необходимых образов. Ей требовался хотя бы небольшой отдых, во время которого Она наверняка обновила эту связь саму с собой, находящейся в Школе для нового начинания. А во-вторых, эта мысль углубиться в описание Обители (а именно этого хотелось маме, и именно это и было той жизнью, которой недоставало для раскрытия и завершения всего данного материала) требовала куда большего времени на элементарное дозревание у Нее в голове.
Она ДОЛЖНА БЫЛА изложить свои мысли в строках, и именно с этой целью ей разрешили эти перемещения по Школе с подачи Дэфа, которого там знали, и который имел в Школе определенное влияние. Она должна была рассказать об Обители максимум для него, и Она чувствовала это своим нутром, покинувшая Обитель исключительно ради одной этой цели. Как будто Дэф совершил некий ритуал по вызову Ее в реальный мир, чтобы суметь покинуть его, чувствуя неизбежную необходимость. Как будто Дэф заплатил непомерно высокую цену за свое пожелание войти в Обитель после просто неисчислимого периода времени.
И как будто Обитель сама выставила Ей некие требования для того, чтобы Она смогла-таки изложить свои познания о ней в читаемом виде.
И услышав от мамы о необходимости этих записей не только лишь в Школе, но и в привычном для Нее физическом бытие, Она поняла, что только от Нее теперь зависело мамино время. Мама озвучила Ей правду, заключив правду в рамки своего сновидения. Это означало уровень Ее собственной подготовки к жестокой неизбежности, через которую Ей предстояло пройти, как бы Она не хотела обратного.
-Стартовая точка – Зала, полная множества самых разных голосов, которые прекрасны и непревзойденны в своем звучании, - предлагал Ей мама, - Тебе это место знакомо, ты рассказала о нем в 16-ой Комнате в последней твоей работе.
-Я уже не помню, - без капли стеснения улыбнулась Она, понимая, что действительно не могла воспроизвести в собственной памяти все до единого фрагменты «Возможно все».
-Тебе однозначно нужно дополнить это место, рассказать о нем чуть больше, - подсказывала мама, - Представить нутро Залы в ее истинных форме и размерах.
-Тебе обязательно нужно встретиться кое с кем, - в свою очередь направлял Ее Дэф, наведавшись однажды в Школу, чтобы увидеться с Ней, быстро показавшей учителям свое превосходство в умениях составлять предложения из нужных слов, - Ты не найдешь его без моей помощи.
-О ком ты говоришь? – с самым полным интересом спрашивала Она.
-Его подлинное имя – Рольф Безликий. Однако он всегда называл себя Рольфом Бесстрашным. Последнее время он пребывает здесь, на территориях Школы. Никому неизвестно о его существовании в Школе, ни единой живой душе.
-Тогда откуда ТЕБЕ известно? – логично спросила Она.
-Я привел Рольфа в Школу, когда он просил меня об упокоении. Ты же не будешь отрицать, что Школа – самое подходящее место из всех возможных, где можно упокоиться с миром. Раз и навсегда.
-Ты привел его в Школу для того, чтобы представить нас друг другу, - легко поправила Она.
Ей было любопытно и интересно увидеться с этим таинственным Рольфом Безликим/Бесстрашным. Одно только лишь это словосочетание таило в себе нечто заводящее все Ее воображение. Будто речь шла о ком-то, кого на одном только интуитивном уровне Она чувствовала как родного и близкого Ей, которого Она всю свою жизнь искала на земле и на небе, и вот услышав это имя, наконец, поняла, что наступал Ее час. Казалось, Дэф знал, что Ей было нужно на самом деле, и предлагал Ей это вот прямо здесь и сейчас.
И до самого последнего момента Ее встречи с Рольфом Ее сердце не успокаивалось, и готово было выпрыгнуть из груди от бурлящих в нем чувств. А Дэф нарочито уверенно и спокойно наблюдал за этим волнением, которое Она, впрочем, пыталась сдерживать и сдерживала.
Дэф привел Ее куда-то в самую сердцевину школьных территорий, где, однако, было не так оживленно, как могло показаться в подобных местах. Вокруг царила тьма и холод, слабо озаряемый мерцанием редких звезд в вечно ночном небе, и само время остановило свой ход, и Она чувствовала этот застой, это затишье, навечно охватившее это место. Небольшая хибара была окружена голыми каменистыми и покрытыми во многих местах черным льдом холмами и промерзшими реками и озерами. При каждом Ее шаге холодная твердь под ногами хрустела, грозя растрескаться и рассыпаться напрочь. Однако Она видела мягкий чистый свет, лившийся сквозь стены этого хлипкого на вид дома, где не было никаких окон. Да и дверей, если честно, тоже не было.
-Пусть войдет только она, - совершенно отчетливо донеслось до Нее прямо из стен дома, едва Дэф подвел Ее к этому коробу с треугольной крышей.
Спустя мгновенье окно света возникло прямо перед Ней, и этот приятный прохладный свет так и затягивал Ее внутрь, требуя от Нее не противиться и полностью поддаться этой силе. И Она слышала невероятную сильную мелодию, гудящий мотив которой циклично повторялся снова и снова, воспроизводимый всего одним инструментом. Мелодия открывала перед Ней некую реальность, которую Она могла видеть не физическим взором, но где-то глубоко в собственном сознании.
-Когда умру, похороните меня в стальном шторме, пусть отнесет он меня внутрь Вселенной, - услышала Она негромкий голос, - Тогда познаю я ее бесконечность. Темную, бездонную – ни конца, ни начала. Медленно выплывающая из вечной холодной бездны, и в ней же утопающая, Вселенная подобна прямому тоннелю. Жестким каркасом проходит сквозь него черный, кажущийся таким же бездонным ее луч. Извилистый как змея он будто преследует свою жертву, и ей не уйти. Торжественный, печальный, безразличный – каждый изгиб этого нескончаемого языка предупреждает о скором рывке вперед… Но может назад…
А вокруг постоянный холодный блеск. От него чувствуется соленый привкус внутри, обжигающий каждую частичку привычного естества. Блеск заставляет слиться с ним, стремиться к самому его сердцу, стремиться в самое его начало. Это источник всего сущего. Он говорит со мной, шепчет беззвучно и громогласно свою живительную молитву. Откуда-то издалека, откуда-то вне материального мироздания. Оттого его речь кажется такой глухой, отдаленной. Кажется, что нет возможности четко расслышать каждый звук, чтобы разобрать смысл сказанного. Но я знаю, что холодный стальной свет обращается ко мне как к другу, а скорее сего, как к родному брату, может быть, даже как к сыну. Не имеет значения эта глупая степень родства. Ибо этот свет одинаков для всех.
Насаженный на гибкий извилистый каркас черной бездны Вселенной, свет напоминает мне о звере, из чрева которого следует выбраться. Ведь там, снаружи, источник этого безжалостного и такого родного блеска. И тогда я понимаю, что тот зверь – я сам. И следуя по изгибам Вселенной, то отдаляясь то вновь приближаясь к каждой ее извилине, кажется, я направляюсь в верную сторону. И вроде уже мне суждено услышать то, что по ту сторону стального шторма. И вроде он уже не так ярок, и уже можно понять, что происходит снаружи. Источник его близок как никогда, можно рукой подать, можно коснуться и ощутить острое холодное нечто. Так всегда было, все заканчивается, я знаю.
Но это все неправда. Вселенная бесконечна,  бесконечно и то, что за ней. Бесконечен холодный блеск, источник которого где-то по ту сторону. В том суть. Бездонное чрево не имеет границ. Я уже умер, а значит умерли все запреты, погасли и растворились, уносимые темным холодным течением. Осталось лишь наслаждение, о, да, оно несоизмеримо. Оно – единственное, что приводит меня в движение. Наслаждение – единственное, что есть во мне в ответ на нечеткий голос, заставляющий стальной шторм неустанно сиять. Голос ласкает мой слух, приятно и по-отечески дурманит, зовет и удерживает на расстоянии. Голос хочет, чтобы я следовал за ним, голос хочет, чтобы я наслаждался. И оказывается, что наслаждение было во мне всегда, с самого начала моего существования. Оно никуда не делось со временем, а теперь полностью обнажилось, лишенное строгих физических границ. Наслаждение как единственное подлинное существо, именуемое мной при жизни. Оно продолжается во мне даже когда холодный блеск исчезает в бесконечности тоннеля, отделившего жизнь от небытия.
Голос в Ее голове искажал окружавший Ее свет до полной неузнаваемости. Она видела воочию эту невероятно тугую черную извилистую нить, тянущуюся из одного края самой Бесконечности в другой, пытающуюся разделить Ее пополам, чтобы отправить каждую из получившихся половин в разные стороны.
А потом Она увидела лицо в маске в виде лица: с глазами, носом, ртом, жестко зафиксированной несколькими мощными креплениями на затылке. Она будто в зеркало смотрелась в этот миг и наблюдала саму себя именно в таком полуживом виде, чувствуя, что утратила зрение, обоняние, слух, и только благодаря искусственному лицу, которым являлась эта маска, Она еще оставалась полноценным живым существом. Она будто и была Рольфом Безликим/Бесстрашным, глядевшим на Нее так близко, и дыхания которого Она не чувствовала ни на мгновенье.
-Я – Рольф Бесстрашный, - назвался он в Ее голове, не раскрывая вырезанных в маске губ.
-Мне, кажется, я знаю, кто ты, - более чем уверенно заявила Она.
-Я был в Городе На Самом Краю мироздания, огражденном лишь стальными перилами, за которыми начиналась бескрайняя Великая Бездна, - отвечал Рольф в ответ на Ее уверенность, - Холодная и мрачная, откуда невозможно вернуться. Город возвышался над ней, выступал подобно уступу на теле земли. Оживленный, окольцованный и расчерченный сеткой дорог, он устремлялся ввысь небоскребами и фабричными трубами, дымящими каждый миг своего существования. Город миллионник, где гул и гвалт никогда не прекращался. Никто будто бы и не замечал, что черное Небытие находилось совсем рядом. Достаточно было лишь дойти до перил на окраине.
Но Он входил в Город с другой, западной стороны. Каждый день, на протяжении, казалось, бесчисленного количества лет. Он входил в город всегда, строго следуя своему графику, который можно было исчислить. Шел твердой и важной походкой, чеканил каждый свой шаг. Высокий и статный, одетый в строгий костюм с золотым отливом, Он шел, подняв голову, смотрел лишь перед собой, заметно выделяясь среди чуть сгорбленной, семенящей и спешащей толпы. Пронзительный взгляд Его был устремлен сквозь нее, сквозь дома, сквозь Город в черную Бездну впереди. Он шел прямо к ней, гордый и надменный, бесстрашный и хладнокровный. И чем ближе подходил Он к краю, тем бордовее становился его костюм, будто наливался кровью.
Но все дело было в том, что физически Он никогда не пересекал стальных перил в самом конце улицы. Я видел как Он медленно растворялся в воздухе, и перед самой Бездной просто исчезал, не оставляя от себя и следа. Уходил во всемогущую Бесконечность, неподвластную Бескрайней Бездне. И тогда Его место занимал Его двойник, неспешно выплывал из воздуха и физически материализовывался на краю обрыва, обретая свежую плоть. Он тоже был одет в строгий костюм, и алый, кровавый цвет ткани шаг за шагом двойника светлел и менялся, приобретая прежний золотой блеск.
Но больше не менялось ничего. Все та же прямая походка, более чем уверенная, хозяйская четкая поступь. Все та же прямая спина и приподнятая кверху голова, сквозной непоколебимый взгляд. Впрочем, нет. Была еще мощнейшая энергетика, излучаемая двойником на окружающий его Город На Самом Краю. Алое сияние костюма его ложилось на дома и машины, будто отражалось от стен, будто отражалось от застывшего воздуха. И замирало само время в момент этой плавной встречи оригинала со своим двойником. Короткое, практически молниеносное мгновенье, всего один вдох мой, останавливалась даже черная Бездна по ту сторону стальных перил. Сила двойника, казалось, накрывала весь Город, чтобы утопить в новом алом свете. Но люди не замечали этого фантастического мгновения. Для суетной сутулой толпы появление двойника оставалось практически незначительным событием, привычной обыденностью, пресной, бесцветной.
Для меня же в моем сне (или видении) было важно оказаться ровно в момент между этими двумя гордецами. Я чувствовал нечто, готовое открыться мне тогда. Великий Секрет, великие Знания, утраченные сгорбленной толпой. Именно для этого мне был дан шанс оказаться в Городе На Самом Краю. И я следовал за Ним, в золотом смокинге, проталкиваясь сквозь безликой людской массы, перебегая дорожные перекрестки с высокой угрозой оказаться под колесами автомобилей. Я успевал за Ним, не упускал из виду ни на долю секунды. Я слышал брань и недовольство в свой адрес, слышал насмешки и откровенные сомнения в правильности своей погони. Но Смысл был важнее; Смысл не давал мне устать, хотя ноги гудели от неустанной трусцы, которой я передвигался по улицам вслед за Ним, не замечавшем назойливого преследователя.
И вот я был на месте, и Он уходил в свое недоступное для меня укрытие, а на смену Ему появлялся двойник. И в тот же момент стальные перила на краю Бытия и черной Бездны пропали, и больше не осталось никаких преград. В ту секунду я стоял лицом к лицу с Темной Великой бесконечностью, рискуя упасть с самого обрыва. Но я почему-то не боялся. Вместо этого я проснулся, оказавшись в самом эпицентре Тьмы, тогда она открыла мне свои тайны. Я был в своей комнате, наблюдая ночной город, слыша его звуки, вдыхая его запахи, чувствуя его тягучий ритм. Я видел двойника в бордовом костюме, выходящего прямо из недр ночи. В тот момент он был единственно реальным, нежели его призрачный оригинал. Я видел его приближение по мере того как минута за минутой ночи уходили в небытие, приближая момент утреннего пробуждения. Но в тот момент голова моя была наполнена самыми разными образами, выхваченными мной из Великой Бездны. Я вдруг понял, что она никогда не была пустой, тая в себе неисчерпаемые богатства событий, заставлявших мое сердце биться в волнении и замирать в восторге каждую ночь.
Тогда же двойник заметил мое присутствие. Я встретил его чистый открытый взгляд, лишенный знакомой мне остроты и презрения. Но от того он не был лишен природной магической силы. Это был взгляд повелителя, перед которым невозможно было бы устоять. Двойник проникал в меня, заполняя мое сознание нежным алым светом догоравшего и рождавшегося вновь Солнца.
И вот я вновь оказался на краю Бездны. Я смотрел прямо в нее, наблюдал захватывающие и невозможные в реальной жизни события сновидений, хотел оказаться в самой гуще их, среди незнакомых и близких мне людей на приятных глазу и казавшихся родными просторах, сформированных для меня двойником. Я видел зеленые луга и холмы, накрытые шапкой облаков, расчерченные кривыми руслами рек. Как в какой-то сказке там были поселения и целые города и замки. Там определенно были мир и покой, так резко отличавшиеся от унылых и душных стен Города На Самом Краю. Двойник смотрел на меня, не двигаясь с места, и время не спешило возобновить свой ход. А я не мог оторвать взгляда на чудесный мир под ногами. И это по моей вине Мироздание зависло в неопределенности.
А потом двойник протянул ко мне свою руку, коснулся моего лица теплыми невесомыми пальцами, тонкими и изящными. От прикосновения их все тело мое тело сжалось в удовольствии, а глаза и не думали разлипаться. Двойник подтолкнул меня, направил в плавный полет над сказочным миром, совершенно точно зная о моем стремлении найти все возможные ответы на мои вопросы. И время вновь пошло вперед, и двойник направился через весь Город На Самом Краю, выполняя свою бесхитростную работу, не замечаемую мелкими на фоне высоток и заводских труб людьми. Ему предстояло проделать долгий путь, чтобы в конце вернуться в исходную точку и встретить нового самого себя.
Я был Жрецом.
Не могу сказать, что это тяжелый труд. Единственное, к чему я не мог привыкнуть — наличие помощников. Мне всегда казалось, что жертвоприношение слишком личная процедура, в которой не должно быть других свидетелей кроме взора с небес. Впрочем, плевать я хотел на все эти поклонения и кровожадные ублажения безумных божеств, придуманных безмозглыми ленивыми идиотами. Они готовы были платить и платили за мою работу. Что ж, оплата меня устраивала.
И им нужен был такой как я. На самом деле я оставался для них мясником, наемником, который не задавал бы вопросов, и резал бы несчастных «избранных» подобно какой-то машине, непригодной для чего-то другого. Одетый в какие-то цветастые тряпки, на самом деле я делал это, ведомый запахом смерти, с которой привык рука об руку. Я давно утратил перед ней чувство страха. Даже наоборот, жаждал увидеться с ней еще раз. Кто-то может подумать, что я безумец, опасный кровожадный зверь. Наверное, так и есть. Эта мысль давно поселилась в моей собственной голове. И, кажется, это единственное, что оставалось в ней неизменным, окруженным бесполезными фрагментами моего сознания. И даже когда я получил свой шрам на лице, казавшийся смертельным, ожидание конца не имело для меня должного значения.
Их пещера охотно приняла меня, с волнением ожидавшая от меня свершения каждого нового ритуала. Как сейчас помню эту каменную тропу, освещенную факелами на стенах. Без труда можно услышать шипение огня в них, дополняющее мягкий низкий гул толщи стен и потолка. Монотонная и кажущаяся жуткой мелодия, услышать которую предназначено совсем немногим. Даже жертва, ведомая на смерть, слышит лишь погребальную тишину каменных сводов. Как правило, это девчонка в тунике, совсем молодая, можно сказать, еще не познавшая глубину светлых чувств. Видите ли, у этих безмозглых двуногих баранов почему-то сложилось такое мнение, что ради получения материальных благ достаточно лишить жизни того, кто по природе своей призван эту жизнь дарить и поддерживать до полноценного ее появления на свет. Всего один удар ножа способен вызвать дождь в засушливый день или же победить чью-то болезнь. А то и еще интереснее – кровь ради одобрения и скрепления богами брачных уз. О том, чтобы искать причины невзгод в реальном мире до них элементарно не доходит. Про себя я ненавижу их, я презираю их, я насмехаюсь над их примитивностью. Но каждая избранная в жертву девчонка и впрямь хороша собой. Кого-то из несчастных мне действительно жаль.
Жертва практически не противится своей ужасной участи. Она подготовлена к тому, чтобы расстаться с жизнью, мозги ей промыли основательно. И теперь она готова умереть во блага своему народу. Это великая честь для нее, быть заколотой подобно безмозглой скотине. Не зря же именно ее выбрали в дар богам. Она снимает с себя тунику и ложится на жертвенник без сторонней помощи, гордая от того, что от нее зависит благополучие ее родных и близких, друзей и подруг, всех тех, кого она знала. Жертву нет необходимости как-то удерживать, сжимать твердой хваткой ее ноги и расправленные в стороны руки. Она не фанатик. Просто сила убеждения, с которой воздействовали на ее сознание, достаточно велика. И это определенно облегчает мою работу. В противном случае мне бы пришлось слушать ее истерику и мольбы о пощаде. Ненавижу все эти слюни и сопли.
Но девушка и вправду хороша собой. Страстная, статная, ей бы впору быть стиснутой в мужских объятьях, таять и млеть в ласках. Ей бы без ума любить и быть горячо любимой. Однако, времени восхищаться манящим девичьим телом у меня нет, таковы условия моей работы. Никаких лишних контактов с жертвой быть не должно. Снаружи ждут сердце девушки на обозрение толпы в знак того, что жертва принесена. Она не будет мучиться в предсмертной агонии: для меня нет проблемы нанести удар в нужное место. В очередной раз излагая заученный несложный текст молитвы, поднимаю над ней жертвенный нож. Двумя руками сжимаю его рукоять с тонким и кажущимся коротким, но тяжелым лезвием, которое необходимо очищать от крови и подтачивать после каждого ритуала. Каменная рукоять выполнена в форме вытянутой головы без нижней челюсти, клинок задуман как язык. Боги должны вкусить кровь юной жертвы…
Но они так и не спасли этот недалекий народ от полного уничтожения более продвинутыми в технологиях захватчиками. Те не щадили ни детей, ни женщин, ни стариков. Выжили лишь единицы, спрятавшиеся в глубине родных территорий. Я знал о предстоящем геноциде и разграблении захваченных земель, ради которых и было совершено вторжение. И хоть я не боялся и по-прежнему не боюсь смерти, я никогда не был самоубийцей, бездумно лезущим под пули с голой жопой. Тем не менее, я пустил кровь кое-кому из попавшихся мне при моем бегстве воинственных и беспощадных чужеземцев…
Привязанная длинной веревкой к берегу, лодка плавно качается на зеркале воды. Но вглядываясь в холодную водяную бездну, я не могу разглядеть ни фрагмента из той мрачной картины, о которой помню во всех деталях. Я не могу разглядеть ни одного из милых приятных лиц всех тех несчастных красавиц, чья кровь заливала стройные хрупкие тела, забрызгивала жертвенник, стекала мне под ноги. Вода не желает отражать мои воспоминания, так холст отторгает кисть художника, стремящегося воплотить свое воображение при помощи кистей и красок. Ибо там слишком много невинной крови, неоправданной жестокости по отношению к тем, кто только-только начинал дышать, кому предстояло быть нежным цветком, но кто так и не стал им.
Здесь, в лодке, я будто прозреваю во второй раз. Я убийца, жаждущий крови фанатик, всю свою жизнь посвятивший оружию и умению им пользоваться. Каждый новый день начинается для меня с надежды увидеть другой мир, далекий от животного буйства, сказочную идиллию, покой и процветание, откуда не хотелось бы возвращаться. Но чем выше и ярче солнце, чем меньше теней вокруг, тем меньше во мне сомнений в том, что я должен оставаться самим собой. Тем меньше во мне раскаяния, тем меньше оправданий. И тогда каждая моя жертва несет в себе определенную значимость. Как можно больше невинной крови – вот все, что нужно этому миру. Тогда мне кажется, что он основан на ней, что он требует невинной крови каждый момент своего существования. И я принадлежу к числу его верных слуг, а возможно, его единственный мессия, цель которого – сохранять сложившийся с самого начала порядок.
Жертвенный нож – все, что мне удалось унести с собой при бегстве во время истребления. Он всегда при мне, как трофей, ставший частью меня. Сидя в лодке, я часто и подолгу рассматриваю его, вожу пальцами по самому острию клинка, насквозь пронзившего немало сердец. Последнее из них билось в груди красавицы… черт, я даже имени ни одного не знаю. Мне просто не нужно было знать их имена. Избранница. Даже в заученной молитве звучало лишь Избранница. Невысокая, среднего роста, с густыми черными локонами волос, добрым открытым личиком, всем своим видом она будто предупреждала меня о том, что все, что она последняя. Я видел ее бирюзовые глаза – нежные и ясные. На миг мне показалось, что в них полно горя. И смирения с предстоящим убийством. Она сомневалась тому, что ее ожидало; сомневалась, обнажаясь у меня на глазах, сомневалась, опускаясь на жертвенник. Все движения ее были осторожными и неуверенными. Лишь в самый последний момент она поняла, что не должна умереть вот так. И тогда же принимала смертельный удар со всей своей обреченностью перед решением родителей, которому нельзя было перечить. Ведь в том заключалась ее предназначение, чтобы исполнить роль агнца на заклание. Она видела, как жертвенный нож опускался, сжатый двумя руками, чтобы с невыносимой болью вонзиться ей прямо в грудь. И в предсмертной агонии она была прекрасна. Тогда она будто раскрылась, обнажая все свое естество.
Я вижу ее всякий раз когда рассматриваю нож. Как будто именно для этой цели я подолгу задерживаю взгляд на холодном и горячем от крови ее клинке. Как будто с этой целью нахожусь в своей лодке и слышу недовольный голос воды вокруг. И если я попытаюсь выбросить нож, вода не примет его, он так и будет лежать на поверхности до тех пор, пока я не подниму его. Но все дело в том, что я не собираюсь пытаться избавиться от своего трофея. Я вижу лицо последней Избранницы вместо собственного отражения в стали клинка. И вновь я вижу печаль и смирение в ее глазах. Вижу, пока туман висит над водой, пока туман скрывает яркий солнечный свет. Ближе к полудню туман обязательно рассеется, и тогда клинок вновь обагрится кровью. Потемневшей и засохшей, но не утратившей запаха, от которого я обязательно испытаю несказанное облегчение. Проклятье, кажется, защипало в глазах.
Я был Жертвой.
И я ждал этого момента. Где-то внутри я предвидел такой исход. Схватка, не убившая меня, но оставившая неизгладимый шрам на моем лице, навсегда привила мне это чувство предвидения неудачи. Войдя в тот лес, я встречался со своей судьбой, и это куда больший враг в сравнении с любым возможным чудовищем. Это где-то на подсознании, когда интуиция предсказывает победу или поражение вне зависимости от полученных навыков драться. И тогда исход становится ясен еще до начала сражения.
В лесу меня ожидал враг, с которым я никогда раньше не встречался. Все мои предшественники погибали в бою с ним, несмотря на месяцы и даже годы усиленных тренировок. Меня никто не звал одолеть его, никто не платил огромных сумм денег на всю мою оставшуюся жизнь. Я слышал о постоянных неудачах, только распалявших мой интерес к чудовищу, и с каждым днем мысль встретиться с ним в битве один на один становилась крепче. Я вошел в лес тайно, и никто бы даже не узнал о моей смерти.
Сладкий, чуть приторный, запах встретил меня на подходе к ближайшим деревьям. Прежде я не видел таких густых лиственных крон, таких высоких полуголых стволов. Это они были источником смертельного аромата, дурманившего и искажавшего рассудок всякого, кто посмел бы войти в лесную чащу. Деревья были отравлены этой пахучей субстанцией, невидимой людскому глазу, неощутимой кожей, напитавшей их изнутри. Чудовище убило всех зверей, всех птиц, погрузив лес в гробовую тишину и неподвижность. И я уже слышал удары погребального колокола в голове, а недавний шрам на лице неприятно заныл. В моих руках был только мой меч, никакого дальнобойного оружия, ни лука, ни арбалета, ни ружья. Я не привык к подобным приспособлениям, предпочитая им старый добрый клинок, который пока еще ни разу не подвел меня.
Но пройдя по лесу несколько шагов, я понял, что в этот раз у меня ничего не получится. Однако возвращаться я уже не мог, захваченный раскинувшейся на весь лес силой монстра. Я чувствовал его дыхание, теплое, домашнее, усыпляющее, даже пленившее всего меня целиком. Я не знал куда идти, но шел, ведомый им по вязкой сырой земле. Я шел, не обнажив меча, сила чудовища уверяла меня не делать этого, заставляла поверить ей.
И я верил даже когда первые клейкие нити чиркали меня по лицу, так и норовили попасть в рот. Тонкие острые волосы, пронзающие воздух, легко пронзающие сладостное дыхание манящего меня в свою ловушку монстра, пронзающие мой мозг, они стегали меня изнутри. Я понимал, что дышал ими, что наполнялся ими, разъедавшими и растворявшими меня без остатка. Они приятно отнимали у меня силы. И чем дальше я шел, тем нитей становилось все больше. Так хотел я сам, зачарованный их тонкой и плавной вибрацией, воплотившей в реальность весь этот захваченный чудовищем, пропитанный его ароматом лес.
Постепенно лес пришел в движение, обнажая завороженному сиянием клейкой массы и бесконечному переливчатому звону нитей в моей голове взору огромную паучью сеть. Она была сплетена из проложенных к логову монстра троп, между которыми сырая земля превращалась в болото, откуда уже нельзя было выбраться, но которое служило альтернативой быть завернутым в паучий кокон. Монстр ждал меня в самом центре своей ловушки, поначалу сливаясь с деревьями как какой-нибудь хамелеон. Лишь когда у меня не осталось сил идти по вязкой земле, и я просто встал на одном месте, паук явился во всей своей черно серой величественной красоте. И какой же он был огромный, занимавший собой почти всю сеть. Один лишь размер чудовища гипнотически завораживал жертву, которая попросту не могла отвести взгляда от огней глаз его. В голове моей все шумело и резонировало, сверлящее жужжание достигало самых далей моего естества. Но хоть кожа моя покрылась мурашками с головы до ног, страха я не испытывал. Наоборот, я пребывал в полнейшем восторге, сложив про себя целое панно из мелькавших внутри меня фрагментов – высоких и низких частот, светлых и темных тонов, в итоге представивших мне всю глубину торжества. Ведь я наконец-то добрался до сути, ведомый страстным желанием встретить Нечто, о котором так много слышал, о его могучей силе, против которой человеку было невозможно устоять. И вот я встретился с ним лицом к лицу. И, кажется, для меня уже не имел значения исход этой битвы. Битвы, которую я не мог выиграть.
И вот когда торжество в голове моей достигло небывалой высоты, напрашиваясь на переход к окончанию, сверкнувшие в воздухе когти впились в паучью плоть. Они подняли чудовище, чтобы отбросить как можно дальше от жертвы. В следующую секунду крик хищной птицы, кажется, орлиный или соколиный, (я никогда не разбирался в птицах), раскатился над лесом, ураганной волной пронесся от края до края сквозь каждое дерево, сквозь каждый куст, всколыхнул опавшую листву. Птица зависла у меня перед глазами, отгородив меня от паука, вцепившегося в свою паутину. Отчаянно размахивая большими крыльями, мой защитник выставил точеные стальные когти вперед, готовый вступить в смертельную битву. Без проблем птица выдерживала плевки паутиной и колющие выпады мохнатых паучьих лап. Она низко кружила над маневрирующим по своей сети пауком, который то и дело привставал на задних лапах с намерением зацепить невесть откуда взявшегося и опасного врага. Однако у паука не было ни единого шанса; чудовище понимало свою обреченность, и все, что ему оставалось – смириться со своим поражением.
Я слышал его печальный голос, наполнивший лес. Обессиленное и жутко израненное острыми когтями птицы, оно смотрело на меня, освободившегося из смертельной ловушки. Голос монстра походил на плач, на слезы матери, оплакивавшей мертвое дитя. Птица не убила паука, стремившаяся лишь освободить его новую жертву. Но этот плач заставлял мое сердце сжиматься в ответной печали, настолько сильным, настолько центральным во всей этой конструкции чередовавшихся друг за другом мгновений он был. Можно сказать, этот плач открыл для меня весь смысл последних минут жизни, весь смысл этого леса, этой встречи с ужасным врагом. Он служил завершением их. И тогда это были очень сильные эмоции, охватившие меня, едва лес остался позади. Они озарили мой мозг догадкой о том, что птица все это время парила надо мной, высматривала опасности на моем пути, и не замедлила исполнить свой долг в лесу. Птица должна была существовать. И, кажется, паук знал об этом, и потому его скорбь была грандиозным финалом моей с ним встречи. Она стихала медленно и плавно, оставаясь в моем мозгу спустя время и расстояние, отделявшие меня от леса. Стихала, призывая меня вновь и вновь возвращаться в те незабываемые – страшные и чарующие мощные – минуты, возможно, часы. И, проклятье, кажется, я на самом деле могу проходить сквозь них, и хищная птица летит за мной верным и надежным защитником.
Я был Демоном.
Самой судьбой мне было суждено оберегать Сокровище. Важное, бесценное, самое дорогое, что имелось на свете. Многие пытались хотя бы просто взглянуть на него. И тогда в дело вступал я. Жесткий и хладнокровный, беспощадный и сильный. Я всегда нападал первым, давил саму попытку добраться до священного и неоскверненного чужим взором места. И даже мне нельзя было увидеть Сокровище таким, каким оно являлось в действительности. Но я откуда-то знал, ЧТО ИМЕННО должен был оберегать, и оттого моя миссия лишь становилось важнее всех людских мирских богатств. Знал с самого рождения, знал еще в утробе матери. И это она наделила меня могучими силами, благодаря которым я всегда опережал дерзких смертных, намеревавшихся не только увидеть, но и забрать Сокровище с собой, в любой точке земного шара.
Со мной нельзя было договориться. Сокровище поселилось в моей голове, оно зависело от меня, и я целиком и полностью принадлежал ему. Я слышал его зов, я видел его волшебное Священное сияние, ради которых стремился жить и побеждать очередного алчного безумца. Конечно, многим из них вряд ли бы удалось найти вход в Священное место, откуда я наблюдал за людскими замыслами похода за Сокровищем. Оно всегда указывало мне нужное направление для пресечения очередной попытки отправиться в путь. И я вовремя наносил очередной удар, физически уничтожая всех участников планируемой экспедиции. Либо собственноручно, либо устраивая несчастные случаи, что, впрочем, не имело значения. Ведь я никогда не прятался и не скрывал лица. Как не скрывал своих намерений недопущения приближения алчных смертных к Сокровищу.
Обо мне слагали легенды, мною матери пугали своих непослушных детей. И еще алчные людишки пытались найти способ дать мне отпор. Они разрабатывали оружие, которым меня можно было бы остановить, уничтожить. Они вычисляли пути моего появления. Они делали все, забывая при этом о причинах, побуждавших меня лишать их жизней, настолько стремление заполучить Сокровище было им важнее.
Я не ненавидел их, несмотря на все те блага, достигнутые ими путем разрушения, о котором мать неустанно рассказывала мне. И хоть я наблюдал разрушения своими глазами, ужасные и масштабные, хоть я знал о том, кто был виновен в них, ненависть в моих деяниях была бы, скорее, моим собственным раскаянием, на которое смертные убогие существа никогда не были способны. Я видел иссушенные русла рек, искусственно повернутых вспять ради осушения некогда цветущих лесов, на местах которых вырастали обезображенные, высотные каменные короба, бессовестно копирующие друг друга. Они безжизненно возвышались, окруженные иссушенными и такими же мертвыми долинами, абсолютно голой пустошью, раскаленной беспощадным солнцем. Люди задыхались в этих ловушках, возводимых своими руками, а когда шел дождь, я видел каждую его каплю – черную, ядовитую, игравшую в лучах солнца маслянистой разноцветной пленкой. Над коробами и днем и ночью висел синий вонючий смог, отравлявший последние клочки чистого воздуха. Смог давно заменил смертным лазурь неба, и ради него они втыкали бесчисленное множество труб в плоть моей матери, качая из нее кровь, медленно и наверняка отнимая у нее жизнь. Они уже забрали у нее дыхание, глотая отравленный воздух, перевариваясь и закисая в своих коробах, и Сокровище было последним, что оставалось у моей матери, защищаемое мною от поругания и разрушения.
Оно хранилось глубоко под землей. Лишь в одном месте можно было найти вход в почти бездонную пещеру, грот, казалось бы, нескончаемо уходивший вниз. И в самом его конце открывалась бездна, мерцавшая завораживающим желтым и красным светом, излучаемым Сокровищем, находящимся еще глубже. Лишь мне суждено было наблюдать этот свет, чувствовать его тепло, приятное и согревающее, на которое было способно Сердце моей матери, Сердце Земли. Я знал, что ради меня оно билось все это время. Я слышал его неустанно, каждый миг своей жизни. Бесконечная сладкая песнь, от которой силы мои только множились. Я слышал Сердце Земли в тихом мертвом гуле пустоши и разгулявшегося ветра над ней. Тихая дрожь, сухая вибрация – я всегда слышал лишь это. И с рождения мне незнакомы другие звуки, не имеющие для меня смысла. Потому что я знаю о своем предназначении.
Я знаю, когда кану в Небытие. Мне известен день и час моей смерти. И никому из алчных смертных не ускорить ее. Лишь когда Сердце Земли остановится, я исчезну раз и навсегда. Но я знаю, каково будет мне тогда. Потому что я вечен. И утратив свои силы в одном месте, я обрету их где-то еще. Я жив, пока живы смертные, ищущие лишь своего конца. Одна за другой Земли рождают меня снова и снова с целью их собственного самосохранения. И с каждым следующим появлением на свет я слышу лишь гул мертвой пустоши и умирающее Сердце своей матери, последнее Сокровище, имеющее ценность. Но только не для смертных, готовых обернуть ценность в нечто уродливое, и неумолимо убивающее их самих.
Я был Солнцем.
Я звучал как солнце – далеко и всепроникающе, достигая всех уголков Вселенной. Будто гость из иного мира, неведомого прежде состояния тишины и блаженства; свободный, покинувший пределы черной бездны, я будто прошел тоннель, наполненный холодным блеском, что окружал меня прежде. Будто и не должен был следовать изгибам черного луча, из чрева которого я явился на свет. Но вот я был, взошел над Миром, видевшем стальной шторм во всей его полноте и мертвом торжестве. И понял, что солнце всегда жило во мне, наполняло теплом каждый мой вдох и выдох, сияло в каждом моем звуке, охватывало своими лучами все сущее с каждым моим движеньем.
И за пределами стального шторма было иначе. Лежали зеленые цветущие луга и долины, простиравшиеся на кажущиеся бесконечными расстояния. Роса сверкала на каждом листике травы, стоило лишь мне присмотреться получше, воздух был чист от соленого привкуса стали, согретый моим дыханием. Я парил в нем, расправив руки подобно крыльям одинокой и гордой птицы, не отторгнутый им чужак откуда-то из других времени и пространства, но однородного с воздухом естества. С захватывавшей высоты я восторгался безмолвной притихшей с моим появлением панорамой ярких и насыщенных цветов и красок, что пробудились после тяжелой, но сладкой ночи. Покрывала нетронутых лесов, исчерченные узорами голубых рек и чистыми пятнами озер, оживали, разбуженные моим негромким восторгом. И голос мой мчался во всех направлениях, наполняя собой утреннюю небесную синеву. Возвышенный и ясный как свет, накрывший своими ладонями невинную и тихую снежную гладь, заставивший ее искриться всеми цветами радуги, мягкий, чуть приглушенный, мой голос окружал меня, отражаясь от далеких и оттого незримых преград. Я слышал его без искажений.
Я слышал его, и мне открывались секреты, спрятанные чернотой ночи внизу. Мой голос обнажал треугольные цветастые крыши (с печными трубами и без) маленьких домиков, проложенные повозками колеи, петлявшие по зеленым долинам, но нисколько не уродовавшие их, даже наоборот, заботливо скрываемые густыми древесными кронами и кустарниками. Будто заброшенные много лет, колеи пустовали, пока я скользил над ними по воздушной глади на одной высоте. Но я знал, что это было не так. Мир подо мной только разлеплял глаза, оживал, время сделало всего шаг после паузы, взятой на момент ночи. И вот я уже видел телеги и крытые повозки, ведомые лошадьми. Я видел пашни и поля, возделываемые людьми в рабочих рубахах и штанах. Сила и легкость в движениях окружали их. Они делали свое дело с охотой и любовью, не принуждаемые барской рукой. Они были равны друг перед другом, вольные, свободные от глаз невозможных для этого мира надсмотрщиков. Лишь единство с землей, с травой, с деревьями и реками, окружавшими их повсюду, каждый день и час питавшими их жизнь, придавало им сил. Я чувствовал, как те люди наслаждались каждым днем, равнозначно принимали его дары и невзгоды, вдыхали сладкий восход солнца и чистоту утра, внимали моему голосу, раздававшемуся повсюду, пребывая в гармонии с бесконечным и прекрасным миром. Вряд ли им было известно такое определение как «рай», они просто делали свою работу, вкладывая души в свой труд получая в ответ благо в виде хорошего урожая. А если у кого-то не получалось, ему помогали, бескорыстно, сопровождая помощь добрым словом.
А по вечерам люди устраивали гуляния, собирались за общим столом, пели, откровенно смеялись, танцевали. Они были счастливы. Как дети наивны и беззаботны. Но тогда они слышали лишь мой голос, переносивший их в страну вечной неги, непохожую даже на ту идиллию, что окружала их каждый привычный мирный день бытия. Мой голос достигал каждого сердца, кружил каждую голову, вливал новых сил в каждое тело, окрылял каждое нутро. Тогда людей наполняло особое чувство жизни, чувство сердечной радости. Знакомые им запахи и звуки казались им чем-то необыкновенным, заставляли слезиться глаза, захватывали дух.
Я вел их за собой. Мчался вперед, как можно быстрее, будто стараясь открыть людям некую Истину. Голос мой открывал им глаза изнутри. А впереди возвышались горы. Тянулись в запредельную высь, терялись где-то в густом слое облаков. Но таяли облака с моим появлением, позволив восторгу моему перестукивать от одной снежной вершины к другой, нырять и прятаться, наполнив мертвые камни и холодный снег теплом мимолетной, но невероятной жизни. Так, что я сам оказался внутри своего голоса, чтобы на миг окунуться в него с головой, чтобы нырнуть в него и не достичь дна.
И в тот момент это был Предел. Предел меня, Предел этого мира, Предел вообще всего, на что оказался способным мой восторг. Финал, мощный и всесокрушающий, как будто единственное, что имело значение снаружи стального шторма. Имело значение внутри меня. Мой голос был бесконечностью, и оказавшись глубоко внутри него, я уже не мог выбраться на поверхность, отдалявшуюся от меня до самых глубин Вселенной. Прекрасная, манящая, поистине райская, как и тот мир, что открылся мне внизу, освещенный мною, бесконечность дышала мне в лицо морозной свежестью горных вершин и пиков в самом эпицентре над сиявшей бездной небесной синевы.
Здесь не было ни Времени, ни Пространства. Но голос мой продолжался в то время как я сам не издавал ни звука, лишенный и набравшийся сверх мыслимых сил. Это они превращали меня в Светило, заставляли меня проливать свои свет и тепло, пронзающие раскинувшуюся вокруг бесконечность. И будто не было прежде никакого стального шторма, будто не было меня прежде. Будто не было прежде ни Жреца, ни Жертвы, ни Демона. Лишь этот голос, допустимо возможный в разной степени своей глубины. Он не мог прерваться, звучал непрерывно, циклично.
Но постепенно голос слабел и стихал, и я знал, что он раздастся вновь, в следующий раз, когда доберусь до этого места снова. Он вселял в меня надежду, придавал уверенности в самом себе, окрылял. И, кажется, он был единственным из всех доступных моему слуху звуков, в котором заключалось все мои представления об удовольствии…
Я был Собой.
Я был свободен от всех забот. И природная мощь моя главенствовала – давила и возвышалась. Ярким лучом вонзалась в небесную бездну, пронзала ее насквозь, и удерживала все мироздание от разрушения, будто сама становилась всем сущим. Фантастически прочный, несокрушимый щит окружал меня. То был мой дар с рождения. Я слышал его вибрацию, его бесконечную массу, его бездонную суть. Низкий и грозный гул, приводивший всего меня в неописуемый трепет восторга и ужаса. Но именно внутри своей обители я слышал свое дыхание как никогда ясно. Ровные вдохи и выдохи, глубокие и полные, спокойные, не зависящие от внешних воздействий. И сердце не билось учащенно в восторге, и не кружило голову, и не захватывало дух. Наоборот, я знал, что мне было нужно. Холодный трезвый ум, острый взгляд, вцепившийся вдаль в одну точку, и не отпускавший ее из виду ни на миг, мысли ясные и четкие.
Я был собой неизменно. Я был рожден в Городе На Самом Краю, я был рожден для него. Осознание своего превосходства окружало меня искорками света, постоянно блестевшими внутри моего щита, искрило тонкими звуковыми колебаниями, каждое из которых имело свою частоту. Так, будто они говорили со мной, спорили, но всегда указывали мне верное направление. Они вели меня, наполняли изнутри с каждым моим вдохом.
И я шел к своей цели. Шел неторопливо, твердой походкой, держа голову прямо и не сутуля плеч. Раскрытый, доступный для Города На Самом Краю, но вместе с тем неприступный перед его воистину могучей силой. Я знал, что Город На Самом Краю не хотел уступать мне, однако, без меня он не продержался бы и нескольких часов. Это он зависел от меня. От меня зависело все в нем. Вся суета, все самое незначительное, все тленное. Потому для меня не существовало никаких преград. Я шел вперед, к самой окраине, прекрасно понимая, что там начинается Великая Бездна. И еще нечто новое, что не могло позволить ей проглотить меня. Да, именно поэтому я не испытывал страха. Никогда в жизни, ни разу все время своего существования. Лишь цель вела меня.
Я практически не замечал преград на всем своем пути. Я проходил сквозь них независимо от их толщи и количества. Мой щит попросту ограждал меня от любых помех. И благодаря ему я оставался собой до самого конца моего движения. Я даже не мог сказать, пытался ли кто-либо остановить меня, намеренно или же случайно встав у меня на пути. Люди, перекрестки, каменные и бетонные стены, машины – все это меня не касалось, все это было слишком ничтожным и жалким в момент моего шествия по улицам Города На Самом Краю. И лишь у перил на обрыве я ощущал себя обессиленным и таким мелким и доступным.
Там, у обрыва, мой надежный, но усталый щит исчезал. И тогда появлялся мой двойник. Смотрел сквозь меня надменным и гордым взглядом. Природная мощь его лишь начиналась, устремлялась в бездну над головой едва напитавшимся сил лучом, питавшем все мироздание живительной силой. Незримый щит окружал его, мерцавшие внутри искорки света, каждая из которых имела свою частоту, будто говорили с ним и спорили, но указывали ему верное направление. Я чувствовал их как свои собственные, я чувствовал его дыхание, как будто дышал сам. Это и был я сам, новый, прошедший через Великую Бездну, очистившийся от всех возможных воспоминаний, готовый пройти сквозь Город На Самом Краю еще раз. Пройти Жрецом, Жертвой, Демоном, Солнцем, пройти, оставаясь собой. Всего один шаг отделял меня от нового цикла. Всего один мой шаг отделял Город На Самом Краю от пробуждения.
И сделав этот шаг, я слышал молитвы Жреца и агонию жертвы на алтаре, шум битвы паука и птицы, голос Сердца Земли, идиллию возделываемых полей, освеженную утренним Солнцем. То были скрытые на улицах Города На Самом Краю тайны, что я оставлял, и которые вновь намеревался постичь. Я должен был уйти, чтобы вернуться. И я не смотрел своему двойнику вслед, передо мной простиралась Великая Бездна – бесконечная и устрашающая. Но она исчезала, и вот я снова шел к своей цели, с новыми силами, с новым ровным дыханием, с поднятой головой, с холодным цепким взглядом, вонзившемся в одну точку, что располагалась в конце моего пути. И новый несокрушимый щит окружал меня, ограждая от всех преград.
Рольф звучал и звучал в Ее голове, разливаясь яркими, впечатляющими все Ее воображение образами, насыщенными чудесными глубокими звуками. И не только звуками.
И Она понимала, что Ее сознание оказывалось глубже Ее возможности мыслить, ограниченной условиями физического мироздания.
-Я не думаю, что вообще есть смысл передать в словах то, что ты хочешь узнать об Обители, - смело и откровенно объявила Она маме, - Я не смогу этого сделать, у меня не хватит таких слов. Либо же мне придеться писать об этом до конца моих дней. Прости, но для меня это слишком сложно.
-Очень жаль, - разочарованно вздохнула мама.
-Я могу только подсказать тебе, - все так же смело предложила Она, - Я могу найти для тебя куда более умелых рассказчиков, которые нарисуют тебе Обитель если не во всех, то во многих красках.
-Правда?
-Все не так плохо, как может тебе показаться, - улыбнулась Она, заметив возвращение морщин на мамино лицо, даже увеличение их и углубление.
В тот момент Ей на миг овладел сильный страх, которого Она, однако, почему-то ожидала, и была готова встретиться с ним лицом к лицу. И даже больше.
Она была не одна в тот момент, когда предлагала маме альтернативу словам. Дэф сумел перейти вместе с Ней в привычный для Нее реальный мир. Вот так легко, вот так просто, как два пальца, как говорится, об асфальт. И войти откуда-либо еще все было бы для него намного сложнее. Если вообще возможно.
-Нельзя услышать его прежде чем он расскажет о себе, - поделилась Она с Дэфом после крайне продолжительного повествования Рольфа, которое Она не смела прервать после единственного своего замечания.
-Нельзя услышать Обитель раньше, чем она обратится к тебе, - предупредила Она маму.
Она уже знала, что именно могло бы быть тем проводником для мамы к той жизни, о которой мама рассказывала Ей, описывая свой сон и требуя вдохнуть в свои рукописи, все как одна посвященные одной-единственной теме. Тот же самый проводник предоставил Ей возможность услышать голос Рольфа Бесстрашного с первого мгновения Ее пребывания в той хижине с сочившимся сквозь стены светом.
И когда мама примерила у себя на голове купленные Ею наушники для комфортного прослушивания необходимых мелодий, и устроилась как можно удобнее в кресле, ожидая услышать нечто величественное, Она открыла перед мамой, наконец, эту таинственную дверь, за которой начинался путь Ральфа Бесстрашного, впервые примерившего свою невероятную маску в виде полноценного лица.
Целых четырнадцать с лишним минут Ее мама оставалась совершенно неподвижной в этом невероятном и неподдающемся никакому разумному объяснению или описанию стальном шторме. Кажется, даже дыхание мамы остановилось, подчиненное черной извилистой нити, тянущей вперед и назад одновременно. Ее мама закрыла глаза и не открывала их до самого момента полноценной тишины, которой гасла композиция, выплывавшая оттуда же и постепенно набиравшая свою силу.
-Подожди, - обратилась мама, обратившись к кому-то у себя в голове, ускользавшему от нее с гаснущими цикличными нотами.
Скорее всего, то был Рольф Бесстрашный, представший перед женщиной во всем своем виде.
-Я хочу еще, я хочу догнать его, - просительным тоном обратилась мама к Ней, вернувшись в реальный мир, в том числе, на глазах Дэфа, безмолвно наблюдавшего за всей этой процедурой.
И тогда Она включила маме другой мотив, свидетелем которого была сама.
-Я был тобой, - обратился к маме Рольф Бесстрашный, - И вот я стою во мгле. То слева, то справа, то и дело возникают поросшие мхом сырые каменные стены. Дыхание будто проглатывает плотную непроглядную пелену, оставляя на ее месте рваные пятна, смертельные раны, которым не суждено затянуться. Они тоже кровоточат, но вместо крови из них сочатся тишина и запустение. Так и должно быть здесь, в этом священном месте. Вне всяких Вселенных, где-то в самом эпицентре мироздания. Кажется, само Время подвластно холодным камням, хранящим бесчисленное множество событий и воспоминаний. ВСЕ и каждый когда-то побывали здесь, теперь моя очередь.
Мгла постепенно тает, проглатываемая мной при каждом вдохе. Я обнаруживаю себя на дне какого-то пустующего Колизея. Вместо песка арены все те же камни, выложенные из них многочисленные дорожки, тянутся от высоких стен к чему-то, что скрывает плотная густая пелена. Своего рода купол, внутрь которого лежит мой путь.
Мне нельзя медлить, и каждый мой шаг будто пробуждает некую таинственную сущность, находящуюся по ту сторону серых камней, среди голых черных стволов деревьев, указующих в серое тяжелое небо. Оно так же враждебно ко мне, оно всегда враждебно. И только там, под плотным серым куполом ему меня не достать.
И там, под плотным густым покровом я оказываюсь перед невероятно сложной формы фонтаном. Он будто растет в обратную сторону, бесконечно стремится вглубь самого себя, из себя же беря свое начало. Я сразу понимаю, что это алтарь, жертвенник, ожидающий меня вдали от беспощадного неба и таинственной силы, караулящих очередную разумную душу.
Фонтан сразу приходит в движение, стоит лишь мне войти в его укрытие. Но не вода брызжет во все стороны, заливает меня с ног до головы, падает на землю, оставляя высыхающие на моих глазах пятна. Фонтан брызжет моими собственными воспоминаниями из конца в начало, отматывая время назад. Я даже слышу как он гудит, запустив свой необычный и чудесный механизм, выбрасывающий искрящуюся пыльцу моей памяти. Пространство вокруг меня в один миг наполняется картинками моего прежнего бытия, начиная с момента моей смерти. Как будто кто-то хочет предоставить мне еще один шанс пройти всю жизнь от самого начала, исключая все те ошибки и их последствия, что были совершены мною.
И тогда я начинаю замечать как серая пелена, скрывающая фонтан от голых стен Колизея постепенно растворяется, бледнеет, открывая мне его собственные тайны, которых прежде не было. Наряду с уже знакомыми мне визуальными и шумовыми образами, воспроизводимыми фонтаном задом наперед, я вижу, слышу, и чувствую ожившие воспоминания серых стен. Я вижу множество людей, взгляды их обращены на меня в томительном ожидании. Я прихожу к мысли, что знаю их. Если не всех, то многих из них, с которыми когда-то встречался – друзей и врагов. Все они не похожи друг на друга. Есть среди них и женщины, и глубокие старцы, есть даже дети. В разных, самых невообразимых одеждах, но с одним и тем же косым шрамом на лице, смертельной раной, последним мгновеньем моей жизни.
Я слышу их всех, я слышу единый их голос, сохраненный стенами Колизея, голос фонтана в котором подобен прочному несгибаемому стержню, доносящему смысл всего происходящего вокруг. И в какой-то момент мне открывается истина, прекрасная и в то же время пугающе  непоколебимая. Фонтан открывает мне все возможные мои жизни во всех возможных Вселенных. Лишь тот удар мечом неизменен, полученный мной в жестоком бою в качестве награды за мою верность оружию. И я вижу бесстрашных воинов в окружающей меня разношерстной толпе. Воинов, как я сам, не боящихся смерти, готовых сжать рукоять меча твердой рукой, хватка в которой не ослабевает ни с юных лет, ни в глубокой старости, лишь растет и крепчает. Воистину захватывающее для меня зрелище, ради которого я готов пройти свой путь еще раз… Я был тобой. И вот я стою во мгле…
-Боже мой, это она. Это действительно она, - не смогла сдержать своих эмоций мама по завершении трека, вернувшегося к началу, - Обитель, о которой ты говоришь. Я коснулась ее. Обитель говорила со мной его голосом.
-Чьим голосом? – не поняла Она.
И тогда мама перевела взгляд в сторону от Нее, в то место, где Дэф наблюдал за пребывающей в состоянии некоего транса женщиной, и Она обнаружила вдруг, что его теперь нет рядом.
-Я не знаю, - чуть успокоившись, выдохнула мама, а потом стянула со своей головы наушники, - Что это было?
-Всего лишь музыка особого жанра, которую не крутят на популярном радио для тысячных толп идиотов.
-Это подлинный голос смерти, который проводит сквозь длинный непроглядный тоннель к маленькому пятнышку света с другой стороны, - помолчав несколько длительных мгновений, сказала мама каким-то отстраненным тоном, старавшаяся после прослушивания двух мелодий не смотреть на дочь, - Кажется, что с моей головой что-то не так. Принеси мне воды, пожалуйста.
-Ты слушаешь такую музыку? – спросила мама, до дна опустошив стеклянную кружку холодной колодезной воды.
-Интересуюсь, - не стала уходить от ответа Она, - Не могу сказать, что прямо убиваюсь по ней. Даже в такой музыке полно откровенной лажи. Хотя о вкусах не спорят. Однако я стараюсь находить что-то серьезное. По теме.
-То, что я слышала, определенно мелодичнее и содержательнее траурного марша, - со всей ясностью ума определила мама, - Эти мелодии куда больше годятся для проводов в последний путь. К Обители, - добавила она через паузу. Если такие мелодии кто-то сочиняет и их много, может быть, Обитель гораздо ближе, чем мы можем считать. Твои труды основаны на таких мелодиях верно? Из них ты берешь эти образы?
-Разве это плохо? – только спросила Она, - Ты ведь хотела узнать об Обители больше.
-И сейчас хочу, - кивнула головой мама, - Как много у тебя такой музыки?
-Ну, плейлист на сотню подобных мелодий наберется, - попыталась напрячь память Она.
-Это они рассказали тебе об Обители, - сказала, наконец, мама, - Я хочу послушать твой плейлист.
Она не очень хотела бы предоставить маме доступ к своему плейлисту, несмотря на тот факт, что мама быстро и совершенно легко не просто нашла с Ней общий язык, влилась, можно сказать, в тему. С той же легкостью и простотой мама говорила о смерти, несомненно, имея ввиду собственную смерть. Непонятным образом мама нашла в Ее текстах именно этот оттенок. Образы, перенесенные Ей в текстовый вид, будто содержали в себе некий тайный смысл, о котором даже Она не знала до конца, наблюдая их в Школе, и сохраняя в собственной голове. Она знала, что принадлежала Обители, о чем в открытой форме Ей было сказано Дэфом, самой смертью, обретшей его облик благодаря запомнившемуся Ей мотиву Death of a Mother. И данный мотив был в Ее плейлисте. Он оставался в Ее плейлисте с самого первого Ее знакомства с такой музыкой. Она не удаляла эту тему уже после того, как находила все новые мелодии жанра темного эмбиента и дроуна, понимая, что у Нее просто рука не поднимется избавиться от этой жуткого по своему смыслу мотива.
Теперь же могло получиться так, что мама, непременно услышав Death of a Mother, воспримет этот материал как нечто личное, имеющее отношение лишь к ней, будто записанное исключительно для нее. Ну, с учетом всей этой движухи с Обителью, повлиявшей на образ маминого мышления. Она и так уже была под сильным впечатлением, сначала от Ее текстов, потом от своих собственных снов, потом от пары треков, создавших в ее голове невероятно реалистичные образы. Ее мама будто уже умом тронулась, заговорив на тему смерти и желая думать об этом вместе с Ее музыкой.
-Может быть, с тебя хватит темы Обители? – осторожно предложила Она, - Ты и так что-то знаешь о ней, зачем еще больше углубляться?
-Боишься, что «поеду»? – как-то невесело улыбнулась мама.
-Это слишком насыщенные красками мотивы. Не могу быть уверенной в том, готова ли ты к ним. Ты уже заговорила о смерти. Не хочу, чтобы ты настраивала себя на столь мрачный фон.
-Смерть – важный элемент жизни, - медленно заметила Агрис, занявшая место мамы, явившаяся к Ней в Школу совершенно неожиданно, - Ты же понимаешь, что Обитель – для всех и каждого. И нет того, кто избежит ее.
-Есть существенная разница в том, кто и когда, - лишь ответствовала Она.
-Да, я знаю о том, что это Дэф отправил тебя сюда, - прямым текстом заявила Агрис, - И теперь я вижу перед собой посланника самой смерти, ну или кого-то из-за пределов материальности, к которому возвращаются прежние силы, на которые Дэф возлагает надежды. Все потому, что Дэф обладает теми же самыми силами, что и ты. И если ты задашь ему правильные вопросы, он расскажет тебе о Школе гораздо больше, чем ты можешь догадываться. И о Школе, и об Обители.
-Тебе-то откуда знать? – сомневалась она.
А про себя Она понимала, что Агрис оказывалась не такой уж и глупой, как бы Дэф ее не называл.
-Мои познания – моя жизнь, - заявила Агрис, - И это всегда работает именно так и никак иначе. А лично тебе нет места в этом мире, который сильнее тебя, ничтожного кусочка, не имеющего крепкой твердой начинки. И даже твои знания не играют для него роли. Ты можешь воспользоваться ими только для кого-то одного, и ты знаешь это лучше всех остальных. Бойся Дэфа, кем бы ты ни была по природе своей, и какими бы силами не обладала.
-Что ты о нем знаешь? – спросила Она со всей серьезностью, на которую была способна.
-Ты должна знать только то, что он рядом даже, когда его рядом нет. Я чувствую его присутствие возле себя каждую минуту своего существования. А последнее время – особенно остро. Остро настолько, что могу вдохнуть этот мерзкий запах тлена и ощутить кожей неприятный холодок. А в голове то и дело мелькает понимание о неизбежности.
И в тот момент Она наблюдала Дэфа за спиной Агрис воочию. Будто он вошел к Ней в спальную комнату следом за этой внешне молодой и ухоженной женщиной. Во всем черном, возвышающийся над Агрис как в росте, так и в телосложении – широкий и просто какой-то могучий в сравнении с хрупким, щуплым женским телом – Дэф был подобен некоей зловещей ауре вокруг нее.
В какой-то момент Дэф напрыгнул на Нее, в одно мгновенье оказался внутри Нее, совершенно молниеносно, практически незаметно, можно так сказать, мягко, легко и непринужденно. И Она поняла, что Дэф все время оставался рядом с Ней. И все, что ей было нужно для того, чтобы наблюдать Дэфа во всей его красе – огромного и доминирующего – просто почувствовать его существование в принципе. Даром, что ли, Он явилась прямиком из Обители? Даром, что ли, мама заговорила о смерти? Даром, что ли, Агрис упомянула о запахе тлена и неприятном холодке по коже?
Даром, что ли, в конце концов, Она услышала Stratvm Terror – Death of a Mother? Даром, что ли, в конце концов, Она подготовила свои рукописи?
Даром, что ли, в конце концов, Она встретилась с Рольфом Безликим/Бесстрашным?
Она поняла, вдруг, что Она могла наблюдать Дэфа вокруг себя в реальности, рядом с мамой. И больше того, кажется, что мама так же могла наблюдать Дэфа рядом с Ней, как предвестника суровой неизбежности.
Ff419: Б (2)
…-Кажется, я схожу с ума, - пробормотал Он, обнаружив себя лежачим в кровати, на которую всего-то мгновенье назад опустил ослабевшую Олесю, - Я убил их обоих: отца – в прошлом, мать – в будущем.
-С чего ты так решил? – спросила Олеся, сидя на краю кровати рядом с Ним и разглаживая Ему волосы на голове.
-Своими страхами, выраженными в этой музыке, свои попытками бегства из реального мира, который мне костью в горле – однообразный, строгий, предсказуемый.
-Глупости говоришь, - доброй улыбкой улыбнулась Олеся.
Как будто ничего с ней не случилось. Как будто наоборот, это Он выпал из реального мира.
-Однообразный, строгий, предсказуемый, - повторил Он, будто убежденный ее отрицанием, - Я вот подозреваю, что тебя нет. Так не бывает, так не может быть. Я не верю в то, что эта реальность способна предложить что-то положительное для меня. Такое, например, как ты.
-Ты совершенно неправ, - вновь опровергла Олеся, - Ты не знаешь всех возможностей этого мира. Ты предвзят к нему. Ты не ценишь всех его достоинств.
-Хотя с другой стороны, ты – способ остановить меня, притормозить, удержать от чего-то слишком уж смелого, на что я могу решиться, доведенный до отчаянья всем тем ****ецом, который наблюдаю на протяжении последних лет. И руки так и чешутся схватиться за вилы. Но это единственный способ заставить хоть кого-нибудь понести ответственность.
-Ты действительно этого хочешь? А сможешь ли?
-Да нихуя я не смогу, - выдохнул Он, - Все, что я умею – сажать свой горб и руки, чтобы однажды просто слечь без сил и оказаться в полнейшей жопе. Я и говорю: полноейшая говнина – эта чертова реальность.
-По-моему, этот дом тебя угнетает, - заметила Олеся, - Эта кровать, на которой спал твой отец, чувствуя, как силы оставляют его с каждой минутой. Даже сейчас здесь покоится что-то отвратное и жуткое, что убивало и убило твоего отца. Давай останемся на ночь у твоей тетки. Она же не против, сама предложила.
-Здесь на окнах слишком херовые занавески, - в свою очередь заметил Он, - Отец никогда ими не пользовался, даже не пытался их задернуть. Когда наступит ночь, все окна в доме будут похожи на черные бездонные порталы в какой-нибудь ад, откуда все пространство дома доступно для самых ужасных созданий, когда-либо придуманных людским воображением. Возможно, сама смерть будет наблюдать за тишиной в этих стенах, чтобы поймать свою жертву в силок. Веришь, нет, отец этого совершенно не боялся. Вообще не боялся ни черта, ни бога. А что самое интересное, именно ночью эти черные глазницы станут самыми действенными проводниками по ту сторону реального мира. Если ты еще не поняла, отсюда начинает свой путь Рольф Безликий/Бесстрашный. Может, лучше стоит дождаться ночи и пережить эти фантастические мгновенья, от которых по коже бегает приятный электрический ток?
-Нет, мы пойдем к твоей тетке, - категорично настаивала Олеся, - У нее есть отдельная комната, есть место, где спокойно переночевать. Но никак не здесь.
-В той комнате отец встретил свою смерть, - без эмоций напомнил Он, - Он умер не в этом доме, но в комнате в доме его сестры. На той самой кровати, где можно, как ты говоришь, спокойно заночевать.
-Тихое невраждебное место. Совсем не такое, как ЭТОТ дом. Я вижу, что боишься его.
-Очень может быть, - только смог прокомментировать Он.
-Ты можешь подняться? – спросила Олеся.
Нет, Он не мог подняться с кровати, чтобы просто спустить на грязный выцветший пол ноги. Он чувствовал невероятную легкую и теплую вялость во всем своем теле, накрепко пригвоздившую Его в лежачее положение. Он будто впал в некую дремоту, граничащую с явью.
И в этом состоянии Он наблюдал наступившую за окнами ночь, четко обозначенную искусственным светом электричества в кухне дома.
Из тишины этого контраста Он все яснее слышал вползавшую сквозь стены дома Nelle Tempest D’acciaio, протянувшуюся черной извилистой нитью от края до края целой Вселенной, по которой Рольфу Безликому/Бесстрашному только предстояло пройти.
-Когда я умру, похороните меня в стольном шторме, - против воли зашевелил Он губами совершенно беззвучно.
-Так, я звоню твоей тетке, - где-то вдалеке объявила Олеся, взявшись за мобильный телефон.
Все глубже и глубже Он проникал во тьму тугой извилистой черной нити, подхватившей Его. И со всей ясностью своего сознания Он чувствовал оживление в освещенной электрическим светом лампочки на потолке дома кухне. Там были Его бабка, Его отец, и Он совершенно отчетливо слышал голос матери. Там происходило, по факту, нечто ужасное, отчего у любого нормального и здравомыслящего человека просто волосы поднялись дыбом или же поседели. Но Он не мог добраться до этой части дома, а та часть оставалась недосягаемой для Него. Хотя, конечно, Он ожидал появления кого-либо из этой троицы возле кровати, в которой оставалось Его беспомощное тело, еще способное цепенеть в ужасе и просто обосраться в буквальном смысле.
И как хорошо, что в этот миг Его сердце больше не билось, и он чувствовал в своей груди нечто невероятно тяжелое, просто неподъемное и чисти физически не могущее биться, продлевая в Нем жизнь.
Он был вне досягаемости, полностью подчинившись этой невероятной все подчиняющей силе звучания, ведомый Рольфом Бесстрашным, чей безмолвный голос позволял Ему следовать по черной извилистой нити сквозь Вселенную, кажется, не такую уж огромную и бесконечную.
Но вот голос Рольфа Бесстрашного постепенно стихал и отдалялся, углубляясь в бесконечно малую точку в Его голове, и Он обнаружил себя в заднем сиденье легкового автомобиля в руках Олеси.
Галина Петровна везла их обоих прочь из этого дома, постепенно погружавшегося в заросли борщевика.
-Там жить нельзя, - сказала Его тетка, - Сами прекрасно видите и понимаете.
Он совершенно не помнил, как смог сесть в салон ее автомобиля, Он совершенно не помнил, как вообще смог выбраться из кровати.
Прежняя вялость отпускала Его под воздействием освежителя воздуха с запахом лимона. И все сильнее Ему хотелось, чтобы Олеся не отпускала своих рук, которыми прижимала Его к себе.
Олеся будто пыталась уберечь Его от сильной угрозы Его собственной жизни, дыхание которой Он ощутил совсем недавно.
Тем не менее, угроза была для него фальшивкой.
В доме Галины Петровны Он лег на кровать в комнате, где доживал свои дни Его отец. И с первых мгновений Он чувствовал невероятную легкость в каждом своем вдохе и выдохе. Даже в груди Его была легкость, о которой Он не мог даже подозревать прежде.
А ночью Он долго не мог уснуть в объятьях Олеси, сопевшей во сне.
Он четко слышал зацикленный мотив стального шторма, доносившегося с улицы, не знавшего никаких преград, предназначенного исключительно для Него. Мотив не позволял Ему провалиться в глубокий здоровый сон, требовал от Него полной концентрации на цикличности звучания.
Мотив буквально вытягивал Его из кровати, из рук Олеси.
И вот Он вылез из-под одеяла в одних лишь трусах и ботинках вышел на улицу.
Ночной воздух был прохладен и свеж, в чистом небе сияли звезды. Никакого ветра, даже намека на ветер, который мог бы гнать стальной шторм в Его сторону из источника, до которого пешком идти минут дадцать-тридцать. Эта сила стремилась овладеть Его ногами, требовала хотя бы пойти ей навстречу. И Он старался удержаться на одном месте, чтобы не покинуть двор Галины Петровны и не направиться в полуголом виде к дому, в котором прожил с бабкой и отцом несколько лет.
Взор, Его, однако был направлен к источнику, транслировавшему Ему стальной шторм, передававшему Ему голос Рольфа Безликого/Бесстрашного, голос самой Сферы или Обители, неважно, кто и как назовет эту абсолютную силу.
-Ты слышишь? – спросила Его Олеся, благодаря которой Он обнаружил себя крепко вцепившимся руками в стальную калитку.
-Я так понимаю, ты тоже, - вместо прямого ответа заметил Он, не отвлекаясь от источника цикличного мотива, - Всё там.
-Если ты сейчас просто откроешь калитку и сделаешь хоть один шаг на улицу, то уже не сможешь сопротивляться этой силе, - предупредила Его Олеся, - Она непременно убьет тебя. Это уже не твой дом.
-Я знаю, - только сказал Он, - Это уже семейный склеп: бабка, отец, мать, я сам.
Олеся вдруг осторожно обхватила Его голову руками, слегка сжала ладонями. И Он чувствовал, как сильно пульсировали Его виски.
Но внезапно стальной шторм наглухо смолк, уступив место оригиналу Stratvm Terror – Death of a Mother.
Ff419.    

конец