По-новому о научном наследии Наримана Аитова

100-лет со дня рождения
Наримана Абдрахмановича Аитова (1925-1999)

Мне не пришлось встречаться с профессором Аитовым, более того, хотя в социологию я входил в конце 60-х, я лишь недавно познакомился с его биографией и направлениями, характером его исследований. Я жил в Ленинграде, не бывал в Уфе и мои научные интересы лежали в области методологии опросов общественного мнения.
Как говорил профессор Мераб Мамардашили, все произошло закономерно, т.е. случайно. Приступив в начале века к  изучению современной истории советской / российской социологии, я много лет интервьюировал своих коллег о том, как сложилась и протекает их жизнь и профессиональная деятельность. В начале февраля 2017 года Е.Н. Икингрин написала мне, что работала в коллективе Н.А. Аитова и дружит с его вдовой Зухрой Назаровой, в свое время подготовившей кандидатскую диссертацию под его руководством. Быстро наладившаяся переписка с Зухрой оказалась весьма плодотворной. Она познакомила меня с дочерью Аитова, Лилей Елягиной, и посоветовала поговорить с профессором Равилем Насибуллиным, продолжателем дела Аитова. На мое обращение к Насибуллину рассказать об Аитове я получил моментальный ответ: «Мне очень повезло в жизни, что я работал с Нариманом Абдрахмановичем Аитовым. Он называл меня своим учеником — это честь для меня. Буду рад, если смогу быть полезным Вам в этом замечательном деле». Наш обстоятельный разговор с Насибуллиным пронизан его воспоминаниями  об Учителе и представлен в совместной книге.
Одновременно были проведены интервью еще с рядом учеников Аитова, и Зухра Назарова планировала издать этот материал в год столетия мужа. Не сложилось, но рукописи, как известно, не горят. 


Получив приглашение профессора Рима Валиахметова принять участие в конференции памяти Аитова, я прежде всего подумал остановиться на анализе собранной почти десять лет назад информации, однако вскоре обнаружилась недостаточность такого видения жизни и наследия Аитова. Прошедшие годы и опыт изучения биографий ряда представителей первых поколений современного этапа отечественной социологии делают необходимым по-новому взглянуть на деятельность тех, чье столетие мы отмечали недавно, отмечаем сейчас и будем отмечать в ближайшие годы. История науки – дальнозорка, и столетние юбилеи ученых требуют новой оптики при анализе сделанного ими. И прежде всего я обратился к используемой мною в последние годы концепции «настоящих буйных», т.е. тех, кто, опять же по-Высоцкому, «выходит за флажки».


В статье «Время 90-летия “настоящих буйных”. О начинавших советскую социологию» (Фонд Либеральная миссия. 14.02.2020) отмечается, что я задумал рассматривать в подобной парадигматике деятельность первопроходцев нашей науки по крайней мере полтора десятилетия назад, но распространял ее только на тех социологов, жизнь и исследования которых знал годами. Сейчас, ознакомившись с публикациями Н.А. Аитова, перечитав воспоминания его коллег, я смело отношу его к «команде  буйных».
«Буйные» зачастую были фанатично пассионарными. Они пробивали создание кафедр и лабораторий, проведение первых опросов общественного мнения в «молчаливой стране» (профессор Эрик Соловьев), когда вся идеологическая машина СССР была против них. Так, настоящим «буйным» был Б.А. Грушин, годами «пробивавший» в стране создание института изучения общественного мнения.


Именно «буйные» вырабатывали язык общения с властью. Корифеем в этой области социологической действительности был Г.В. Осипов, в моем понимании, столь же тонким дипломатом был Аитов. Пожалуй, он, З.И. Файнбург и Л.Н. Коган были выдающимися «региональными буйными», как никто другой они с успехом решали сложные задачи развития социологических исследований в своих регионах.
Таким образом, «буйство» - это вид высокой социальной, общественной перегретости, это умение действовать не так, «как все», не так, «как вчера», способность к неожиданным поступкам.


Своим решением о взгляде на наследие Аитова я поделился с Михаилом Борщевским, в определенном смысле «выпавшем из нашей истории», много лет назад он эмигрировал в Англию и давно не публикуется в России. Вместе с тем, его давние урбанистические исследования оставили заметный след в нашей науке. Замечу, я писал Борщевскому, не зная о его знакомстве с Аитовым. Но вот 10 июня получаю ответ:
«Ну сегодня ты попал в самое яблочко.
Нариман был одним из самых близких товарищей по профессии. С 1967 года я большую часть времени проводил в Татарстане. И вот однажды поехал в Уфу, благо, близко. Там на кафедре философии обсуждалась уже не помню чья диссертация, первым оппонентом был назначен мой любимый дружок Лев Наумович Коган, Левушка […]. Кроме прочих дарований, сочинитель и гениальный рассказчик юморесок и сердцеед. […]. Вот так я познакомился с Нариманом.
Этот бывший летчик-штурмовик, чудом выживший. (Штурмовики на фронте в среднем жили не дольше 3-х недель.) Мы подружились даже семьями, жили друг у друга в гостях и, конечно же, Нариман стал первым оппонентом. Диссертация моя была готова к 1969. Однако […] Руткевич держал ее у себя на столе и не выпускал до 1972. Защита длилась три дня, Руткевич по этому поводу созвал большой совет и топил меня как мог, хотя к моменту защиты у меня было 25 публикаций. И тогда встал Нариман и сказал: «Я меняю свое мнение выслушав доводы уважаемого Михаила Николаевича Руткевича, я полагаю что соискатель заслуживает присуждения докторской степени. Вслед за ним встал Андрей Здравомыслов и присоединился к мнению Наримана. Когда собрался большой совет, все, включая Руткевича, проголосовали единогласно. Вот таким был татарский штурмовик. Вечная память моим ушедшим друзьям и коллегам Я люблю их всех и сейчас, спустя полвека».


Этот эпизод из жизни Аитова подводит нас к особому прочтению «буйства» Аитова, его природа во многом – фронтовая. Человек, реально смотревший в лицо смерти в воздухе, физически не мог бояться партийных чиновников, обкомов или академических авторитетов. Его научная деятельность — прямое продолжение его фронтового штурмового характера.
Подобное мы наблюдаем также при обращении к биографиям и поведению в науке прошедших через войну А.А. Зиновьева, З.И. Файнбурга и В.Н. Шубкина. Впервые я фиксировал этот феномен при изучении жизни и огромного наследия историка, философа и социолога науки Б.Г. Кузнецова (1903-1984), который был заметно старше, и потому его «буйство» имело иной формат. Но все они ожидали, что за победой последует свобода. И в первую очередь – в главном деле их жизни – работе в избранном  направлении науки. Но ее не было, и тогда каждый сам стремился расширить пространство своей исследовательской практики. Так, Кузнецов быстро освободился от всех должностей в Институте истории естествознания и техники АН СССР и полностью сосредоточился на исследовательской работе.


В этом плане очень интересно и значимо воспоминание об Аитове профессора Леонида Гуревича, который работал с ним в Казахстане. Здесь Гуревичем описана их первая встреча еще в Уфе: «На меня, 30-летнего инспектора управления преподавания общественных наук Минвуза Казахской ССР, взгляды Аитова произвели необычайное впечатление. Он не выглядел политическим диссидентом, но чувствовал себя абсолютно свободным от идеологических штампов того времени. К той поре он уже более 10 лет руководил известной на всю страну социологической лабораторией, и я впервые увидел, как под сверхнадежным в идеологическом плане прикрытием научного коммунизма можно наладить преподавание современной социологии и в значительной степени деидеологизированные социологические исследования».


Исходя из логики историко-биографического анализа, укажу еще на один момент, требующий  внимания при стремлении к пониманию природы творчества Аитова. С трудом верится, что четверо указанных социологов-фронтовиков  случайно оказываются литераторами. Так и хочется по аналогии с «лейтенантской прозой» (Юрий Бондарев, Василь Быков, Виктор Некрасов и др.) говорить о «лейтенантской социологической прозе». «Окопная правда» войны переросла, трансформировалась у них в бескомпромиссные социологические тексты.
Аитов учился на филологическом факультете, а потом находился на журналистской работе. Академия общественных наук при ЦК КПСС дала ему философское образование и ориентацию на научное познание жизни общества. Могу предположить, что она же дала ему смелость в постановке и обсуждении острейших общественных проблем. Как не вспомнить обращение известного правоведа Джангира Аббасовича Керимова к молчащим участникам одного из совещаний в АОН при ЦК КПСС: «Если мы здесь не будем обсуждать эти проблемы, то где тогда их обсуждать?».


Было бы интересно вернуться к направленному рассмотрению журналистских материалов и публицистики Аитова. Его известная статья «История с историей социологии» (1970) – пример настоящей научной публицистики.
И особое место в творчестве Аитова занимает его книга «Чубайсология», опубликованная Зухрой Назаровой после смерти мужа. Обстоятельный анализ книги несколько лет назад был сделан Равилем Насибуллиным в статье «Чубайсология не только о Чубайсе» (2021).   
З.И. Фаинбург присутствует в нашей культуре не только как социолог, экономист, но и как серьезный фантастовед, аналитик творчества братьев Стругацких. В его сложной, долго неприкаянной послевоенной жизни ему от многого пришлось отказаться, в том числе – от попыток работы в литературе.


«Окопная правда» В.Н. Шубкина проявилась в его пионерных лонгитюдах школьников и выпускников. Он первым показал замалчивавшееся пропагандой жесточайшее неравенство стартовых возможностей сельских и городских детей, а также глубокий кризис престижа рабочих профессий. И в тех публикациях был особый язык, отвечающий «мягкой социологии». А потом – сочетание литературного языка и социальной статистики. Он понимал, что в «социологии» цензура не пропустит то, что он хотел сказать. Думаю в запасе Владимира Николаевича было много военных историй, работать над которыми у него не было времени. Но одну из них со слов Шубкина записал и опубликовал в один из Дней Победы его друг – Владимир Ядов. О стремлении Шубкина соединить социологию и литературу вспоминал в нашей беседе профессор Д.Л. Константиновский. Именно Шубкин, ввел в социологию молодого инженера, журналиста и писателя Давида Константиновского, многие годы продолжающего исследовательское направление Шубкина.
О социологических и литературных работах А. А. Зиновьева написано очень много, критики считают, что его «Зияющие высоты» - социологический роман, в котором автор вызвал «огонь на себя». Зиновьев был лишен званий и наград и выслан из страны.


Короткое воспоминание М.В. Борщевского вводит в историю нашей социологии случай противостояния  Н.А. Аитова и М.Н. Руткевича. И здесь напрашивается параллель – столкновение В.Н. Шубкина и Руткевича. В обоих случаях мы видим драму противостояния двух разных правд внутри одного фронтового поколения. Аитов и Шубкин на стороне «интересов человека», Руткевич – на стороне «интересов государства».


Первоначальное видение наследия Наримана Аитова отражено в названии моей статьи 2018 года «Нариман Аитов. Основатель социологии в Башкортостане». Безусловно, в этих словах – признание высокой значимости его научных и организационных достижений, а также его роли в подготовке социологических кадров Республики. Однако проведенный историко-социологический анализ позволяет утверждать, что фигура профессора Наримана Абдрахмановича Аитова несоизмеримо богаче и глубже, и пришло время рассматривать его не только как основателя региональной социологической школы, но в значительно более широком историко-научном контексте.


Прежде всего об Аитове можно говорить как о теоретике-провидце. Сегодня видно, что концепция «неустойчивого статуса личности» 1960-х годов — это не просто описание жизни уфимских рабочих, а полноценное, опередившее свое время предвосхищение мировой теории прекариата. Здесь было бы очень интересно мнение его друга, профессора Жана Терентьевича Тощенко, автора фундаментальной работы «Прекариат: от протокласса к новому классу».
Отмечу также непроходящее значение его идей о расселенческих отношениях,  они – фундамент современной урбанистики и ключ к понимания пространственного неравенства.


Изучение творчества Аитова позволило подойти к обнаружению интересного историко-социологического и социокультурного феномена - «лейтенантской социологии». Получается, что Аитов, Файнбург, Шубкин, Зиновьев принесли с фронта уникальное бесстрашие и «окопную правду», заставившую их изучать реальное общество, а не идеологические догмы. Нельзя не вспомнить, что Зиновьев и Файнбург до войны учились в известном ИФЛИ – Институте философии, литературы и истории.
Беседы с В.А. Ядовым и В.Э. Шляпентохом однозначно указывают на влияние Шубкина на их творчество. Можно говорить о тесном взаимовлиянии Б.А. Грушина, М.К. Мамардашвили, Г.П. Щедровицкого и самого старшего из них, фронтовика А.А. Зиновьева. Они образовывали «Московский методологический кружок», и каждый из них внёс значительный вклад в науку, философскую культуру и нравственный климат советского общества.
Л.Н. Коган не участвовал в войне, и его острые и бесконечно смешные устные рассказы нельзя отнести к «лейтенантской прозе». Вместе с тем, думается, что дружба Когана с Аитовым и Файбургом безусловно отражалась в его исследовательской и литературной практике.


И в целом, допускаю, что предложенный подход к анализу биографии и наследия профессора Н.А. Аитова не только позволил по-новому увидеть сделанное им. Предложенная методология может найти применение при исследовании творчества большой группы российских социологов, родившихся в конце 1920-х. Вскоре мы будем отмечать их столетние юбилеи.

Литература
Аитов Н. А. История с историей социологии // Социологические исследования. 1970. № 3. С. 139–142.
Гуревич Л.Я. Социолог из племени первопроходцев. К 100-летию Наримана Абдрахмановича Аитова // Sociology.kz, №1, 2026, с.272-274.
Насибуллин Р.Т., Докторов Б.З. Социология в биографическом измерении / М.: Университетская книга, 2017.
Ядов В. Как командирорудия сержант Шубкин, ныне главный научный сотрудник Института социологии, встретил немецкого солдата и ударил его по физиономии. Троицкий вариант. № 53. 11 мая 2010.