Смена эпох течение жизни

     Сегодня, каждый раз, проходя или проезжая мимо бывших зданий мореходки на бульваре Кронвальда, меня охватывает странная, сложная смесь чувств. Горькая ностальгия, светлая грусть… и тихое, пусть и неохотное, признание. Да, именно бывших. Потому что теперь Mореходное училище и Морская Академия переехали в Болдераю. Логично — на окраине города, но зато ближе к морю, к своим причалам. Их новая жизнь началась там, где и должна быть — у самой воды.
     А здесь, в старых стенах, кипит другая жизнь. Та, что, возможно, и была им предначертана изначально. В зданиях 8 и 10, отреставрированных и сияющих свежей штукатуркой, теперь расположилась музыкальная школа. Представьте только: теперь звуки скрипки и фортепиано вместо команд на плацу. Это красиво. Это изящно. И я рад за этих детей, чьи мечты рождаются теперь под этими сводами. Вместо старых, скрипящих железных ворот, что когда-то наглухо отсекали нас от прежней жизни, теперь — элегантный, поднимающийся шлагбаум. Новая эпоха. Новое дыхание.
                Но на фоне всей этой обновленной красоты, словно памятник уходящей эпохе, стоит он — бывший Учебный Корпус. Он стоит, обнесенный строительными лесами и затянутый уродливой зеленой сеткой, будто в больничной повязке, чтобы куски его осыпающегося фасада не рухнули на головы прохожих. Для него применения пока не нашли. И он медленно, неумолимо разрушается. Каждый осыпающийся кирпич — это стираемая страница. Страница нашей с ним общей биографии. А прошлое у него было богатым и, как это ни парадоксально, вечно молодым. Он всегда был домом для юности. Сначала — женская гимназия, где, наверное, девичьи головы были заняты не формулами, а романами. Потом — разные школы: от общеобразовательных до коммерческих, пока, наконец, в 1944 году его не определили по-настоящему — он стал Рижским мореходным училищем. И вот тогда в его стенах поселился наш гул, наши голоса, наши надежды и наша суровая романтика, и он был нашим.
         К 1988 году в нашей мореходке были большие перемены — отменили «военную кафедру». Вместо положенных ранее пяти лет нам предстояло отучиться четыре. Казалось бы, живи и радуйся — целый год жизни сэкономлен. Но не тут-то было. Отмена кафедры не отменяла статуса нашего училища как «закрытого типа». Внутренний устав, этот железный каркас нашей повседневности, не дрогнул ни на йоту. Исчезли лишь год обучения военно-морским премудростям и лейтенантские погоны в придачу. Всё остальное — тот же суровый распорядок, те же казармы, та же дисциплина. С чем это было связано, я до конца не понимал. Возможно, виной тому был ремонт в корпусах на бульваре Кронвальда, где жили курсанты. Из-за него в 1988 году поступить в училище могли только парни с рижской или районной пропиской, что намекало на возможный перевод всех на «домашний режим», как в обычном техникуме.
           Это породило забавный феномен. Пацаны со всей Латвии — из Даугавпилса, Резекне, Вентспилса, Елгавы — в массовом порядке прописывались у рижских родственников, лишь бы пройти заветный порог. Так что наш курс, по сути, был сборной солянкой из «местных». Но никому и в голову не приходило делать нам поблажки. Легендарный двухмесячный «карантин» мы прошли по полной программе, с его скрипом ворот, робой с выжженными номерами и тоской по дому.
           Жили мы скученно, по-корабельному. В большом кубрике разместились девяносто человек — будущие «механики» и загадочные «автоматчики». В соседнем, поменьше, ютились шестьдесят «судоводителей». Со штурманами и механиками всё было ясно. А вот кто такие «автоматчики»?
            Это была дань научно-техническому прогрессу. Нас готовили как специалистов по «автоматическим системам контроля и управления механизмами». Да-да, к 1988 году сложная автоматика уже вовсю стучала клавишами в машинных отделениях новых судов. Но неповоротливая бюрократическая машина и священный принцип «рационального использования ресурсов» не могли переварить эту новинку. Кто ты такой? Не электрик, не механик… А держать в экипаже лишнюю «автоматную» единицу судовладельцы считали непозволительной роскошью.
              И вот парадокс: нас, передовых специалистов будущего, на выходе ждал тупик. Бедолагам-«автоматчикам» приходилось потом целый год доучиваться на заочном отделении, чтобы получить диплом рядового механика. Позже систему починили, просто слив два направления в одно. «Автоматчикам» добавили часов по механике, «механикам» — лекций по автоматике. Так и выпускали нас под одну гребенку. Но наш-то курс застал самый пик этой неразберихи — время, когда будущее уже наступило, а прошлое ещё не собиралось уступать.
                Где-то в середине ноября в нашем большом кубрике случилось знамение — обвалилась часть потолка. Не критично, но красноречиво. Стены буквально кричали о том, что старый порядок вещей трещит по швам. В ответ    начальник училища издал исторический приказ: постепенно перевести курсантский состав на «домашний режим» до Нового года.
               Отбор счастливчиков, получивших право ночевать дома, проходил по суровому, но справедливому принципу: успеваемость и отсутствие «залётов» по дисциплине. Но даже для тех, кто уходил на «домрежим», железный устав училища оставался нерушим. Его костяк составляли мы, курсанты, и эту повинность никто не отменял.
Вся жизнь училища держалась на четкой системе нарядов, настоящей курсантской вахтенной службе.
         Суточный наряд был его становым хребтом:
• Дежурный по училищу — кто-либо из офицеров или преподавателей, земной бог.
• Помощник дежурного по училищу — старшекурсник, его правая рука и грозная тень.
• Посыльный/дневальный — курсант первого курса, низшее звено в этой пищевой цепочке, вечный бегун.
Наряд по камбузу: Дежурный (старшекурсник) и три дневальных (первокурсники), обречённые на войну с кастрюлями и картофельными очистками.
Наряд по УК (Учебному корпусу): Дежурный и два дневальных, сторожившие тишину и порядок в святая святых — аудиториях.
Отдельной статьёй стоял дневной наряд по АХЧ (административно-хозяйственной части). Это был наш «БАМ». Сюда назначали «залётчиков», отрабатывавших провинности вне очереди. Под началом начальника АХЧ мы, в количестве от двух и более человек, вкалывали на стройке в соседних корпусах, где шёл вечный ремонт. Получить «наряд на БАМ» — это был приговор.
        Пока в казармах ещё оставался народ, действовал и дежурный по роте с тремя дневальными. Они несли вахту «четыре через восемь» на входе в роту, у той самой знаменитой «тумбочки», подчиняясь только своим же старшим товарищам.
         А ещё первый курс был главной рабочей силой училища. Мы драили полы, мыли лестницы и отвечали за чистоту огромной территории: бульвар Кронвальда, 6, 8, 10, включая трамвайную остановку и прилегающий кусок улицы Кирова.
          Смена наряда происходила ежедневно в 17:00 — священный ритуал. Новый дежурный по училищу с пристрастием осматривал внешний вид заступающих. И здесь всё зависело от его настроения, а чаще — от рвения его помощника-старшекурсника. За торчащий чуб, чуть заметную помятую складку на гюйсе или недостающий блеск бляхи ремня можно было запросто «залететь» ещё на пару нарядов. Нас, «карасей» (как с насмешкой и снисхождением звали первокурсников), старшие учили уму-разуму: бляха должна сверкать, «краб» (кокарда) на фуражке — как новенький пятак, а сама фуражка — быть круглой, как аэродром, а не висеть, как потрёпанное седло.
            Это была не просто муштра. Это был наш первый, жёсткий урок ответственности, субординации и того, что значит быть частью системы, где от твоего личного старания зависит общий порядок.
        «Домрежим» был для нас той самой священной Граалью, ради которой стоило терпеть все тяготы казарменного бытия. Попасть на него считалось огромной удачей – первыми удостаивались этой чести отличники учёбы и те, кого не уличали в нарушениях. Остальных же переводили на «вольные хлеба» еженедельно, по результатам успеваемости и при условии, что не «залетел» в наряд на выходные. Вахты неслись ежедневно, и кому-то же приходилось стоять их в субботу, воскресенье и даже в каникулы. Для нас это было чем-то вроде дисциплинарного наказания.
          Но и тем, кто переходил на «домрежим», доставалась свовая порция испытаний. Каждый день в 16:00, перед долгожданным выходом в город, мы должны были пройти экзекуцию – проверку у помдежа на предмет соблюдения формы одежды. Старшина мог придраться к чему угодно и запросто отправить тебя гладить брюки. Если таких «несчастливцев» находилось несколько, то у единственного на всю роту утюга выстраивалась очередь.
           А если построение на увольнение проходило во дворе училища, между зданиями, нас поджидала еще одна опасность. Старшекурсники-«шутники» иногда выливали на строй «карасей» из окон ведро воды. Кого-то это веселило, но те, на кого попадала вода, радовались не сильно – их увольнение в город откладывалось.
            Однажды помдеж придрался к одному курсанту, назвав его «лохматым». В таком виде, мол, в город отпускать нельзя. Парня отправили в роту стричься, а остальных оставили ждать и заодно подумать, не пора ли и им подстричься. Того курсанта в роте попытались «по-быстрому подравнять» – не получилось. Другой попробовал, потом третий... В итоге пришлось стричь его «под ноль». Его возвращение в строй вызвало невероятный хохот. Но помдеж, улыбаясь, изрёк: «Молодец! Сразу видно – ответственный курсант! Становись в строй». Парень со слезами на глазах и под всеобщее хихиканье занял своё место. Помдеж, проходя вдоль строя, уже строгим голосом бросил: «Всем брать с него пример! Утром проверю всех!». Смешки тут же прекратились. Едва мы вышли за ворота училища, все принялись подбадривать «пострадавшего», и мы дружной толпой отправились в ближайшую парикмахерскую в центре...
               Когда сейчас читаешь статьи психологов о «подростковой депрессии», я невольно вспоминаю эту и другие истории из нашей «школы мужества». Как мы помогали друг другу на «самоподготовке» делать домашние задания, чтобы не «залететь» в наряд на выходные и всей гурьбой поехать в субботу в центр, на дискотеку... Нас учили ценить «свободу». И сейчас я часто думаю: а что сегодня подразумевают шестнадцатилетние пацаны под словом «свобода», когда у них, кажется, есть всё?
                Каждое утро мы должны были приезжать в училище до 08:00. С 08:00 до 08:30 по распорядку шла уборка помещений и территории вокруг училища. За опоздания полагались наряды вне очереди, и тут уж количество «галочек» на рукаве не имело никакого значения. Часто сам Заместитель Начальника училища организационно-строевого отдела (Начальник ОРСО), прозванный нами «Пиночетом», лично раздавал опаздавшим «наряды вне очереди». Он не мелочился, и «отхватить» у него пяток нарядов за раз – было делом обычным. Можно было и выговор схлопотать, если «залёт» был серьёзным, и «строгий выговор» – если очень серьёзным, например, за «самоволку» – оставление расположения училища без разрешения. Да, были и такие случаи. Редко, конечно, но за те полгода казармы кое-кто успел отличиться.
             Выговора давали и за плохую успеваемость, и за хранение «неразрешённых предметов» – фотоаппаратов, радио и, конечно, магнитофонов. Ну а как без музыки? В одно из воскресений, в «родительский день», старые друзья из района втихаря принесли «видавший виды» кассетник «Электроника». Неубиваемый был аппарат: он и падал регулярно, и его заливали чем попало – и кофе, и сладким чаем, и пивом, а ему всё было нипочём. Просохнет – и снова играет. Магнитофон принесли, а вот сетевой шнур забыли. Мы все собрались в дальнем углу и грустно смотрели на него, как вдруг кому-то пришла в голову гениальная мысль: отрезать провод от утюга.
               И по вечерам мы слушали «Кино», «Наутилус», «ДДТ». И оттого, что музыка звучала сквозь все запреты, она казалась нам в тысячу раз ценнее, а песни Цоя заходили прямо в сердце. И мы, шестнадцатилетние пацаны, коротко стриженные, в робах с порядковыми номерами на карманах, выведенными хлоркой, хором подпевали Виктору: «Группа крови, на рукаве – твой порядковый номер... Пожелай мне удачи!». 
            Где-то через месяц магнитофон нашли и забрали, влепив выговор за нарушение устава. Аппарат вернули родителям. Получить выговор было просто, а вот снять его – невероятно сложно. Наличие выговоров автоматически ставило крест на получении «визы», необходимой для выезда за границу. Визирование проходило на втором курсе, ведь после него, по учебному плану, нас ждала первая плавпрактика на учебном судне «Профессор Рыбалтовский» с заходами в европейские порты Северного и Средиземного морей. Эта перспектива была для нас тем самым светом в конце тоннеля, ради которого стоило терпеть, учиться и быть примерным. Ради той, самой большой, свободы.