Вне Системы. Код кочевника - Штат Гоа. Индия

    Вы когда-нибудь пробовали уволить человека, который находится в состоянии перманентного слияния с абсолютом? Это юридический ад. Особенно если этот человек — ваш единственный вменяемый тимлид, пускай и бывший, а на календаре июль, когда в Москве плавится даже гранит на набережных, а в кадровом производстве Тамары Ивановны наступает пора полугодовых отчетов.
    Кадры — это ведь не про людей. Это про макулатуру.
    — Антон, мне нужен его автограф, — Тамара Ивановна посмотрела на меня поверх своих прямоугольных очков с такой первобытной тоской, будто я лично украл у нее тридцать лет стажа и пенсионные накопления. — Живой. Синей ручкой. С датой. Без этого аудит из головного офиса сожрет нас вместе со всеми нашими логистическими модулями. Нам нужно закрыть штатную единицу. Понимаешь ты своим программистским умом? Закрыть.
    — Тамара Ивановна, — я вздохнул, чувствуя, как под рубашкой медленно зарождается струйка пота. Кондиционер в отделе кадров работал со звуком умирающего пазика, но холода не давал. — Леха сейчас в Арамболе. У него там, судя по последнему вялому письму в слаке, «внутренний ретрит» и «чистка ментального поля». Он не то что заявление — он собственный паспорт, скорее всего, использовал для розжига ритуального костра. Какой аудит? Отправьте ему DocuSign.
    Тут в разговор вмешался Иван Васильевич. Наш генеральный. Человек-глыба, чей мозг был заточен под управление тремя тысячами фур, курсирующих между Смоленском и Владивостоком, и совершенно не приспособлен к тонкой душевной организации современных айтишников. Он вошел в кабинет без стука, неся перед собой свой солидный, заработанный на логистических схемах девяностых годов живот.
    — Никаких докьюсайнов, — басом отрезал генеральный. — Этот… буддист недоделанный… вчера сорвал созвон с ключевым клиентом. Клиент сидит в Екатеринбурге, у него контейнеры на границе стоят, система трекинга лежит, а Леха выходит в зум в одной набедренной повязке, с обмазанным пеплом лбом, и говорит, что «задержка — это лишь иллюзия нашего восприятия линейного времени». Екатеринбург иллюзию не оценил. Екатеринбург обещал выставить нам неустойку с шестью нулями.
    Иван Васильевич замолчал, тяжело дыша.
    — В общем, так, Антон, — он ткнул в меня толстым указательным пальцем. — Твой португальский финт с Пашей мне понравился. Вика до сих пор ходит шелковая. Поэтому ты летишь в Индию. Находишь этого космического путешественника. Берешь у него бумагу. Если надо — держишь его за руку, пока он пишет «прошу уволить меня по собственному». Билеты в кармане. Вылет сегодня ночью.
    — Но у меня отпуск был два месяца назад! — попытался пискнуть я. — Я еще от лиссабонской кальсады не отошел!
    — Вот и отлично, — отрезал шеф, уже разворачиваясь к выходу. — Закрепишь материал. Там тоже океан. И коровы. Тебе понравится.

    Так, спустя четырнадцать часов ада в эконом-классе с пересадкой в Шардже, где индусы везли в ручной клади огромные плазменные телевизоры, завернутые в пупырчатую пленку, я оказался в аэропорту Даболим.
    Индия встретила меня ударом в лицо. Воздух здесь был похож на горячий, жирный суп, в котором одновременно варили карри, старые покрышки, благовония и чьи-то несбывшиеся надежды на пятизвездочный комфорт. Влажность была такой, что мои джинсы стали влажными еще до того, как я дошел до стойки заказа такси.
    Кажется, я попал. Причем капитально.
    Такси везло меня на север штата, в ту самую мифическую деревню Арамболь, о которой в московских коворкингах принято говорить с придыханием и приглушенным голосом, как о потерянном рае.
    Рай на поверку оказался довольно грязным.
    Машина — старенькая «Махиндра», внутри которой пахло кокосовым маслом и освежителем с ароматом жасмина, способным убить средних размеров грызуна, — неслась по узкой асфальтовой ленте со скоростью раненого гепарда. Водитель, худощавый парень в шлепках, непрерывно сигналил. Всем. Встречным грузовикам, собакам, спящим посреди дороги коровам, деревьям и, кажется, самому господу Богу. Гудок в Индии — это не знак агрессии. Это способ заявить о своем существовании в пространстве. «Я еду, следовательно, я существую».
    За окном мелькали пальмы, покосившиеся бетонные лачуги, раскрашенные в ядовито-розовые и зеленые цвета, и бесконечные вывески на русском языке.
    «Аптека. Настоящий аспирин». «Борщ и пельмени у дяди Вани». «Духовное очищение. Недорого».
    Я смотрел на это и чувствовал, как мой мозг, привыкший к четкой логике алгоритмов и строгому синтаксису, начинает медленно плавиться, превращаясь в ту самую жижу, которой были залиты обочины после недавнего муссона. Культурный шок не просто наступил. Он навалился всем своим многоруким весом.
    — Арамболь, сэр, — водитель затормозил у песчаного пустыря, где стояло несколько десятков скутеров. — Конец маршрута. Дальше пешком. Машина не пройдет.
    Я вылез из салона. Рюкзак сразу показался стопудовым.
    Вокруг меня текло странное, ни на что не похожее человеческое месиво. Это была не Индия. И это была не Россия. Это была какая-то третья реальность, рожденная в бредовом сне антрополога-расстриги.
    Повсюду ходили люди. Их лица были мне смутно знакомы — такие же я видел на Патриарших или в районе Флакона, но здесь они претерпели глубокую мутацию. Мужчины в широких штанах-алладинах, с дредами, в которых, кажется, можно было обнаружить потерянную цивилизацию майя. Женщины в полупрозрачных сари, с третьим глазом, нарисованным губной помадой посреди лба, и выражением абсолютного, незамутненного превосходства на лицах.
    Они не шли. Они перемещались в пространстве, словно совершали ритуальный танец.
    Я зашел в ближайшее кафе, которое называлось «Karma & Chai». На веранде под соломенной крышей сидело человека четыре. У всех перед глазами были макбуки. Классика. Даже на краю земли, среди священных коров и навозных куч, русский айтишник не может расстаться с интеловским процессором.
    — Привет, — сказал я парню за ближайшим столиком. На нем была майка с надписью «I do code, what’s your superpower?», покрытая подозрительными желтыми пятнами. — Слышь, земляк. Ты Леху тимлида тут не видел? Из логистической конторы. Такой… высокий, худой, обычно в слаке пишет, что он «в потоке».
    Парень медленно, словно через силу, оторвал взгляд от экрана, где крутился интерфейс фигмы. В его глазах было столько экзистенциальной усталости, сколько не встретишь даже у ведущего инженера Чернобыльской АЭС в апреле восемьдесят шестого.
    — Леху? — переспросил он. Голос у него был тихий, надтреснутый. — Который «Леха-Ом»? Или «Леха-Микросервис»? Тут их трое.
    Я завис.
    — Тот, который из Москвы. У него еще татуировка на плече в виде блокчейн-цепочки, но он говорит, что это символ бесконечного перерождения данных.
    — А-а, — парень вяло махнул рукой в сторону пляжа. — Этот. Он на Клифф-сайде живет. В гестхаусе у Суреша. Только ты к нему сейчас не ходи. У них там сейчас разборки. Внутренний комьюнити-менеджмент.
    — В смысле? — не понял я.
    — Ну, они вчера не поделили зону влияния на Сансете. Наши ребята из крипто-коммуны поссорились с ребятами из школы осознанного дыхания. Из-за места под торговлю фенечками. Там сейчас шериф местный разбирается. Точнее, не шериф, а баба Галя, которая тут всем заправляет. Ладно, чувак, отвали, у меня созвон через три минуты, а вайфай тут… — он посмотрел на роутер, примотанный синей изолентой к бамбуковой стойке, — ...вайфай тут работает на чистом намерении.
    Я повернулся и пошел по тропинке, ведущей к океану.
    Песок был горячим, серым и смешанным с сухими листьями. Океан шумел где-то впереди — огромный, мутный, серо-зеленый из-за сезона дождей. Он совершенно не был похож на открытку из туристического буклета. Он выглядел как огромная стиральная машина, в которой забыли выключить режим отжима.

    Гестхаус Суреша оказался двухэтажной бетонной коробкой, покрашенной в цвет детской неожиданности. На крыльце сидела крупная женщина в ситцевом халате, которая выглядела так, будто ее только что телепортировали сюда со швейной фабрики города Иваново вместе со стулом и пачкой сигарет «Ява». Это, видимо, и была та самая баба Галя.
    — Тебе кого, милок? — крикнула она мне, когда я еще только подходил к калитке. Голос у нее был такой, что вороны на ближайшей пальме испуганно закаркали и взлетели.
    — Мне Леху, — сказал я, останавливаясь у нижней ступеньки. — Который программист.
    — Все они тут программисты, — сплюнула она под ноги, прямо в куст цветущей бугенвиллеи. — Наедут, снимут комнаты, а потом у них «ретроспектива». Вчера вон весь вечер орали за домом. Один кричит: «У меня код не компилируется!», а второй ему: «Это потому что у тебя карма грязная, ты в прошлой жизни тестировщиком был!». Тьфу, прости господи. Сумасшедший дом.
    — Так он тут? — с надеждой спросил я.
    — На втором этаже сидит. Номер четыре. Иди, забери его ради бога обратно в свою Москву. Он мне всю посуду закоптил своими палочками вонючими.
    Я поднялся по узкой, крутой лестнице. Запах благовоний здесь стал настолько густым, что его можно было нарезать ножом и продавать как сувениры. Дверь в четвертый номер была приоткрыта.
    Я заглянул внутрь.
    Леха сидел на полу. Естественно, в позе лотоса. На нем были только свободные белые штаны, которые выглядели так, словно их не стирали со времен колониального владычества Британии. На лбу действительно красовалась жирная полоса серого пепла. Глаза были полузакрыты, а из портативной колонки, стоявшей на подоконнике, доносилось монотонное «О-о-о-о-м-м-м-м».
    — Леха, — позвал я.
    Никакой реакции. Он даже веком не повел. Только правая ноздря слегка дернулась.
    — Леха, твою мать, — я зашел в комнату и бросил свой рюкзак на кровать. Кровать отозвалась сухим треском пружин. — Кончай ломать комедию. Иван Васильевич в ярости. Тамара Ивановна пьет корвалол литрами. У меня в кармане билет на обратный рейс и бланк заявления. Подписывай, и я поехал.
    Леха медленно, с такой скоростью, будто его суставы были смазаны густым машинным маслом, открыл глаза. В них не было безумия. Там была глубокая, бесконечная, я бы даже сказал, профессиональная лень. Обычная лень старшего разработчика, которую он технично замаскировал под восточную философию.
    — Антон, — произнес он, и его голос прозвучал на удивление чисто, без всякого арамбольского придыхания. — Зачем ты привез сюда это ментальное беспокойство? Зачем ты вибрируешь на частоте страха?
    — Я вибрирую на частоте дедлайна, Леха, — я сел на единственный стул в комнате, предварительно смахнув с него кучку какого-то сушеного базилика. — Екатеринбургский клиент хочет снять с нас шкуру. И сделать из нее чехлы для своих фур. Ты почему созвон сорвал?
    Леха расплел ноги. Встал. Он оказался еще худее, чем я помнил. Ребра выпирали так, что на них можно было играть, как на ксилофоне.
    — Антон, ты не понимаешь сути вещей, — он подошел к столу, на котором лежал его макбук, покрытый ровным слоем местной пыли. — Система трекинга не лежит. Она просто… переосмысливает свой путь. Я написал новый алгоритм распределения заявок. Он базируется на принципах случайного выбора Вселенной.
    Я замер.
    — На чем?
    — Ну, смотри, — он открыл крышку ноутбука. Экран моргнул. — Зачем оптимизировать маршрут фуры по навигатору? Это насилие над реальностью. Мой скрипт берет координаты назначения, сопоставляет их с текущим положением звезд над Гоа и выдает водителю рекомендацию: ехать или подождать, пока Луна выйдет из знака Скорпиона. Это снижает уровень стресса у водителей на тридцать процентов!
    Я смотрел на своего тимлида и понимал, что медицина тут бессильна. Это был не просто сдвиг по фазе. Это был полный, окончательный демонтаж логического блока.
    — Леха, — тихо сказал я. — Водители в нашей компании — это суровые мужики из Брянска. Они не знают, кто такой Скорпион. Они знают, что если они не привезут товар вовремя, их лишат премии. А если они начнут ждать Луну на обочине под Тулой, их сначала побьют, а потом уволят. Подпиши бумагу. Пожалуйста.
    Я достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист. Белая бумага, как просила Тамара Ивановна. Из самого лучшего московского канцтовара.
    Леха посмотрел на лист. На его лице отразилась сложная внутренняя борьба. С одной стороны — дзен, океан, свобода и фенечки на Сансете. С другой — суровая реальность кадрового делопроизводства, которая настигла его даже здесь, за пять тысяч километров от МКАДа.
    — А если я не подпишу? — спросил он, прищурившись.
    — Тогда Иван Васильевич прилетит сюда сам, — пообещал я. — Вместе с начальником службы безопасности. И они будут проводить с тобой «сессию осознанного дыхания» прямо в океане. Пока ты не вспомнишь синтаксис языка Java.
    Леха вздрогнул. Наш начальник безопасности, бывший полковник подмосковного ОМОНа, умел проводить сессии так, что люди начинали дышать исключительно по уставу.
    — Ладно, — Леха взял со стола ручку. Обычную, шариковую, с погрызенным колпачком. Слава богу, она была синей, — Давайте вашу бумагу. Все равно эта матрица уже начинает мне надоедать. Тут, понимаешь, вайфай совсем испортился. Вчера три часа пытался обновить репозиторий, так местная обезьяна украла кабель с крыши. Думала, это лиана.
    Он размашисто подписал лист.
    — Все? — спросил он, швыряя мне документ обратно. — Теперь моя карма чиста?
    — Почти, — я аккуратно сложил бумагу и спрятал ее обратно в карман. — Теперь ты официально свободный безработный гражданин. Можешь идти сливаться с космосом. Или чем ты тут обычно занимаешься.

    Вечером я сидел на пляже.
    Арамбольский Сансет — это отдельное шоу, ради которого сюда, собственно, и съезжаются все эти безумцы. Огромный, багровый диск солнца медленно опускался в серую воду океана. Вокруг меня сидели сотни людей. Они били в барабаны, дули в какие-то дудки, танцевали странные, дерганые танцы и провожали светило так, словно видели его в последний раз в жизни.
    Рядом со мной сидел Леха. Уже без пепла на лбу, но все еще в своих ужасных штанах. Он пил из горлышка местное пиво «Кингфишер», которое на вкус напоминало газированную воду с добавлением спирта и лимонной кислоты.
    — Знаешь, Антон, — сказал он, глядя на то, как последний луч солнца исчезает за горизонтом. — А ведь Иван Васильевич прав. Наша логистика — это говно.
    — Почему? — спросил я, лениво отгоняя от себя наглую индийскую собаку, которая пыталась обнюхать мой кроссовок.
    — Потому что нельзя автоматизировать хаос, — он сделал большой глоток. — Мир устроен не по правилам if-else. Он устроен как этот пляж. Кто-то бьет в барабан, кто-то торгует кокосами, кто-то просто лежит в грязи. И все это как-то крутится. Без всяких микросервисов.
    Я посмотрел на него. Потом на беснующуюся толпу хиппи. Потом на океан.
    В кармане завибрировал телефон. Я достал его. Экран светился в наступающих сумерках.
    «Антон, — писала Вика из HR. — Тамара Ивановна сказала, что ты взял подпись. Умница. Тут генеральный подумал… Раз уж ты все равно в Индии, а в Бангалоре на следующей неделе проходит крупная конференция по аутсорсингу… Мы тебе билет на внутренний рейс уже купили. Покрутись там, посмотри, может, найдем дешевых индусов на бэк-офис. Отпуск твой, сам понимаешь, пока замораживается».
    Я медленно выключил экран.
    Посмотрел на Леху. Тот сидел с абсолютно счастливым, идиотическим выражением лица, слушая стук барабанов.
    — Слышь, Лех, — сказал я, протягивая руку к его бутылке пива. — А у вас тут свободные комнаты в гестхаусе еще есть?
    — Для тебя, Антон, — улыбнулся бывший тимлид, — у Вселенной всегда найдется свободный поток. Главное — не вибрируй.
    Я сделал глоток этого ужасного пива. Наверное, мне действительно стоило остаться здесь еще на пару дней. Просто чтобы научиться дышать. Или хотя бы дождаться, пока Луна выйдет из этого чертова знака Скорпиона, потому что лететь в Бангалор к дешевым индусам прямо сейчас у меня не было абсолютно никакого внутреннего ресурса.