Головки пионов

За стеклом, среди тысяч одиноких головок цветов, безжалостно срезанных на съедение праздникам, признаниям, обидам, разочарованиям, стояли они — голые кружочки на длинных ножках.

Вера знала, что её любимые цветы радуют в начале лета и исчезают навсегда потом: в рутине бесконечных «хочу» и «надо», бессмысленных днях с бесполезной работой, посудой, упрёками и сладким утешением в слезах с мороженым.

Небо вспучило рыхлыми пухлыми облаками, как ляжки купчихи с полотна Кустодиева. Потом эти толстые блуждающие подобия ног раздвинулись и разродились холодными нитями небесной рвоты.

Дождь и солнце — такая бессмыслица. Сегодня снова нужно бежать на работу. Денег вечно не хватает, оттого она шагает каждый день пешком, сглатывая обиды и унижения. Вера Ивановна жила без веры и надежды на нормальную жизнь. «Жирная корова с салатом на голове», — думала она, потому что не убрала его в холодильник. Шагает в бесконечную пустоту и одиночество. Её волосы белели седыми, хлипкими обрывками разочарований, всклокоченными в разные стороны.

Времени на себя совсем не оставалось: ногти в грибке, старая кофта в катушках, а ещё эти лысые головки пионов. Вера прижалась морщинистым лбом к окну, и её стошнило.

«Беременность?»

«Отчаяние?»

«Одиночество?»

А ведь она ничего ни плохого, ни хорошего не делала: уборка, еда, ребёнок уже в садике. Головки пионов сжались и понуро склонились к стеклу, прислушиваясь к печалям Веры.

Муж снова напился и вспоминал свою любовницу, у которой всё прекрасно: лицо, душа и тело. «Эти глупые, несчастные пионы», — подумала Вера. Из глаз Веры потекли маленькие, хлипкие, жалкие слёзы. Она и забыла, как плакать, потому было ужасно больно пробираться слезам из каменных складок век. Слёзы — протоки для красавиц, а коровы должны мычать молча.

Один лепесток отодвинулся и посмотрел на Веру. Слова мужа ранили её. Нож вонзался в сердце каждый раз, разрезал на кусочки его для жаркого и медленно готовил до состояния медиум. Ещё чуть-чуть — и мотор машины под названием «Вера» остановится, и рухнет всё глупое семейное нагромождение.

«Ячейка общества!» — усмехнулась она. Да кому она нужна, если беспросветное небо не даёт тепла. Дождь усилился, облепив чудовищные формы чудовищной женщины; груди давно обвисли, как и щёки, которые тянулись поприветствовать своих свисающих подруг. Никто бы и не заметил, что она плачет. В такой ливень только дурак стоит, приткнувшись лбом к холодному стеклу витрины.

А всё же она обожала пионы, когда те распускали свои туманно;розовые лепестки на свободу, а зловещие тени счастья тянулись к душе безысходности, вылизывая раненую душу бабы; её чёрные дни крошились и умирали. Руки затряслись, снова стошнило.

«Беременность?»

«Обида?»

«Расстройство желудка?» Может, салат действительно успел испортиться, и место ему на голове «безрогой скотины». К тому же Вера считала себя страшной и жирной. Снова захотелось мороженого и пионов.

Грязный, замызганный кошелёк, как её жизнь, совсем разорвался. Внутри, разинув беззубый рот, хранитель скудных накоплений спрятал тысячную бумажку на чёрный день. Вот он и настал, зацепился и растянулся навсегда. Она сжала денежку в руке так крепко, что обгрызенные ногти впились в мякоть мозолистых, красноватых рук. Дождь смывал все слёзы и обиды. Хорошо, что дочка уже в садике. Сегодня вечером у них будет встряска и мордобой, впрочем, как всегда.

Мокрая, растрёпанная купюра легла на прилавок. Три пиона с лысыми, ужасными головками перекочевали в руки истерзанной жизнью и тошнотворной тётки. Только Вера знала, что рано или поздно цветы распустятся и закроют своими лепестками всю эту мерзость жизни. Она шла, сама не зная куда, в обнимку с дождём, который страстно облизывал её спрятанное в жире тело, укрытую за невзгодами красоту, и только малюсенькая душа, её душа, светилась одиночеством.

— Бабушка, давай подвезу, — крикнул какой;то мальчишка на крутой машине.

«А ведь мне только сорок».

И она засмеялась, как глупая, дикая птица, выбрасывая чудные звуки в этот мир. Пионы могут всё, даже изменить абсурдность существования. Нога подвернулась, Вера упала, придавив пионы своим телом.

Зелёные головки всхлипнули и раскрылись в предсмертной агонии, а она всё смеялась и смеялась, ведь грязь не мешала её чёрной безысходности…