Рецепт Яблочного пирога Сквозь время и пространств

Пролог


Время не течет рекой. Оно кружится вихрем, рождая в своих водоворотах причудливые узоры из случайностей и закономерностей. И в самом сердце этого вечного танца покоится Великая Книга Бытия, чьи страницы — это целые эпохи, а строки — это сплетенные в причудливый орнамент судьбы отдельных душ и целых народов. Её кожаный переплет, прошитый золотыми нитями причинности, давно потрескался под тяжестью столетий. В щели просачивается ветер из иных реальностей, занося тонны чужеродного песка, который искажает повествование, вписывая между строк несуществующие слова и стирая ключевые фразы.

И порой страницы по капризу времени слипаются, и тогда рыцарь в доспехах, застывший в ожидании битвы при Азенкуре, с изумлением слышит в свисте ветра эхо будущего рева реактивных моторов. Порой они рвутся под натиском невыносимых для текста событий, и великое открытие, так и не рожденное в устах забытого гения, бесследно уплывает в бездонные воды небытия, оставляя после себя лишь призрачную дымку утраченного потенциала.

Эта Книга — не высеченная в граните история. Она — бесконечный, испещренный пометками черновик, который кто-то вечно пишет и переписывает. И на её белоснежных полях, между абзацами о падении империй и рождении новых идей, уже тысячелетия идет незримая, но ожесточенная война за право владеть пером. Одни, педантичные «хранители канона», пытаются аккуратно стереть ластиком досадные ошибки, вернув повествование в русло предопределенности. Другие, «цензоры», яростно вырывают целые листы с неугодными им главами, обрекая целые народы на забвение. Третьи, отчаянные «вандалы» или, может быть, «художники», рисуют на полях усмехающихся котов, пиратские корабли и схемы летательных аппаратов, нарушая все мыслимые правила композиции.

И сейчас, в самой гуще этого многоголосого хаоса, в момент наивысшего напряжения, родился новый, дерзкий замысел. Еще один безумец, чье перо дрожит в руке не от чернил, а от сладкого крошева яблочного пирога, вознамерился не исправлять отдельные опечатки, а переписать всё — от оглавления до эпилога. Он еще не знает, что его первая, робкая буква уже готова лечь на бумагу, положив начало новой, немыслимой главе. Он не знает, что его ждут шахматы с гениями в пыльных кабинетах, боулинг с завоевателями на ковре из звездной пыли и горькие, очищающие слезы Чингисхана.

Но ткань мироздания уже откликнулась на его неосознанное намерение. Ветер перемен, пахнущий озоном и корицей, уже зашелестел испуганными страницами, направляясь к его эпохе. Тишина, воцарившаяся перед бурей, обманчива. Она звенящая, густая и сладкая. Она пахнет корицей.

И пришло самое время готовить новый пирог.


Глава 1. Нежеланный гость.


Дождь стучал по крыше лаборатории Калифорнийского университета с таким упорством, будто намеревался смыть раз и навсегда все эти дурацкие чертежи, паяльники и катушки индуктивности. Эрнест Лоуренс, будущий отец циклотрона и нобелевский лауреат, а на тот момент просто уставший до смерти мужчина с трясущимися от кофеина руками, пытался сосредоточиться на расчетах. Цифры плясали перед глазами. Ещё чуть-чуть, ещё одна формула — и он поймает эту чертову частицу за хвост. Она была так близка, эта истина, но стоило протянуть к ней руку, как она отступала, словно мираж в знойной пустыне. Им двигало смутное, но могучее предчувствие прорыва. Оно одно питало его силы, заставляя забывать о бессонных ночах и вновь браться за карандаш. Усталость сковывала тело, но воля горела ярче люминесцентных ламп. Ученый еще не знал, что его пальцы сжимают не просто расчеты, а тончайшую нить, способную перешить саму ткань времени.

Внезапно за спиной раздался щелчок, похожий на звук раскалывающегося сухого сучка, и воздух в углу лаборатории, заваленном испорченными катодами, задрожал, поплыл. Эрнест резко обернулся, смахнув со стола стопку бумаг.

Перед ним стоял парень. Лет двадцати пяти, не больше. Его русые волосы были всклокочены так, будто он только что вышел из урагана — торчащие в разные стороны пряди создавали впечатление ореола вокруг головы. Казалось, сама прическа жила своей жизнью, независимой от владельца.

В его облике было что-то от молодого сокола — резкие черты лица, слегка раскосый разрез глаз цвета весенней грозы, и эта вечная небрежность, которая странным образом сочеталась с идеально чистой тканью его одежды. На левой брови виднелся короткий шрам, белой ниточкой рассекавший волоски. Одетый в ветровку странного покроя без единой капли дождя и джинсы, выглядевшие слишком новыми и чуждыми для этих мест, он все равно производил впечатление человека, только что вернувшегося из долгой дороги. Его поза была особенной — он стоял чуть боком, будто готовый в любой момент увернуться или отпрыгнуть, а стопы в странных кроссовках без шнуровки располагались так, словно он привык сохранять равновесие на неустойчивых поверхностях. В руках он держал простую коробку, от которой исходил сладкий, согревающий душу запах свежей выпечки с корицей. Когда он протянул коробку, на его запястье мелькнула татуировка — стилизованная птица, словно сложенная из математических символов и древних рун одновременно.

— Простите за вторжение, профессор Лоуренс, — сказал парень. Голос его был спокойным, без тени смущения. — Меня зовут Ким. Как бы странно это ни звучало, но я путешественник. Во времени.

Лоуренс медленно выпрямился. Глаза его сузились. Он осмотрел Кима с ног до головы — ни следов алкоголя, ни явных признаков безумия. Перед ним стоял либо гениальный мистификатор, либо сумасшедший. Третьего, как считал Эрнест, не дано. Законы физики, в конце концов, ещё никто не отменял.

— Путешественник во времени, — безразличным тоном повторил Лоуренс, поднимая с пола свои чертежи. — И, я полагаю, вы прибыли сюда на машине, собранной из моих будущих циклотронов?

Ким улыбнулся. Улыбка у него была какая-то… застенчивая.

— Нет. Никаких машин. Всё гораздо проще и сложнее одновременно. В основе лежит… э-э-э… хотя это сейчас не важно… — Он сделал шаг вперед и поставил коробку на единственный свободный угол стола, уставленного деталями. — Я принес булочки с корицей. Ваши любимые, — сказал парень и вернулся оттуда, на место откуда неожиданно ворвался в жизнь ученого.

Эрнест Лоуренс смотрел на коробку, потом на Кима, потом снова на коробку. В голове пронеслись все возможные версии: шпион, сумасшедший, розыгрыш коллег… Но что-то в абсолютной уверенности этого парня заставляло отбросить самые простые объяснения.

— Ладно, — тяжело вздохнул Лоуренс. — Допустим, я вас не вышвырнул и не вызвал охрану. Зачем вы здесь? Ваша цель?

— Цели? — переспросил Ким, и его взгляд на секунду стал отрешенным, будто он считывал невидимые данные. — Они… многослойны. Как яблочный пирог, — он слегка улыбнулся. — С одной стороны, мне нужно кое-что стабилизировать. Небольшие хроно-вихри, побочные эффекты… путешествий. Вы, со своими работами по резонансу ядер, невольно создали теоретическую основу для одного такого феномена. Я здесь, чтобы убедиться, что всё идет… правильно.

— Правильно? — Лоуренс почувствовал, как его научный интерес, против воли, начинает перевешивать здравый смысл. — Что значит «правильно»?

— Это значит, что ваш циклотрон должен быть построен. Но некоторые последствия его создания нужно… скорректировать. — Ким снова посмотрел на Лоуренса, и в его глазах мелькнула тень чего-то, что можно было принять за сожаление. — А с другой стороны, я здесь, чтобы отдать долг.

— Какой ещё долг? Я вас вижу впервые в жизни.

— Для вас — впервые. Для меня… нет. Вы однажды дали мне совет, который спас мне жизнь. Ну, или сохранил целостность. Это сложно объяснить. Булочки с корицей — это часть долга. Попробуйте.

Лоуренс молча смотрел на коробку. Запах был божественным. Он провел рукой по лицу, чувствуя, как реальность трещит по швам. Сумасшедший. Он должен быть сумасшедшим.

— Докажите, — тихо, почти выдохом, сказал Лоуренс. — Докажите, что вы оттуда.

Ким кивнул, как будто ждал этого.

— Через три дня вы получите письмо от Нильса Бора. Он подвергнет критике вашу модель рассеяния протонов, но в конце добавит шутку про своего сына и вашу собаку. Шутку, которую вы никому не расскажете. Ещё… — Он замолчал, вслушиваясь в тиканье своих невидимых часов. — Ещё через неделю, во время испытаний нового магнита, вы обожжете палец о паяльник. Правую руку, указательный палец. Шрам останется на всю жизнь.

В лаборатории воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным стуком дождя. Лоуренс смотрел на спокойное лицо незнакомца, потом на свою правую руку, чистую, без единой царапины. Холодок пробежал по спине.

— Хорошо, — наконец выдохнул он, и в этих словах была капитуляция. — Допустим, я вам поверю. На время. Что мы делаем теперь?

Ким снова улыбнулся, на этот раз более открыто.

— А теперь, профессор, — он приоткрыл крышку коробки, обнажив идеальные, румяные булочки с корицей, — мы поедим. И поговорим о будущем. Или о прошлом. Смотря с какой стороны посмотреть. Тем более, есть еще одно дело, которое не терпит отлагательств.


Глава 2. Побочный эффект.



— Что мы делаем? — Эрнест Лоуренс все еще смотрел на булочку, зажатую в пальцах, когда Ким резко выпрямился, словно уловил незримый сигнал. Его расслабленность испарилась, взгляд стал острым и собранным. Пальцы сами собой разжались, и булочка мягко упала на стол, рассыпая крошки корицы на чертежи с дифференциальными уравнениями, тщательно выведенными рукой Лоуренса за много бессонных ночей.



— Едим быстрее, профессор. У нас меньше времени, чем я думал. Побочные эффекты уже здесь, — произнес Ким, и его голос потерял все следы прежней легкой небрежности. Он напоминал теперь тугую струну, готовую лопнуть. Его поза изменилась — он стоял теперь, слегка наклонившись вперед, как спринтер на старте, все его тело выражало готовность к немедленному действию.



Воздух в углу лаборатории, где появился Ким, снова заструился, заколебался, как раскаленный асфальт в знойный день. Тени запыленных катодов поплыли, наливаясь плотностью и объемом, превращаясь из двухмерных силуэтов в нечто почти осязаемое, почти живое. На секунду Лоуренсу показалось, что сквозь них проступают грубые очертания каменных стен, сложенных из неровных булыжников, и слышится отдаленный, но отчетливый лязг металла о металл — звук затачиваемой сабли или скрежет рыцарских доспехов, звук, который он до этого слышал лишь в исторических хрониках. Лампы на потолке яростно мигнули, и в наступившей темноте Эрнест, к своему ужасу, ясно увидел, как его стол, заваленный приборами и бумагами, на мгновение стал массивным деревянным верстаком, уставленным свертками пергамента и гусиными перьями. В нос ударил острый, непривычный запах воска, старого дерева и чего-то еще, чего он не мог опознать — возможно, сушеных трав.



— Это… гипноз? — прошептал он, чувствуя, как почва уходит из-под ног в прямом и переносном смысле. Его разум, воспитанный на строгих законах физики, отчаянно пытался найти рациональное объяснение. Отравление угарным газом? Нервное истощение, наконец добившееся до галлюцинаций? Но никакая галлюцинация, никакой психоз не мог быть настолько ярким, настолько осязаемым, настолько детализированным. Он физически чувствовал холод, исходящий от того угла, и слышал тот самый лязг, от которого по коже бежали мурашки.



— Это хроно-вихрь, — голос Кима был резким, как удар скальпеля, без тени прежней иронии. Он не сводил глаз с клубящегося марева, его пальцы сжались в кулаки. — Нестабильный разрыв. Побочный продукт несовершенных прыжков, дыра в ткани причинности. Если он схлопнется здесь, в этой точке, он не просто исчезнет. Он вырежет кусок вашей лаборатории и бесследно перенесет его, скажем, в пыльную степь XIII века, где его тут же растащат на дрова кочевники. Или, что гораздо хуже, «пришьет» к этому месту кусок чего-то чужеродного. Осколок другой реальности. Представьте, профессор, что к вашей стене намертво прирастет фрагмент римского акведука или, что еще страшнее, чего-то биологического и незнакомого. Но хуже того, профессор, такие энергетические всплески… они как маяк в ночи для определенных сил. Они привлекают внимание.



— Чье внимание? — Лоуренс инстинктивно отступил от дрожащего, мерцающего пятна, на которое было больно смотреть. Вихрь рос, поглощая пространство, и в его глубине уже угадывались какие-то тени, движения, словно там, по ту сторону, кто-то или что-то тоже пыталось разглядеть их.



—Ткачи— коротко бросил Ким, и в этом слове прозвучала леденящая душу окончательность. Это те, кто «чистит» временные аномалии. Следят за… целостностью полотна. И их методы… крайне радикальны. Они не станут разбираться, кто мы, виновны ли мы в этом разрыве или просто невезучие свидетели. Их протокол прост и безжалостен: локализовать и стереть. Стереть все без разбора. Лабораторию, улицу, городской квартал — все, что было затронуто аномалией. Для них мы — всего лишь ошибка, опечатка в тексте мироздания, которую нужно исправить. Ластиком. И они не церемонятся с выбором ластика.



Он резко развернулся и подбежал к центрифуге, на ходу оценивая ее мощный электромагнит. Его движения были быстрыми и точными, выверенными, как у хирурга, вскрывающего пациента в полевых условиях. Он, казалось, уже забыл о булочках и невероятности своего появления — теперь он был солдатом на поле боя, и поле это было самой реальностью.



— Ваш прототип! Его магнитное поле — единственное, что может послужить резонатором! Оно достаточно сильное и, что важнее, управляемое! Нам нужно перенаправить энергию вихря, направить ее в магнитную ловушку! Это как… как заземлить молнию! Погасить ее в контролируемом разряде, чтобы она не сожгла все дотла!



— Вы с ума сошли! — возмутился Лоуренс, его голос дрогнул от смеси страха и ярости. Он видел, как дрожит и искрит его дорогостоящее, почти законченное детище, плод многолетних изысканий, его билет в вечность, в учебники по физике. — Это годы работы! Десятки тысяч долларов финансирования! Я не позволю вам бессмысленно уничтожить ее из-за ваших фантазий! Докажите сначала, что это не массовый психоз!



— Выбор невелик, профессор! — Ким обернулся, и в его расширенных зрачках Лоуренс увидел не шарлатанство, а холодный, отточенный расчет, замешанный на отчаянии человека, который слишком часто видел, чем заканчиваются подобные «фантазии». — Или мы рискуем установкой, или мы теряем всю эту реальность! Поймите, это не просто ваша лаборатория! Это точка в пространстве-времени! Если вихрь разрастется или сюда явятся Ткачи, не будет ни лаборатории, ни вас, ни вашего будущего Нобелевского комитета! Ваше детище или ваше будущее! Выбирайте, и делайте это быстро, потому что этот «психоз» вот-вот станет необратимым!



Вихрь закрутился с пугающей скоростью, превращаясь в свирепую воронку, которая начала втягивать в себя бумаги с его стола. С полок начали падать инструменты, тяжелые справочники и стеклянные колбы, разбиваясь с хрустальным звоном, который тонул в нарастающем гуле. Воздух гудел, и сквозь этот гул теперь явственно прорывался вой степного ветра, доносящийся из самого сердца аномалии. Лоуренсу даже показалось, что он чувствует запах полыни и конского пота, и этот запах был таким же реальным, как запах озона и гари.



Лоуренс сглотнул комок в горле. Он перевел взгляд с бледного, напряженного лица Кима на плывущую, искажающуюся реальность, которая пожирала его кабинет, его убежище, его мир. Он увидел, как край его письменного стола начал рассыпаться в пыль, которую тут же уносило в никуда, в эту самую воронку. Инстинкт ученого, всю жизнь искавшего истину и столкнувшегося с величайшей аномалией из всех возможных, пересилил страх, пересилил даже боль от возможной утраты труда всей жизни. Перед ним был феномен. И его долг — либо изучить его, либо остановить.



— Черт с вами! — прохрипел он, срываясь с места и подбегая к пульту управления. Его пальцы, еще секунду назад дрожавшие, теперь летали по переключателям с привычной точностью, выработанной за тысячи часов работы. — Подключайте ваш «заземлитель» к первичной обмотке! Я попробую стабилизировать напряжение и выжать из этого магнита все, на что он способен! Только предупреждаю, если он расплавится…



— Он расплавится, если мы ничего не сделаем! — крикнул Ким в ответ, уже набрасывая на клеммы циклотрона какие-то странные, блестящие зажимы, которых Лоуренс никогда раньше не видел — они выглядели как сплав серебра и обсидиана и были исписаны мелкими, мерцающими символами.



Следующие несколько минут были сплошным хаосом, оглушительным адом, в котором смешались наука и магия, реальность и кошмар. Они метались среди искрящих проводов и гудевшего на пределе, почти воющего циклотрона, чей гул становился все выше и пронзительнее, словно металл вот-вот не выдержит. Свет то вспыхивал ослепительными вспышками, то гас, отбрасывая на стены безумные, пляшущие тени, которые жили своей собственной жизнью. Воздух густел до желе, им стало тяжело дышать; он пах озоном, горелой изоляцией, раскаленным металлом и чем-то древним, пыльным, затхлым, словно из только что распечатанной гробницы фараона. Лоуренс кричал Киму показания приборов, его голос срывался на фальцет от напряжения, Ким отдавал резкие, отрывистые команды, его руки двигались с нечеловеческой скоростью. Вихрь, казалось, сопротивлялся, боролся с ними; его свечение стало багровым, ядовитым, и из его центра доносился теперь не просто вой, а нечленораздельные, полные ярости звуки.



И наконец, с оглушительным, почти физически ощутимым хлопком, который вдавил им уши и заставил содрогнуться все здание, вихрь схлопнулся. Не с искрой и оглушительным взрывом, а с глубоким, тяжелым, почти живым вздохом, словно сама Вселенная перевела дух, избавившись от занозы. Явление исчезло, оставив после себя лишь едкий запах гари, легкую, пляшущую рябь в воздухе, как над раскаленным асфальтом, и абсолютную, звенящую тишину, в которой был слышен лишь тяжелый, прерывистый храп двух пар легких. В ушах стоял высокий звон, заглушавший все остальные звуки.



Магнитное поле исчезло. Приборы на пульте погасли, стрелки замерли на нуле. От циклотрона валил тонкий, едкий дым, пахнувший паленой изоляцией и расплавленным металлом. Лаборатория была частично разрушена: повсюду валялись оплавленные провода, разбросанные инструменты, осколки стекла; стены были покрыты черными подпалинами, а несколько шкафов опрокинулось. В углу, где бушевал вихрь, теперь зияла дыра в полу, края которой выглядели оплавленными и застывшими, словно от гигантского сварочного аппарата.



Лоуренс, тяжело дыша, опустился на пол, прислонившись спиной к горячему корпусу какого-то уцелевшего прибора. Его руки дрожали, сердце бешено колотилось в груди, выпрыгнуть готово. Он смотрел на Кима, который, облокотившись о почерневшую стену, вытирал сажу и пот со лба. Оба молчали, пытаясь осмыслить произошедшее, вдохнуть воздух, который наконец снова стал просто воздухом, без примесей иных эпох.



— Вы видели, — наконец просто сказал Ким, и его голос был беззвучным, сорванным шепотом, едва слышным над звенящей тишиной. — Это был лишь маленький, локальный сбой. Пылинка. Осколок. Такие вещи начинают происходить все чаще. Полотно ветшает, профессор. Трещины множатся. Теперь вы понимаете? Мне нужен ваш отлаженный, рабочий циклотрон, а не этот почерневший кусок металлолома. Не для опытов с частицами. Для стабилизации самой реальности, для создания якорей, которые не дадут ей рассыпаться на куски, как старый ковер. И нам нужно начать прямо сейчас, пока следующий вихрь не поглотил что-то более важное, чем ваша лаборатория. Пока Ткачи не вышли на наш след. Первая точка — 1927 год, Сольвеевский конгресс. Нам нужен Эйнштейн. Его незаконченная теория — ключ. Единая теория поля. Без нее, без его гениальной интуиции, у нас ничего не получится. Мы будем латать дыры, пока одна из них не поглотит нас вместе со всем этим миром.



-Пристегните ремни профессор, вас может укачать. Нас ждет Эйнштейн.


Глава 3. Чайная петля и яблочный заговор.


Пространство вокруг сжалось, вывернулось наизнанку знакомым, но от этого не менее тревожным образом. Цвета сместились в невидимый спектр, зашипели в ушах, словно перегруженный радиоприёмник. Воздух стал густым и тягучим, пропахнув за один миг озоном, пылью и чем-то неуловимо чужим, а затем его резко вытеснили знакомые ароматы: воск для дерева, дорогой табак и мел.

Головокружение накатило волной — не падение вниз, а скольжение вбок, по касательной к привычной реальности. Когда мир застыл, они стояли в просторном, слегка задымлённом кабинете.

Эрнест Лоуренс, всё ещё инстинктивно сжимая в кармане кулак, ощутил под ногами упругость старого паркета. Его взгляд скользнул по стеллажам, ломящимся от книг, по столу, тонувшему в хаосе бумаг и чертежей. На большой грифельной доске мелом были выведены сложные, почти музыкальные уравнения.

И у окна, в кресле, утопая в клубах ароматного дыма из трубки, сидел он — человек со знаменитой шевелюрой седых волн, чей профиль знал каждый образованный человек на планете. Альберт Эйнштейн повернул голову. В его глазах не было ни страха, ни даже удивления — лишь живой, жадный, детский интерес. Он внимательно посмотрел на двух мужчин, материализовавшихся из ничего, как будто они были самой занимательной задачкой в его жизни.

Лоуренс схватил Кима за рукав, понизив голос до шёпота, в котором дрожала не просто ярость, а глубокая, экзистенциальная растерянность:

— Что это было, Ким? Что за чертовщина происходит? Сначала лаборатория, теперь это... — Он сглотнул, беспомощно кивнув в сторону Эйнштейна. — Кто вы такой? Откуда вы знаете всё это?

Ким мягко, но неумолимо высвободил руку. Его лицо стало серьёзным, почти отрешённым.

— Профессор, то, что вы называете «чертовщиной» — это естественные законы, просто ещё не открытые вашей наукой. А что касается меня... — он замолчал, выбирая слова, его взгляд уплыл вдаль, за стены этого кабинета. — Представьте библиотеку, где все книги написаны одновременно. Читатель может переходить от одной главы к другой, но это не значит, что он понимает замысел автора. Я — такой же читатель. Просто у меня... больше практики.

— Но ваше прошлое! Ваша семья! Откуда вы? — голос Лоуренса сорвался, в нём звучала почти мольба, отчаянная попытка найти хоть какую-то точку опоры в рушащемся мире.

Наступила короткая, но тяжёлая пауза. Лоуренс замер, всматриваясь в лицо Кима, и вдруг увидел в его глазах нечто, заставившее его собственный протест затихнуть. Это была не тайна — это была бездна. Бездна такого одиночества и такой утраты, что его собственные вопросы показались мелким и бестактным щебетом.

— В некоторых путешествиях не бывает обратного билета, — тихо, почти беззвучно ответил Ким. — И чем дольше путешествуешь, тем больше понимаешь, что прошлое — это не место, а состояние души. И моё состояние... лучше не тревожить.

Лоуренс не нашёл что сказать. Его рука, всё ещё полусогнутая в жесте, которым он хватал Кима, медленно опустилась. Гнев и страх отступили, уступая место странному, леденящему душу пониманию. Он смотрел на Кима и видел перед собой не загадочного незнакомца, а человека, потерявшего свой мир.

И в этот миг все теории, парадоксы и «чертовщина» отступили на второй план перед простой и ужасающей человеческой правдой. Он молча кивнул. Всего один раз. И в этом кивке было больше, чем могли бы выразить слова: признание. Признание чужой боли и принятие того, что некоторые двери лучше не открывать.

Альберт Эйнштейн в течение всего разговора не проронил ни слова. Он откинулся в кресле, выпустив струйку дыма, и его живой, пытливый взгляд изучал их с предельной интенсивностью. Он наблюдал не за научной дискуссией, а за драмой человеческого духа. Его глаза, обычно лучистые от смеха, сейчас были серьёзны и проницательны.

Он видел паническую цепляющуюся хватку Лоуренса за привычную реальность и спокойную, трагическую решимость Кима, принявшего свою судьбу. Он был подобен учёному, наблюдающему редкое природное явление, понимая, что любое его слово стало бы грубым вторжением в хрупкий процесс прозрения, который разворачивался перед ним.

Он не вмешивался, потому что некоторые уравнения — особенно уравнения души — должны решаться без подсказок.

Эйнштейн добродушным жестом указал на два кожаных кресла, смахнув с одного стопку научных журналов. Ким, не моргнув глазом, устроился поудобнее, будто был здесь своим. Лоуренс же сел осторожно, всё ещё чувствуя, как почва уходит из-под ног.

Тишина, повисшая после этого вопроса, была оглушительной. Лоуренс всё ещё не мог прийти в себя, переваривая открывшуюся ему бездну в глазах Кима. Он молча смотрел на свои руки, словно впервые видя их, и на резной деревянный подлокотник кресла, за который инстинктивно ухватился — что-то твёрдое и реальное в мире, который только что перестал быть таковым.

И тогда Эйнштейн до этого момента бывший лишь внимательным наблюдателем медленно поднялся из своего кресла. Он подошёл к грифельной доске задумчиво вертя в пальцах кусок мела.

Написав аккуратно формулу на доске:

R_;; - ; g_;; R + ; g_;; = (8;G/c;) T_;;

Его движение разорвало напряжённое молчание вернув всех в настоящее Он устремил взгляд на Кима и в его глазах горел уже не просто интерес а требовательный острый огонь познания

Наблюдение закончилось Начался диалог

— Да Альберт Путешествия во времени существуют как вы смогли только что убедиться — с улыбкой произнёс Ким — Я вас понял но видите? — Он ткнул мелом в тензор энергии-импульса — Если бы вы могли контролировать это... Но скажите — он повернулся к ним и его взгляд стал пронзительным — не нарушаете ли вы причинность? Не создаёте ли парадоксы? Или... может быть время куда более гибко чем мы думаем?

— Это знание нам недоступно уклончиво ответил Ким и на его губах играла лёгкая улыбка — Если я расскажу нарушу первое правило

Эйнштейн поднял седые брови и в его глазах вспыхнул огонёк озорного понимания Он медленно положил трубку

— Ах вот как! — произнёс он с тёплой хрипловатой усмешкой — Правила Да в любом великом открытии должны быть правила Иначе всё превратится в хаос... Прекрасно

Он снова вернулся на прежнее место и откинулся в кресле сложив руки на животе

— Значит мне остаётся только гадать Как ребёнку который видит как исчезает фокусник но не знает секрета люка — Его взгляд стал задумчивым — Возможно это и к лучшему Некоторые тайны должны оставаться тайнами... иначе пропадает волшебство

— Скажем так — Ким ухмыльнулся — во время переноса нужно одеть свои ботинки Что бы не промочить ноги

Лорунс не содрогнулся Он застыл и его лицо стало маской глубокой почти религиозной сосредоточенности Он смотрел в пространство перед собой но видел не стену а то самое мгновение когда поток энтропии меняет направление Он медленно перевёл взгляд на Эйнштейна и в его глазах читалось не личное воспоминание а знание адепта Он кивнул всего один раз тяжело и значительно Этот кивок говорил: «Да Оно не только липкое Оно — живое И оно оставляет на тебе свою росу»

Эйнштейн разразился тёплым громким смехом который казалось заставил вибрировать даже книги на полках

— Одевать ботинки! — он вытирал выступавшие на глазах слёзы радости — Вот оно настоящее практическое применение! Не чёрные дыры не сингулярности — а возможность не промочить ноги при переходе между эпохами!

Он качал головой всё ещё улыбаясь:

— Знаете я всегда подозревал что великие законы мироздания в конечном счёте сводятся к чему-то простому и человеческому Спасибо что подтвердили мою догадку

— Это открытие кстати существует в нашем времени — добавил Ким Оно известно как «Принцип сухоботиночной когерентности» Самая известная научная шутка в учебниках по хронометрии

Эйнштейн замер с широкой улыбкой

— Научная шутка? — Он одобрительно качнул головой — Прекрасно! Абсолютно прекрасно! Значит в будущем у учёных всё ещё есть чувство юмора Это куда важнее чем все наши теории вместе взятые

Он снова подошёл к доске и мелом нарисовал смешную схему маленький человечек перешагивающий через уравнение при этом на его ногах огромные нелепые ботинки

— Вот она истинная теория всего! — объявил он отступая на шаг — Вселенная в которой можно путешествовать сквозь время пространство и гравитацию но нельзя без хорошей обуви!

Эйнштейн всё ещё улыбаясь подошёл к столу где уже стояли две дымящиеся чашки чая Лоуренс молча сел ощущая как его научный ум всё ещё цеплявшийся за старую реальность окончательно капитулирует перед происходящим Физик повернулся к нему и в его взгляде читалась лёгкая почти забавная вина

— Видите ли молодой человек начал он вежливо указывая на две чашки это результат небольшого мысленного эксперимента Я задался вопросом что если бы путешественник во времени действительно существовал? И если бы он однажды почтил меня визитом был бы он столь любезен чтобы разделить со мной чашку чая? А если бы был то как рассчитать момент его прибытия с достаточной точностью чтобы чай не остыл? Он одобрительно посмотрел на свои чашки Расчёты разумеется были чисто теоретическими но как видите не лишёнными определённого практического изящества

Его взгляд снова стал немного виноватым

— Однако в своих вычислениях я к сожалению учёл только одного гостя Возможность появления двух джентльменов одновременно... — он развёл руками увы вышла за рамки моей фантазии Это досадное упущение в уравнении Придётся нам поделить одну чашку на двоих или... он лукаво подмигнул я могу заварить ещё одну Чайник к счастью ещё горяч

Лоуренс тронутый этой заботой и ошеломлённый самим фактом что Эйнштейн не просто ждал их а провёл полноценный мысленный эксперимент по их приёму нашёл в себе силы улыбнуться

— Благодарю вас профессор Но я пожалуй пока просто понаблюдаю Мой разум всё ещё пытается найти твёрдую почву под ногами после всего произошедшего

— Прекрасно понимаю кивнул Эйнштейн его взгляд стал сочувствующим и мудрым Почва понятие весьма относительное особенно когда имеешь дело с тканями пространства-времени Но чай он осторожно пододвинул свободную чашку к Лоуренсу это одна из немногих констант на которые всегда можно положиться Пожалуйста не стесняйтесь Возможно он поможет вашим мыслям обрести равновесие

Лоуренс молча кивнул и взял чашку Тепло фарфора казалось немного рассеяло ледяное оцепенение сковавшее его с момента появления здесь Он был здесь Он пил чай с Альбертом Эйнштейном который не только ждал их рассчитал их появление но и искренне беспокоился о его комфорте

«Я знал что вы меня ждёте» сказал Ким удобно устраиваясь «Относительно меня это моё прошлое»

«Так вот почему чай был уже готов!» он произносит с беззвучным смехом «Вы создали замкнутую временную петлю... из чаепития!» Он качает головой глядя на вас с восхищённым уважением «Предупредить меня о чае... Гениально Это же квантовый вариант „не забыть купить молока“»

Эйнштейн смягчился его взгляд стал тёплым и задумчивым «Прошлое... Как странно что для вас это уже случилось Для меня же эти недели были полном размышлений» Он указал на доску где под рисунком человечка в ботинках аккуратно выведено новое уравнение с пометкой «уравнение для гостя из завтра» «Я пытался представить каково это знать путь назад Не математически а вот так... как знают дорогу домой» Он сделал паузу «И знаете я пришёл к выводу что возможно нам не нужны все ответы Иногда достаточно знать что где-то там в будущем есть кто-то кто пьёт чай и улыбается вспоминая этот разговор»

Он поднял свою чашку «За ваше прошлое И за наше настоящее которое для вас уже стало памятью»

«За вас Альберт!» Ким отхлебнул чаю «Кстати я забыл предупредить печенье в синей коробке... закончилось Точнее закончится Ну вы меня поняли»

Эйнштейн лишь улыбнулся «Парадоксы острая приправа к печенью Но продолжайте я чувствую это не главная новость»

«Да когда в твоём распоряжении всё время и пространство многое возможно» продолжил Ким с беззаботным видом «Я кстати на днях рассказывал о вас Ньютону Видели бы вы его лицо когда я обронил фразу о „квантовой гравитации“!»

Эйнштейн поставил чашку с таким звонким стуком что та едва не опрокинулась Его глаза расширились а по лицу расползалась улыбка та самая что бывает при виде гениального абсурда «Вы Ньютону? О квантовой гравитации?» Он откинулся на спинку стула и его смех тёплый и бархатный вновь наполнил комнату «О я бы отдал год жизни чтобы увидеть это! Бедняга! Он наверное решил что все его яблоки падали напрасно!» Он вытирал слезу улыбки всё ещё покачивая головой «И что же он ответил?»

«Он был так ошеломлён что пригласил меня на яблочный пирог» невозмутимо ответил Ким «Кажется он решил что кулинария более надёжная область для дискуссии»

Эйнштейн замер с чашкой на полпути к губам Его брови взлетели к седым вихрям «Ньютон и яблочный пирог...» он осторожно поставил чашку чтобы не расплескать чай от внезапной дрожи в плечах «Боже мой теперь я понимаю! Всё это время! Это была не гравитация это был кулинарный заговор!»

Его смех наконец вырвался наружу раскатистый и искренний «Не говорите ему про искривление пространства-времени! Лучше спросите не хочет ли он обменять закон всемирного тяготения на мой рецепт шварцвальдского вишнёвого торта!»

Вдруг он замолкает и в его глазах появляется игривый почти мальчишеский блеск «Подождите-ка Если вы были у Ньютона после нашего сегодняшнего разговора значит я только что создал временную петлю из яблочного пирога? О это даже лучше чем мои уравнения!»

«Что ж» Ким поднялся но на этот раз его движение было лишено прежней беззаботности «К сожалению я пришёл не только за пирогом Мне нужна ваша помощь профессор Вернее помощь вашего гения»

Эйнштейн всё ещё улыбающийся насторожился Взгляд его стал острее «Моя помощь? Чем может теоретик помочь путешественнику во времени?»

«Вашими расчётами Вашей незавершённой работой по Единой теории поля» голос Кима стал серьёзным почти суровым «Мы считаем что её завершение в нашем временном периоде может иметь катастрофические последствия»

Лоуренс до этого момента молча наблюдавший выпрямился в кресле Теперь речь шла о чём-то конкретном о чём-то из его мира «Катастрофические?»

Эйнштейн нахмурился «Объясните»

«Представьте рябь на воде» сказал Ким «От нескольких брошенных камней Сначала круги идут отдельно но потом они сталкиваются интерферируют создают непредсказуемую хаотичную структуру Ваша теория она не просто камень Она огромный валун Её падение в озеро нашего времени может создать волну которая смоет все остальные „круги“ все альтернативные линии времени все вероятностные ветви свернув их в один-единственный статичный континуум»

«Единый континуум...» прошептал Эйнштейн его взгляд устремился вглубь себя «Без вариантов? Без свободы воли? Вечная предопределённость?»

«Именно так» кивнул Ким «Вселенная лишённая выбора Застывшая симфония Мы должны предотвратить это»

Эйнштейн тяжело вздохнул и отвернулся глядя в окно «Вы просите меня отказаться от мечты всей моей жизни От уравнения которое могло бы объяснить всё ради „вероятности“ катастрофы»

«Это не вероятность Альберт» тихо но твёрдо сказал Лоуренс впервые обращаясь к Эйнштейну как к коллеге Его голос обрёл новую силу преодолев личный шок «Я не видел расчётов Но я видел последствия Я физик-экспериментатор и я привык доверять данным А данные которые представляет нам сама реальность сам факт их существования говорят об одном некоторые двери лучше не открывать Мы просим вас не отказаться от мечты Мы просим вас спасти саму возможность мечтать для бесчисленного множества других реальностей которые ваша теория может попросту стереть Разве сохранение самого поля для будущих открытий не более великая цель чем одно-единственное пусть и гениальное уравнение?»

Эйнштейн обернулся Его взгляд метнулся от решительного лица Лоуренса к спокойному но неумолимому взгляду Кима В комнате повисла тягостная пауза Он боролся сам с собой и было видно как тяжело ему даётся эта борьба Вдруг углы его губ дрогнули и в глазах вспыхнула знакомая озорная искорка

«Хорошо» сказал он «Я поделюсь с вами своими черновиками Но...» он поднял палец при одном условии

«Каком?» спросил Ким

«Я хочу автограф» заявил Эйнштейн с детской непосредственностью «Не ваш Он мне признаться не очень интересен Я хочу автограф фараона Тутанхамона На этом папирусе» он указал на лист египетского папируса лежавший среди бумаг на столе явно ценный сувенир «Вы же можете к нему заглянуть не так ли?»

Ким замер на секунду а затем рассмеялся это был искренний лёгкий смех

«Вы торгуетесь профессор? Судьба вселенной против автографа?»

«А почему бы и нет?» Эйнштейн развёл руками и его лицо озарила победоносная улыбка «Если уж быть последним хранителем свободной воли то почему бы не получить за это небольшой но приятный сувенир? Согласитесь это придаёт всей истории определённый шарм»

«По рукам» ухмыльнулся Ким «Автограф Тутанхамона в обмен на теорию способную уничтожить мультивселенную Честная сделка»

«Прекрасно!» Эйнштейн потёр руки словно мальчишка получивший долгожданную игрушку Он направился к книжному шкафу и достал оттуда небольшую деревянную шкатулку на крышке которой была вырезана формула $E=mc^2$

«Возьмите это» сказал он вручая шкатулку Лоуренсу «Несколько специальных чайных смесей моего собственного приготовления Разные сорта для разных э-э-э временных периодов» Он подмигнул «В ваших путешествиях может пригодиться что-то что напоминает о доме Или о кабинете дружелюбного сумасшедшего физика Заваривайте по одной щепотке когда особенно нужно почувствовать твёрдую почву под ногами»

Лоуренс всё ещё не веря своему счастью принял деревянную шкатулку Он пил чай с Эйнштейном уговаривал его спасти вселенную получил в подарок „временной чай“ и теперь был готов стать соавтором пусть и тайным в величайшем научном провале в истории Это был определённо самый необычный день в его жизни

«Что ж тогда нам пора» Ким отложил пустую чашку и поднялся Лоуренс последовал его примеру на лице его застыла смесь волнения и лёгкой тревоги перед предстоящим прыжком

«Мы вернёмся к вам с автографом И пожалуйста помните о нашем соглашении»

Физик кивнул его глаза по-прежнему светились интересом но в них появилась и тень грусти от скорого расставания

«И ещё кое-что» добавил Ким с лёгкой почти издевательской улыбкой «Я ведь так и не сказал вам закончилось ли печенье в синей коробке на самом деле Или только закончится»

Эйнштейн рассмеялся тёплый и бархатный смех снова ненадолго заполнил комнату Он поднял руку словно останавливая поток времени

«Нет-нет оставьте это! Пусть уж хоть один сюрприз во Вселенной останется для меня нетронутым Некоторые тайны должны оставаться тайнами иначе пропадает волшебство»

Ким в ответ лишь многозначительно подмигнул В тот же миг воздух в кабинете заколебался затрепетал словно раскалённый над огнём Очертания двух фигур начали терять чёткость расплываясь как изображение в старом телевизоре Эйнштейн не мигая смотрел на них затаив дыхание пытаясь запечатлеть в памяти последние мгновения этого невероятного визита Запах озона едкий и острый на секунду перебил аромат табака и чая Яркая но беззвучная вспышка озарила комнату короткой холодной молнией — и там где только что стояли Ким и Лоуренс осталась лишь пустота Лёгкая рябь в воздухе да несколько пылинок танцующих в солнечном луче

Эйнштейн несколько секунд стоял неподвижно впечатав в память исчезновение которое бросало вызов всему что он знал о мире Затем он медленно опустился в своё кресло Его взгляд упал на три чашки его собственную пустую чашку Кима и нетронутую чашку Лоуренса Он остался один в своём кабинете Потрясённый Очарованный С единственным автографом фараона в будущем и неразгаданной тайной печенья в настоящем И с тишиной которая на этот раз была наполнена не покоем а бездной новых вопросов Уголки его губ дрогнули в задумчивой почти счастливой улыбке Возможно Вселенная была не только страннее чем он предполагал но и гораздо гораздо дружелюбнее.

-------------------------

Продолжение уже в сети.
Полная версия повести — на Автор.Тудей.
Ссылка в моём профиле.
Там же — все рассказы и целые вселенные.

Буду рад услышать ваше мнение — в комментариях или в личных сообщениях.

-------------------------