Полная энциклопедия женской сексуальности. Глава16

Глава 16. Эмансипация, феминизм и право на тело

Если вы ждали главу, в которой я буду призывать жечь лифчики и отказываться от мужчин — вы ошиблись адресом. Эта глава не об этом. Она о том, как женщины веками боролись за право распоряжаться своим телом, своей сексуальностью и своей жизнью. И о том, почему эта борьба ещё далеко не закончена.

Я знаю, что слово «феминизм» у многих вызывает раздражение. Одни представляют себе агрессивных женщин с плакатами. Другие вспоминают мемы про «феминистку-бодипозитивщицу». Третьи говорят: «Я не феминистка, но...» — и дальше произносят абсолютно феминистскую мысль, просто не называя её этим словом.

Я сама долго избегала этого термина. Не потому что мне чужды идеи равноправия. А потому что слово «феминистка» обросло таким количеством негативных коннотаций, что стало почти ругательством. Мне ближе другое слово — эмансипация. Оно старше, спокойнее и, на мой взгляд, точнее описывает то, о чём я хочу говорить. Эмансипация — это освобождение от зависимости, от ограничений, от предписанных ролей. Это выход из-под опеки. Это право быть взрослой, самостоятельной, равной.

Можно быть эмансипированной женщиной и не называть себя феминисткой. Можно бороться за равную оплату труда, за доступ к образованию, за право распоряжаться своим телом — и не использовать слово, которое стало токсичным в глазах многих. Я уважаю этот выбор, потому что отчасти разделяю его.

Поэтому давайте сразу договоримся о терминах, чтобы дальше не путаться.

Эмансипация и феминизм: в чём разница?

Эмансипация — это более широкое и исторически более раннее понятие. Оно происходит от латинского emancipatio — «освобождение из-под власти». Эмансипация женщин — это процесс освобождения от правовых, экономических, социальных и бытовых ограничений, которые делали женщину зависимой от мужчины. Эмансипация — это про равенство в правах: право на образование, право на работу, право на собственность, право на участие в политической жизни. Это то, за что боролись суфражистки в XIX веке. Это то, что в значительной степени было достигнуто в XX веке в развитых странах.

Феминизм — это более позднее понятие, которое оформилось как общественное движение и идеология во второй половине XIX века и особенно — в XX веке. Феминизм начинался как борьба за те же права, что и эмансипация, но со временем усложнился, разветвился, вобрал в себя разные, иногда противоположные течения. Феминизм может быть либеральным, марксистским, радикальным, интерсекциональным, трансфеминизмом, экофеминизмом и так далее. Не все феминистки согласны друг с другом. Более того, многие из них яростно спорят.

В чём главное различие? Эмансипация — это скорее процесс и результат: женщина получила права, стала независимой, она эмансипирована. Феминизм — это скорее идеология и движение: это борьба за права женщин и, шире, против патриархата как системы. Эмансипация может существовать без феминизма (например, в советской модели), а феминизм может выходить далеко за рамки эмансипации, затрагивая вопросы идентичности, языка, культуры, сексуальности.

Если совсем просто: эмансипация — это «я имею право». Феминизм — это «я борюсь за это право, и мы должны изменить систему». Можно разделять первое, но не разделять второе. Или разделять оба. Или не разделять ни одного — это тоже выбор, который я уважаю.

Марксистский взгляд и советский опыт

Здесь я хочу сделать небольшое, но важное отступление. Потому что мой собственный взгляд на женский вопрос во многом сформирован не западным феминизмом, а совсем другой традицией — марксистской и советской. И я считаю важным сказать об этом прямо.

Марксизм смотрел на женский вопрос через призму экономики и классовой борьбы. Фридрих Энгельс в работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства» (1884) показал, что угнетение женщины исторически связано с возникновением частной собственности и моногамной семьи, которая была нужна, чтобы передавать собственность по наследству — от отца к законным детям. До этого, в первобытном обществе, женщины занимали гораздо более равное положение. Из этого следовал вывод: освобождение женщины невозможно без освобождения от экономической зависимости. Пока женщина не имеет своего дохода, пока она вынуждена вступать в брак, чтобы выжить, — она не свободна.

Август Бебель в книге «Женщина и социализм» (1879) развил эти идеи и показал, как капитализм эксплуатирует женщину вдвойне: на работе и дома. Домашний труд не оплачивается, но он необходим. Женщина работает две смены — одну за зарплату, другую бесплатно. Решение Бебель видел в социализме: только когда забота о детях, о стариках, о быте станет общественным делом, а не личной обязанностью каждой женщины, — только тогда наступит настоящее равенство.

Революция 1917 года попыталась реализовать эту программу на практике. Я знаю, что сегодня многие относятся к советскому опыту скептически — и для этого есть основания. Но я хочу сказать о том, что было сделано правильно. Потому что это важно. Потому что это часть нашей истории, которую часто забывают или перевирают.

Советская власть с первых дней провозгласила равноправие женщин и мужчин. Право голосовать женщины в России получили раньше, чем в США и многих странах Европы. Были приняты законы, которые разрешали развод по желанию любой из сторон (первый такой закон в мире!), уравнивали права внебрачных детей с рождёнными в браке, декриминализовали гомосексуальность (в 1922 году, в числе первых стран), вводили оплачиваемый декретный отпуск. Женщины получили доступ к образованию и ко всем профессиям. Открывались детские сады, ясли, столовые, прачечные — всё то, что должно было освободить женщину от «домашнего рабства», как тогда говорили.

Владимир Ленин, выступая перед работницами в 1920 году, говорил: «Настоящее освобождение женщины начнётся только тогда, когда начнётся массовая борьба против мелкого домашнего хозяйства, или, вернее, массовая перестройка его в крупное социалистическое хозяйство». Он понимал: пока женщина привязана к плите, к стирке, к бесконечному быту, она не свободна, какие бы права ни были записаны на бумаге. Именно поэтому первые декреты советской власти были направлены не только на политическое равноправие, но и на создание сети детских садов, яслей, столовых и прачечных. Это была попытка на практике разрушить «домашнее рабство», о котором писали ещё Энгельс и Бебель.

Александра Коллонтай — первая женщина-министр в мире, пламенная революционерка и блестящий теоретик — разработала целую концепцию «новой женщины» и «новой морали». Она писала о том, что сексуальность не должна регулироваться государством или церковью. Что женщина имеет право на свободную любовь, а брак — это не обязанность, а союз равных. Что забота о детях — это дело общества, а не только матери. Коллонтай опередила своё время на десятилетия — и поплатилась за это. В 1930-е годы её идеи были объявлены «буржуазным развратом», сталинская реакция откатила многие свободы назад, аборты снова запретили, разводы усложнили, гомосексуальность снова криминализовали.

Но то, что было заложено в первые годы советской власти — идея о том, что женщина может быть инженером, врачом, лётчицей, министром, что она не обязана выходить замуж, чтобы выжить, что её тело принадлежит ей, — эта идея осталась. Советская эмансипация была неполной, противоречивой, местами лицемерной. Но она была. И я отношусь к ней с уважением.

Я не идеализирую советское прошлое. Я знаю, что равенство на бумаге не означало равенства в реальности: женщины тащили на себе и работу, и быт, и детей. Я знаю, что аборты были ужасным способом контрацепции — других не было. Я знаю, что в сталинские времена всё откатилось назад. И всё же: то, что женщины в нашей стране воспринимают своё право на работу, образование и самостоятельность как нечто само собой разумеющееся, — это во многом заслуга советской эмансипации. И я благодарна за это.

Неомарксизм и Франкфуртская школа: секс как поле битвы

Советский марксизм был не единственной ветвью этой традиции. Параллельно с ним на Западе развивался неомарксизм, и его влияние на понимание сексуальности оказалось колоссальным.

Франкфуртская школа — группа философов и социологов, работавших в Германии и позже в США — первой среди марксистов обратила пристальное внимание на сексуальность не как на частное дело, а как на поле политической борьбы. Если классический марксизм говорил об угнетении труда капиталом, то неомарксисты Франкфуртской школы заговорили об угнетении желания — культурой, моралью, семьёй.

Самым ярким среди них был Вильгельм Райх, ученик Фрейда, порвавший с психоанализом ради марксизма. В своей книге «Сексуальная революция» (1936) он выдвинул тезис, который сегодня звучит почти банально, но тогда был взрывом: сексуальное подавление — это не просто моральная норма, а инструмент власти. Патриархальная семья, по Райху, устроена как миниатюрная монархия. Муж — король, жена и дети — подданные. Эта модель была нужна, чтобы обеспечить передачу собственности по наследству и воспитать послушных граждан. Авторитарное государство, утверждал Райх, вырастает из авторитарной семьи. Освобождение сексуальности — это не вопрос личного комфорта, а вопрос политической борьбы.

Райх верил, что сексуально свободный человек не может быть фашистом. Что оргазм — это не просто удовольствие, а акт освобождения, разрядка, которая снимает не только личное напряжение, но и социальную агрессию. За эти идеи его изгнали и из психоаналитического сообщества, и из компартии. Он умер в американской тюрьме, куда попал за свои экспериментальные исследования «оргонной энергии». Но его идеи пережили его и оказали огромное влияние на контркультуру 1960-х.

Другой важнейший мыслитель Франкфуртской школы — Эрих Фромм, тоже ученик Фрейда, но в отличие от Райха он искал не столько политический, сколько гуманистический ответ. В своей книге «Искусство любви» (1956) Фромм утверждал: любовь — это не чувство, которое случается с нами, а искусство, которому нужно учиться. В капиталистическом обществе, писал он, люди относятся друг к другу как к товару: они ищут «выгодную сделку», а не подлинную близость. Любовь требует знания, усилия и дисциплины. Она требует способности быть одному, чтобы быть с другим. Она требует мужества смотреть в глаза собственной пустоте. Идеи Фромма о любви как искусстве и как ответе на отчуждение современного человека оказали огромное влияние на всю западную культуру второй половины XX века.

Ещё один мыслитель Франкфуртской школы, Теодор Адорно, внёс вклад в тему косвенно, но от этого не менее значимо. В своём исследовании «Авторитарная личность» (1950) он показал, как определённый тип воспитания — с жёстким, деспотичным отцом и покорной, бесправной матерью — формирует личность, склонную к нетерпимости, конформизму и поддержке фашистских режимов. Из этого следовал вывод, который Адорно не формулировал прямо, но который логически вытекал из его работы: эмансипация женщины — это не просто вопрос справедливости, а вопрос выживания демократии. Пока в семье воспроизводится авторитарная модель, общество будет производить граждан, готовых подчиняться тирану.

Интересно, что похожие идеи высказывал и Лев Троцкий. В статье «Водка, церковь и кинематограф» (1923) он писал: «Человек, который в семейном быту является рабом или деспотом, не может быть сознательным и свободным гражданином». Это почти дословно перекликается с тем, что тридцать лет спустя скажут Адорно и Райх: авторитарная семья производит авторитарную личность. Троцкий, в отличие от Сталина, видел в семейном вопросе не периферию, а центр политической борьбы. Он считал, что социализм должен не просто провозгласить равноправие, но изменить саму ткань быта. Иначе старая семья, с её иерархией и подавлением, рано или поздно воспроизведёт старую власть — что, собственно, и произошло в СССР.

Следующая фигура, которую нельзя обойти — Мишель Фуко, французский философ, которого часто относят к постструктурализму, но его корни — во французском неомарксизме. В своей многотомной «Истории сексуальности» (1976–1984) Фуко перевернул привычные представления о власти и подавлении. Он показал, что власть не просто запрещает — она производит. Она заставляет нас говорить о сексе, исповедоваться в нём, анализировать его, классифицировать. Медицина, психиатрия, педагогика, церковь — все они, по Фуко, не столько подавляли сексуальность, сколько создавали её как объект знания и контроля. Даже наше представление о том, что мы «освобождаем» свою сексуальность от репрессивной власти, само по себе является частью той же самой властной игры.

Фуко научил нас видеть власть не как нечто внешнее, что давит на нас сверху, а как сеть, пронизывающую все наши отношения, все наши слова, все наши желания. Это знание не отменяет борьбу за свободу, но делает её сложнее и интереснее. Недостаточно просто «сбросить оковы». Нужно понимать, как эти оковы устроены и почему мы сами часто держимся за них.

Как волны феминизма смотрели на секс

Феминизм — это не монолит. Разные эпохи и разные направления относились к сексу по-разному. Иногда прямо противоположным образом.

Первая волна феминизма — это суфражистки конца XIX и начала XX века. Они боролись за право голосовать, право на образование, право на собственность. Секс их интересовал в первую очередь как инструмент контроля над рождаемостью. Они выступали за «добровольное материнство» — идею о том, что женщина должна сама решать, когда и сколько детей рожать. Это сейчас кажется очевидным. Тогда это было революцией.

Вторая волна феминизма — это 1960–70-е годы. Эпоха «сексуальной революции», противозачаточных таблеток и лозунга «личное — это политическое». Феминистки второй волны спорили между собой. Одни видели в сексе освобождение: женщина должна исследовать свою сексуальность, получать удовольствие, не стесняться своих желаний. Другие видели в сексе угнетение: гетеросексуальный секс — это инструмент патриархата, в котором женщина всегда подчиняется.

Эти споры не утихают до сих пор. Порно — это освобождение или эксплуатация? Проституция — это работа или насилие? БДСМ — это игра или воспроизведение патриархальных моделей? Ответов столько же, сколько спорящих. И это нормально.

Третья волна феминизма — это 1990-е и 2000-е. Её главная идея: нет единого «женского опыта». Опыт белой гетеросексуальной женщины из среднего класса отличается от опыта чернокожей лесбиянки, которая отличается от опыта трансгендерной женщины, которая отличается от опыта женщины с инвалидностью. Феминизм должен учитывать это разнообразие.

Четвёртая волна — это мы с вами. Эпоха социальных сетей, хештегов MeToo и Time's Up, разговоров о согласии и о праве на удовольствие. Четвёртая волна ещё не завершилась. Мы всё ещё пишем её.

Сексуальная автономия: что это такое?

Ключевой принцип, который объединяет и эмансипацию, и все волны феминизма — это сексуальная автономия. Право женщины самостоятельно решать, что, когда и с кем она делает со своим телом.

Это звучит просто, но на практике это сложно. Потому что общество постоянно подсовывает нам готовые сценарии. «Хорошая девочка» должна хранить невинность до свадьбы. «Современная женщина» должна быть раскованной и пробовать всё. «Настоящая эмансипированная женщина» должна строить карьеру и не зависеть от мужчины. «Настоящая мать» должна забыть о сексе и посвятить себя детям.

И попробуй тут разберись, где твоё подлинное желание, а где — навязанный сценарий.

Сексуальная автономия — это право на ошибку. Право попробовать и передумать. Право хотеть сегодня одного, а завтра — другого. Право вообще не хотеть. Право хотеть «слишком много» или «слишком мало» по меркам окружающих. Право быть неудобной. Право быть непонятной. Право быть собой.

Бодипозитив и его связь с сексуальностью

Бодипозитив — это движение, которое утверждает: все тела достойны уважения. Не только стройные. Не только молодые. Не только те, что соответствуют стандартам глянцевых журналов.

Это движение часто критикуют. Говорят, что оно «пропагандирует ожирение». Что «нельзя поощрять нездоровый образ жизни». Но бодипозитив — это не про «будь толстой и гордись». Это про «твоё тело — твоё дело». Про то, что женщина не обязана худеть, чтобы нравиться окружающим. Про то, что она имеет право носить купальник, даже если у неё складки на животе. Про то, что она имеет право заниматься сексом, даже если её тело не похоже на тела из порно.

Связь между бодипозитивом и сексуальностью прямая. Женщина, которая стыдится своего тела, не может полностью расслабиться в постели. Она думает о том, как она выглядит, а не о том, что она чувствует. Она втягивает живот, вместо того чтобы дышать глубоко. Она отказывается от некоторых поз, потому что они «невыгодно» показывают её бёдра или грудь. Она имитирует удовольствие, вместо того чтобы его испытывать.

Бодипозитив предлагает альтернативу: принять своё тело как данность. Перестать сравнивать себя с фотографиями. Понять, что партнёр хочет вас не вопреки вашим складкам, а вместе с ними. Или вообще не думать о партнёре в этот момент, а думать о себе.

Эмансипация и мужчины

И последнее, о чём я хочу сказать в этой главе. Эмансипация — это не война против мужчин. Это борьба против системы, которая ограничивает свободу всех — и женщин, и мужчин.

Патриархат запрещает мужчинам плакать. Запрещает им быть уязвимыми. Запрещает им проявлять нежность. Заставляет их доказывать свою «мужественность» через агрессию и подавление эмоций. Мужчины, которые не вписываются в эту модель, страдают не меньше женщин — просто иначе.

Эмансипация, которую я разделяю, — это не про «женщины лучше мужчин». Это про «все люди заслуживают свободы быть собой». Мужчины тоже выиграют от эмансипации. Они смогут быть разными. Смогут быть слабыми. Смогут быть нежными. Смогут заниматься сексом не для «победы», а для близости. Смогут не соответствовать образу «настоящего мужика» — и не страдать от этого.

Это и есть эмансипация в подлинном смысле слова. Не просто освобождение женщин. А освобождение всех — от ролей, от стереотипов, от ожиданий. Освобождение быть собой.