Три года со смерти сестры Галины

18 июня 2023 года – дата, которая врезалась в сознание зазубренной чертой. В этот день ушла моя единоутробная сестра Галина.
Три года минуло с той нелепой кончины, а рассудок всё равно спотыкается о цифру «44».
Через месяц ей бы стукнуло сорок пять – рубеж, когда женщина ещё в соку, когда жизнь, кажется, только начинает бить полноводным ключом.
Но Галка не доплыла до этого берега.
 Она захлебнулась в мутном потоке, который сама же и вызвала: литры, десятки, сотни литров сивушной горечи раздавили её, как камни, стянутые на шею утопленницы.
Она утонула в бессознательности, где нет ни сна, ни яви, – только вязкая тьма. Господь забрал её к Себе – несчастную, никому не нужную, несамостоятельную, битую жизнью до синяков под кожей и в душе.
Я пишу эти строки сейчас, чтобы закрепить в себе то, что пытался выкрикнуть тогда, сразу после похорон, когда впервые отпустило оцепенение.
Тогда слова рвались из горла комьями сырой земли.
Сейчас – как свиток для собственной памяти.
Мы не были близки, и дело не в разных отцах.
У нас одна мать, но Галка росла у нашей двоюродной бабушки, Клавдии Васильевны – той, кого в семье ласково называли баба Кланя.
Она – отдельная повесть, достойная пера и свечи.
Заслуженный учитель СССР, красавица, чья жизнь осталась бездетной. Говорили, в войну она ждала своего лётчика, сложившего голову где-то в небесах.
Он пропал без вести, а она так и не дождалась – даже когда отгремели салюты.
И тогда всё тепло, нерастраченное на мужа и детей, она отдала неродной внучке.
Но сейчас я говорю не о бабе Клане – о Галке.
Ей было всего сорок четыре.
Она ушла в июне, а день рождения ждал её 27 июля.
Ум отказывается мириться с этой цифрой – не горе даже, а трагедия.
В самом зените лет, когда положено цвести и плодоносить, она выбрала медленное самоотравление.
Алкоголь стал её ежедневным причастием, а среда – болотом, где каждый шаг увязал глубже. Я не припомню ни одного мужчины рядом с ней, кто был бы достоин этого слова.
 Но её, как иглу магнитом, тянуло к тем, кто носил в себе ржавчину и пустоту.
Не стану перечислять всё, что видел и через что проходил, – хватит того, что её un voyou  вымотали мне все нервы до единого, оставляя лишь горечь и бессильную злость.
 Когда я стоял у свежей могилы и бросал горсть земли на крышку гроба, внутри рвался тихий, беззвучный вой – не слёзный, а спазматический, от костяшек, побелевших от напряжения.
Я сжимал комья так, что земля пробивала кожу, и шептал сквозь сжатые зубы: почему?
 Где та улыбчивая белобрысая девочка с добрым взглядом и сердцем, распахнутым настежь?
Что стряслось с ней?
Зачем она захотела убить себя – не сразу, а по капле, день за днём?
Зачем предпочла смерти жизнь, которая смертью и обернулась?
В тот третий день, когда душа, по вере, возносится к Небесам, я молил только об одном: пусть Господь, милостивый и всеведущий, найдёт для неё место в Своих Чертогах.
Пусть в Царствии Небесном она снова станет той светлоголовой девочкой, которую не коснулась грязь.
Пусть там, за пределами земных страданий, её встретит мама, баба Кланя – и обнимет так, как не обнимал никто.
Галка, прости меня за всё.
За то, что не уберёг.
 За то, что был рядом, но не сумел стать стеной.
За то что не смог быть рядом, когда ты нуждалась во мне.
За то, что твой корабль ушёл под воду у меня на глазах, а я стоял на берегу с пустыми руками.
Но теперь я знаю: ты не утонула.
Ты просто уплыла в ту гавань, где нет ни сивухи, ни обидчиков, ни усталости. И пусть земля тебе будет пухом, а небо – тихой пристанью.