Shalfey северный роман. Глава 27

    Глава 27


  Чтобы иметь представление об Ирсен, вспомните маленького веселого улыбастика из старого советского мультфильма, Капитошку, сделав из него симпатичную маленькую девчушку с длинными темными волосами и сияющим взглядом, — и вы получите примерное представление об Ирсен.

  В целом, у нее случилось позитивное восприятие дневной прогулки братьев по городу. Как, впрочем, всего остального, с Мартом связанного. Марту нравилось как Ирсен его слушает, нравились ее реакции. Она удивлялась, немного наивно, его словам, изумлялась даже, временами приходя в замешательство от того, что вот так, просто, можно рассказывать о безобидных, в общем, вещах — но вещах для ее ушей непривычных: смущалась, когда разговор заходил о физиологии, которую, как ни крути, никому не дано отменить, даже если говорилось о ней как об абстрактном феномене, не о факте. Однако разговоры эти доставляли девушке — а в восприятии Марта Ирсен всегда оставалась девчонкой — явное удовольствие. И он видел это. Хотя и старалась она всеми силами это ото всех скрыть, пряча удовольствие то в крашеный масляной краской коричневый пол маминой комнаты, то в трехметровый потолок, клееный светлыми обоями лет двадцать назад еще братом, то в собственную свою ладошку да длинные ресницы, черными крыльями порхавшие вокруг темных шаловливых глаз.

  Март с удовольствием наблюдал за Ирсен, за ее реакциями, за подвижностью ее психики, за живым откликом ее натуры и озорными искорками в карих ее глазах, сверкающих жизнью. Это вдохновляло его, вызывало желание рассказать еще и еще — и делать для нее еще что-нибудь, что угодно! Ведь именно это было необходимо ему в жизни, этого не хватало ему — и словно создано было специально для него, и было необходимо ему, как воздух! Но было всегда недоступно, будто прячась в каких-то тайных убежищах — светлых, чистых и радостных, но неведомых ему и для него невидимых, которые он пытался в своей жизни найти, но никак не мог отыскать, безнадежно плутая среди бесконечных лабиринтов чужих жизней, пока не устал наконец от бесплодных своих поисков — и не потерял веру в то, что возможно это когда-нибудь, найти то, что не видел ты, не слышал, не чувствовал, но точно знаешь — что где-то, в огромном, огромном этом мире «оно» обязательно есть и ждет тебя — и, быть может, тоже ищет, называя мечтой точно так же, как ты называешь мечтой то, что никак — никак не можешь в этом мире найти.

  Мама сидела в кресле напротив, слушала сыновей, иногда хмурилась и сдвигала брови, критически рассматривая то Марта, то всех остальных, веселых, молодых и смеющихся — а дети всегда в глазах матери остаются детьми, вставляя временами нейтральные свои реплики, если разговор тому способствовал.

  Под конец, договорившись съездить следующим днем на море, Март проводил гостью домой. А следующим утром — выдвинулись.

  И долго бродили по дюнам, всматриваясь в сосны, в чахлые кривые березки на берегу, в длинный пустынный пляж и в чаек, и в серую стальную даль с тонкой линией горизонта между бугристыми облаками и вспененным морем, верно потому и называвшимся морем Белым. Было ветрено, пасмурно, хмуро. Всюду тени. Не считая мимолетных взглядов и застенчивых улыбок Ирсен, которая во все время прогулки пряталась от камеры, которую повесил на грудь Хел, снимая все, что было ниже горизонта его плеч.

  Март решил искупаться: приобщиться к земле через воду.

  Вода была ледяной; море мелким. Целую вечность заходил на глубину, чтобы стало хотя бы по пояс. Окунувшись, поплавал в коричневой торфяной взвеси недавних штормов, рассекая волну бритой макушкой. На обратном пути ноги одеревенели и начали синеть, кожа гусиная, волосы на всем теле дыбом. И потом долго не мог отогреться, всю дорогу до города дрожа на переднем пассажирском, словно последний лист на осиновой ветке, рядом с цветущей и пахнущей весенним парфюмом Ирсен.

  Затем, прокатившись по городу, Ирсен с братьями распрощалась и укатила по своим делам. И с двумя бутылками неплохого французского коньку они нагрянули в гости к дяде. Юбилей! Дядя Март был в настроении. Посидели неплохо, хотя Март-младший алкоголь не пил и ел только фрукты, к чему старший так и не смог привыкнуть.

  Аиша в этот день Марту писать перестала. Рассудив, что от него хотят отдохнуть, он тоже больше не проявлялся. Ирсен составляла братьям компанию почти каждый день: по вечерам приходила в гости, вместе ходили на йогу, гуляли.

  Во время одной из прогулок Март рассказал Ирсен о своей будущей книге, которую собирался писать. И что именно из-за нее, книги, уехал когда-то в Москву, но из-за работы написать почти ничего не смог, поэтому работу и Москву в итоге бросил, два года спустя вернувшись обратно домой, исключительно книгой собираясь теперь заниматься, поскольку написать ее необходимо, так как необходимо высказаться — и необходимо уже давно, и — «кажется» — пришло наконец для этого время. Хотя… Полгода уже прошло, а к книге он так и не приступил. Однако тянуть больше уже невозможно, поскольку это «тянет» его и чертовски мешает жить.

  Рассказал о своем целибате (чему сам немало был удивлен) — и причинах к тому приведших. Сам не знал, зачем рассказал. Просто… Так уж сложилось. «Для полноты картины». Или… быть может… чтобы Ирсен его не боялась. Они уже подходили к подъезду его дома в тот вечер, возвращаясь с прогулки, поэтому коснулся он этой темы вскользь (дома о таком не поговоришь). После гостей снова проводил Ирсен домой. Никогда они еще так не разговаривали.

  На другой день поехали с Хелом на бывшую дачу. Но уже без Ирсен. И долго бродили по местам детства — по берегу ручья, по полянам, по перелескам, по берегам озерным да по кочкам торфяных болот. Затем заскочили в гости к дяде, у которого дача была там же и съездили вместе на озеро, сфотографировались. После чего всей компанией отправились в «магазин на горе», где была автобусная остановка.

  Раньше с горы было видно все: и озеро — во всю его зеркальную четырехкилометровую ширь, и леса и болота — насколько хватало глаз, и вплоть до города на горизонте со сторожевыми башнями двух, вечно коптящих угольных ТЭЦ. Ширь да гладь. Строгий северный простор с чахлыми кривыми березками по берегам да карликовыми елками на торфяниках. И поля клюквы, голубики, брусники, морошки — и заросли ароматного багульника в голове. Март любил погулять там — внизу, и постоять здесь, на холме, словно растворяясь в сизой ряби Кудемского озера под собой и зеленой дали лесов вокруг, с низкими перистыми облаками над всем этим… Теперь здесь стояли заборы. За четверть века заборами затянули все. Кроме неба.

  Пока остальные задержались в машине, Март, ожидая, встал на крыльце магазина, когда-то деревянного, недавно перестроенного, на втором этаже которого даже устроили гостиницу, наблюдая, как в гору заползает старый чумазый ЗИЛ, доверху груженый навозом. Машина остановилась на остановке напротив, у небольшой деревянной церквушки, в которой когда-то был деревенский клуб. Из кабины на землю грузно вывалились двое: два рослых мужика, лет тридцати, в перепачканных навозом робах и огромных кирзовых сапогах до колен, материал которых можно было различить разве что у самых краев голенищ. Тяжело переставляя ноги, не глядя по сторонам, мужики направились к магазину.

  Дойдя до большой длинной лужи, во все времена лежавшей перед крыльцом, они остановились и, словно уловив витавшую в пространстве общую для обоих идею, дружно вошли в воду, немного по-детски поболтали в мутнеющей жиже сапожищами, форсировали водоем — и направились далее, ко входу в магазин, оставляя за собой характерный коричневый след — обильный, мокрый и вязкий.

  Устав дожидаться своих, Март вошел в магазин вслед за мужиками. След за ними оставался, надо сказать, выдающийся: темные навозные лужицы двумя трассирующими тропами обозначили кратчайшее направление к витрине с вино-водочной продукцией. Торговый зал наполнился удушливым смрадом классического свиного общежития. Март пожалел, что не успел отовариться в магазине раньше. Однако, это было интересно: суровая северная экзотика, которую доселе Март никогда в этих краях еще не видел.

  Он отошел подальше от мужиков и встал рядом со входом, у другой стены, дожидаясь, когда магазин очистится от мужиков и навоза — понятий в данном случае почти идентичных.

  Единственные покупатели никуда не спешили, сосредоточенно рассматривая выставленную на полках батарею разнокалиберной стеклянной тары с драгоценной разноцветной жидкостью. Выбор был небольшой — но трудный.

  Дверь магазина открылась. В проем, вежливо уступая дорогу друг другу, протиснулась пожилая супружеская пара. Старики недовольно глянули на Марта. Стало неприятно вдвойне. Пожилые гуськом обошли галантерейный прилавок у входа, прошли далее в главный торговый зал и встали в очередь за мужиками. Почуяв опять неладное, вновь посмотрели на Марта. Март снова стерпел.

  Затем, рассмотрев мужиков перед собой, пожилые поняли, что заблуждались. Пятясь, точно две, умудренные жизненным опытом осторожные черепахи, они аккуратно сдали назад и замерли у стеклянной колбасной витрины, томясь в ожидании долгожданного деревенского шоппинга, который приобретал теперь характерный фермерский колорит не лучшей из мясных затей.

  «Реабилитирован», — с облегчением выдохнул Март, вздохнул… Но тут же и пожалел об этом: глубокие вдохи в магазине были противопоказаны.

  Продавщица тоже начинала страдать, проявляя вялые признаки вежливого нетерпения, ожидая от мужиков чего-то конкретного и — желательно — по-мужски быстрого.

  Не замечая явного коллективного неудовольствия, те продолжали сосредоточенно изучать вино-водочную карту сельского магазина, с наспех начертанными от руки ценниками, указующими название, мощь, калибр орудий и количество денежных единиц за каждое из.

  Продавщица продолжала маяться у кассы, изображая гостеприимную заинтересованность; пожилые продолжали вежливо конфузиться в стороне, держа свою очередь; Март продолжал стоять у стены, наблюдая за происходящим.

  Обменявшись парой негромких фраз, здоровяки, оставаясь все в той же глубокой задумчивости, по-прежнему никого не замечая, направились обратно к выходу, так ничего не купив, вместо денег оставляя по себе лишь памятные лужи на полу да дерзкий свиной запах — настойчивый, качественный и стойкий, — уходить который вслед за ними из магазина никуда не собирался.

  Быстро закупившись необходимым съестным, пожилые резво выскочили на улицу следом за мужиками.

  Март, оставшись наедине с продавщицей, вонью и голодом, подошел к фруктово-овощному прилавку. Очень хотелось есть. Однако единственно возможная походная еда, бананы, на витрине почему-то отсутствовала. А потому, жалея, что не взял фрукты с собой, понадеявшись, что всегда сможет закупиться здесь, Март подошел к прилавку с питьевой водой, голод свой собираясь хотя бы запить — и размышляя, какую бутылочку воды лучше всего для этого взять: с газом — или без. Выбор был небольшой, но трудный.

  Продавщица, быстро утомившись от очередного бестолкового ожидания, предложила Марту в выборе помощь. И надо было что-то ей ответить, как-то отреагировать на призыв. Но что он мог спросить о воде? И Март задал риторический, в общем, вопрос:
  — Нет ли у вас бананов? — спросил он, ни на что особо не надеясь, ибо ответ и так был очевиден, поскольку фруктовый прилавок был пуст, не считая нескольких пакетиков компотных сухофруктов. «Но вдруг? Где-нибудь в подсобке? — все же подумалось ему. — Быть может, недавно был завоз и просто не успели выложить…»

  Окончательно потеряв к покупателю всяческий интерес, продавщица потухла и, разочарованно потупившись, отвернулась от Марта. Затем что-то в ней начало происходить, неявные какие-то процессы. Что-то словно бы переключилось, вздрогнуло, всколыхнулось всем своим дородным телом, выразив тем крайнюю степень удивления, презрения даже, показалось Марту. И наконец, что-то для себя решив, продавщица, воззрившись на Марта, саркастически поджала губы — и, пристально глядя ему в глаза, изрекла:
  — Молодой человек… Ну какие — зимой! Бананы?!

  Произнесла она это медленно, четко разделяя слова, так — чтобы до Марта точно дошло.

  «Действительно, — промелькнуло у него в голове, — чего это я? Ну какие — зимой! Бананы?! В деревне! На севере! В ноябре?!»

  И, чтобы не осрамиться еще больше, Март выбрал самую маленькую бутылочку воды без газа, поскорее за нее уплатил и поспешил ретироваться к выходу, чувствуя себя зачем-то полнейшим дураком.

  В дверях разминулся со своими. Им еще предстояло ощутить стойкий, ни с чем не сравнимый аромат «классического свиного общежития».

  Выйдя на улицу, Март встал на крыльце и вдохнул полной грудью свежий северный ветер, ласково пахнувший ему в лицо с дальних тростяных озер, раскинувшихся в низине по ту сторону дороги. То был запах свободы, запах детства, запах беззаботной, вольной жизни вдали от родителей, школы и суеты. Дорога была пуста: мужики уехали, пожилые ушли тоже; городской автобус еще не пришел.

  Март разглядывал старые дощатые заборы невдалеке, пустые картофельные гряды в просветах неструганных досок и старинные деревянные дома за ними — большие, черные и приземистые, потемневшие от времени, дождей и ветров. И представлял, как дородные продавщицы — такие же грузные и приземистые, как их дома, с такими же грузными и дородными мужьями, пыхтя, обливаясь потом, извлекают вилами из прессованного северного суглинка экзотические желтые фрукты, где-нибудь в конце сентября, чтобы успеть до первых осенних морозов, ведрами таскают их в магазин, отмывают от земли и навоза и раскладывают на стонущих изобилием овощных прилавках. Сезон!

  «Север не так уж и плох! — улыбнулся Март. — Широкие люди!»

  В город вернулся ближе к вечеру и снова отправился на прогулку, дома почему-то ему не сиделось. Воздух…

  Созвонился с Ирсен. Договорились прогуляться вместе.

  И долго бродил по улицам и дворам, дожидаясь условленного часа, вспоминая детство, разглядывая людей, дома, сияющие уютом окна и осевшие деревянные постройки старого города, которые кое-где начинали наконец-то сносить. Забор возле одного из домов был составлен из белых межкомнатных дверей, стоявших когда-то в квартирах. Белоснежный забор в темной осенней ночи, в отсветах автомобильных фар и городских огней… Выглядело необычно. Впечатляло.

  — Я выхожу, давай на площади! — пришло смс около девяти.

  — Иду! — кинул ответное.

  После прогулки вновь зашли к Марту в гости, последний раз перед отъездом. Пили с мамой на кухне чай. Март заварил себе мате. Дал попробовать Ирсен. Не зашло. Разговорились. Затем, как всегда, пошел провожать. И предложил прогуляться подольше — сделать небольшой круг по району. Ирсен согласилась. Но держалась от него немного на расстоянии, как бы слегка отстранясь, соблюдая некую безопасную дистанцию, приличествующую поведению осторожной замужней дамы. Словно бы не были они знакомы всю жизнь! С самого детства! Удивляло.

  При всем, Ирсен периодически посматривала на Марта, украдкой заглядывала ему в лицо, словно бы ожидая от него чего-то, тем заставляя испытывать странную, непонятную ему неловкость, замешательство даже.

  Он замечал ее взгляды, но сам старался на спутницу свою не смотреть, не зная, что думать… и что все это может значить… и как себя при этом вести. Словом, чувствовал себя дискомфортно. Но делал вид, что не замечает ее взглядов, хотя подмечал все периферическим зрением бывшего спортсмена.

  Чтобы избавиться от этой странной неловкости, Март согнул правую руку в локте и, слегка выставив перед собой, взглянул на Ирсен. Поколебавшись секунду, та осторожно просунула свою руку под его локоть. Март прижал ее руку к себе. И все сразу встало на свои места! Неловкость прошла, словно осенний туман, — и так шли они до самой площади, за которой жила Ирсен, и говорили.

  У площади на обочине остановился автомобиль. Из машины вышел мужчина средних лет и направился к банкомату, что был в отделении банка неподалеку от них. Резко выдернув руку из-под локтя, Ирсен неожиданно шарахнулась от спутника, словно перепуганная молодая кобылка, у которой вдруг спали с глаз шоры! Оказалось, то был знакомый ее мужа, который мог «что-то» про нее рассказать. Ирсен запаниковала! Это была компрометирующая ситуация. Ирсен нельзя было прогуливаться под руку даже с Мартом.

  Руки он больше не предлагал. Так шли они через площадь, молчали; нырнув в арку, вошли во двор; встав у подъезда, прощались. И — обнялись… И это было у них впервые.

  Стояли у стены в небольшой нише, под самыми окнами, — так, чтобы никто не мог их увидеть. Это Март потом понял. Тогда же, показалось ему, обнимание у них вышло не совсем обычным, слишком личным оно было, что ли, так как продолжалось немного дольше, чем это бывало при простых, формальных прощаниях с другими людьми. И стало Марту от этого обнимания очень тепло. Он часто вспоминал об этом впоследствии. И воспоминание это вызывало в нем те же чувства, он снова ощущал то тепло, что подарила ему в тот вечер Ирсен, тепло маленького родного человечка, жизнерадостного, всегда веселого и улыбчивого, неожиданно раскрывшегося перед ним — и почему-то отчаянно в нем нуждавшегося. Так Марту тогда показалось.

  Утром следующего дня выехали обратно в Смоленск. Всю дорогу Март опять ничего не ел. Хел, позабыв про вежливость, больше не пытался брата накормить. Видно, привык. Спустя сутки прибыли в Москву.

  Март остался в столице до вечера. Хел передумал, сдал билет на вечернюю электричку и уехал домой обычным пассажирским. Москва весь день моросила.

  Нагулявшись, около семи, Март с комфортом устроился в скоростной «Ласточке». «Ласточка» полетела.

  Домой прилетел около полуночи — и сразу лег спать. Устал. Путешествие таким образом благополучно завершилось.

  Но долго еще не мог уснуть, вспоминая поездку — и север, и как прощались они с Ирсен, и как обнимала она его, и как купался он в море, замерз, как ездили с братом на дачу, ходили в гости к дяде, общались с родителями, с мамой… И как удивлялся он, порой, в общении с матерью, табуированности некоторых, совершенно безобидных на его взгляд вещей. И даже записал реакцию матери на его рассказ о «приключении».

  Мама сама начала тот поздний разговор — когда впервые проводил он Ирсен домой, — заглянув к сыну в комнату, но оставшись стоять в дверях, не решаясь почему-то войти. Март сидел на диване с книгой.

  Выслушав объяснение сына, что это нормально — ходить «в кусты» там, где туалеты отсутствуют в принципе, а потом шутить об этом, если при этом что-то необычное произошло, мама взволновалась слегка и выдала нечто, удивившее Марта своей откровенной обыденностью, но не ставшее для него такой уж большой новостью.

  «Это табу! У нас так! Мы — воспитаны заводом. Мы — заводские люди!» — так прозвучали ее слова, сказанные по поводу «нужды и кустов» и разговоров об этом. И произнесено это было так и таким тоном, что Март эти слова при ней же и записал, поскольку в словах этих, казалось ему, отразилась вся их с отцом суть совместной семейной жизни… Да и жизни вообще.

  От греха, Март тот разговор с матерью быстро завершил, в очередной раз смирившись с заводской реальностью своих родителей.

  И вспоминал Март еще, как сидели они втроем на кухне: мама, Ирсен — и он, в тот, последний вечер перед отъездом. Он сидел с краю, у входа — и пил мате, Ирсен справа от него, в углу у стены, мама напротив, у плиты, на своем обычном месте — и вспоминала старых друзей, супружескую пару, на которых уже два десятка лет таила обиду. И причина была. Когда-то «друг», заводской активист и проныра, не помог маме съездить на лечение в Москву, хотя и мог бы, и ему бы это ничего не стоило. Но — не помог. Мама же до сих пор из-за этого переживала.

  Март посоветовал ей все простить, обиду свою отпустить… Ведь столько времени прошло! Но та наотрез отказалась, напряглась — и заволновалась еще больше. Март попытался было до мамы о прощении донести хоть что-то, пробовал глухую защиту ее пробить, объяснить — что обида эта для нее же губительна и деструктивна! Но та уперлась намертво, не желая сына даже слушать. И от слов его становилось лишь хуже: мама начинала потихоньку кипеть.

  Ирсен незаметно от нее стала втыкать в спину Марта свой большой палец, делая это все сильней и сильней, настойчивее и настойчивее, при этом мило маме улыбаясь, как бы извиняясь перед ней за сына — мол, «чего с него взять».

  Сперва Март не показывал вида — терпел, продолжая попытки свои родительнице что-либо объяснить, сдвинуть ее с мертвой точки, чтобы хотя бы его выслушала! Но и это ни к чему положительному не привело.

  Тогда Ирсен начала в спину Марта палец свой не только втыкать, но и вкручивать, буравя его позвоночник, чтобы попытки он свои наконец бросил. И то было довольно чувствительно: Ирсен внедрялась в его спину на удивление смело и решительно; стало действительно больно.

  В итоге, Март перестал.

  Ирсен перестала тоже.

  Мама успокоилась.

  (А спустя пару месяцев сама рассказывала сыну по телефону, как «друзья» приходили к ней в гости, как все у них теперь хорошо, как надо уметь прощать — и обиды свои отпускать, и… И все в том же духе, почти его же словами.)

  Но самым странным во всей поездке было то, что за те несколько дней, почти за неделю, что пробыли они на севере, Хел ни разу не встретился со своим сыном, не сумев договориться с парнем об удобном для обоих времени и дне. Но — это уже совсем другая история.