Письмена

Волею злого рока я сегодня в КПЗ, а отсюда два выхода: один — на свободу, второй — в СИЗО. Но я все же рассчитываю на первый вариант. Как бы там ни было, за единственным зарешеченным окошком уже стемнело, а я все здесь. Вероятнее всего причина в том, что сегодня воскресенье, и точно нет дознавателя. Потому и допросить некому, а пока не допросят, чтобы уточнить все обстоятельства произошедшего, решение не примут.

А выяснять, собственно, было и нечего. Причина, по которой я тут оказался, случилась на глазах десятка человек. Потому что-то придумать, чтобы как-то сгустить краски, было сложно. Представить себе более мирную картину, чем небольшая очередь за прокатом детских велосипедов в парке отдыха, наверное, невозможно, но именно тут все и произошло. Теперь уже волею судьбы встретились тут две семьи — моя и того самого героя. Он был в подпитии, злой, чем-то ему не понравившегося мальчишку он пытался пнуть ногой, а его маме пообещал, что «поставит ее раком». При этом он хищно щелкал квадратной челюстью, не скупясь на идиоматические выражения.

Я пытался сделать ему замечание, но даже не успел закончить предложение, как мне пришлось уклоняться от летящего в лицо кулака. Дальше все уже происходило по моему сценарию, и герой рухнул на землю всем своим скелетом, облепленным перекачанными мышцами. Но по чьей-то воле тут же рядом оказались два сержанта милиции, и меня, определив виновным, проводили в канареечного цвета Газик, а потом и сюда доставили. Семейный поход в парк отдыха превратился в игрище.
 
***
За дверью, обитой оцинковкой, разносились маты, да еще с каким-то перезвоном. Оказалось, в этом учреждении выдают разовый перекус. Мне его и задвинули через «кормушку», которая открылась в двери, как орудийный порт на борту военного парусника. Оттуда появились полбулки ржаного и алюминиевая кружка с условным чаем. Таких, как у меня, номеров было три или четыре, я не разглядел точно, но все, похоже, были обитаемы.

Где-то через час из кормушки потребовали вернуть кружку и предложили выйти «по нужде». Я отказался от услуги. А еще через час кормушка опять открылась, и в нее заглянула белобрысая голова. Видимо, убедившись, что я здоров и одинок, хозяин головы открыл дверь и сказал:

— Смотри там с ним, это «побегушник» из дурдома, — и в камеру втолкнули человека.
 
В полумраке было трудно его разглядеть, но сразу бросалось в глаза, что этот человек давно уже не молодой и вроде совсем не разбойничьего вида. Я, конечно, попытаюсь его описать, но без сравнений не обойтись. А сравнить его можно было разве что с узником концлагеря из старинной военной кинохроники.

На это сравнение подталкивала надетая на него грязная куртка в широкую продольную полоску, с большими, похоже, деревянными, пуговицами. Его субтильный силуэт в пространстве камеры почти не занимал места. Но если фигурой он был хрупок, то голову имел большую, покрытую совершенно седой шевелюрой, давным-давно не стриженой и не чесаной. Лицо было покрыто тоже седой, но жиденькой бороденкой. Выделялся большой нос и светлые глаза, которые казались совершенно безумными. Было такое чувство, что его взгляд врастал в окружающий мир.

Я пригласил его присесть. Тот, не отвечая, как-то надрывно сделал два шага и опустился на краешек общей деревянной шконки. В надежде установить контакт я протянул ему полбулки черствого хлеба, оставшиеся от сегодняшней прикормки. Он взял и, немного подержав в руке, принялся ее щипать. Положил крошки себе в рот. Так, наверное, ели свой первый хлеб выжившие в лагерях смерти.

Я встал, пнул ногой оцинкованные двери в надежде, что принесут еще одну кружку эрзац-чая, который, по правде сказать, был подслащен. Но что случилось дальше, превзошло все мои ожидания.

Без всяких предварительных упреждений, дверь распахнулась, и на пороге, в форме капитана, перетянутой портупеей, вдруг объявилась моя очень хорошая знакомая, с которой мы давно вместе тренировались в «динамовском» зале. Это была Зоя. Сегодня она была дежурной по КПЗ. Она была физически развита и, по правде, мужиковата, что ей помогало стоять в спаррингах, не испрашивая для себя форы и снисхождения. Но при всем этом она была большой добрячкой и во всем старалась видеть хорошее.

Она с чувством пожала мне руку и со свойственной ей крепостью потянула в дежурку, по дороге рассказав, что прочла протокол патрульных сержантов, но коли никакого заявления от потерпевшего не было к нему приковано, то, конечно, никакого дела не будет. А утром в понедельник придет дознаватель, подпишет протокол, и все мои приключения на этом закончатся. Она, прочитав протокол, поняла ситуацию и без сомнения в голосе заявила, что поступила бы точно так же, как и я, да еще бы этого атлета на 15 суток определила. Я был с ней целиком согласен, но получалось так, как получалось.

***
В дежурке энергично и зло кипел чайник. Он был стар и сам себя выключить не мог, выключатель давным-давно был сломан. Но чайник был казенный и потому продолжал служить. В дежурке сидел Зоин помощник — сержант. Но теперь уже не тот белобрысый, а темный,  с каким-то азиатским оттенком на лице. Он с нескрываемым восторгом смотрел в мою сторону. Видимо, Зоя уже что-то разболтала ему о моем черном поясе из Японии. Я попросил отнести кружку чая в мою камеру, что тут же было исполнено. Как только он вернулся, Зоя его погнала в магазин, а сама ткнула пальцем на бумажку на столе и сказала, что мой потерпевший, наверное, захочет реванша.

— Попроси, пусть придет к нам в спортзал! Я бы сама его попробовала проучить.

Зоя быстро соорудила что-то вроде ужина. Казенный чайник зафыркал недовольно, пытаясь выдавить из себя какие-то ругательства. Зою вроде не волновало, что с улиц города могут привести очередного «клиента» на содержание. Услышав ее разговор по телефону, я понял, что пока не заполнят все «стаканы» в райотделах, она просит ее не беспокоить. И «клиента» в ее хозяйство могут привезти только в исключительном случае.

Мое же положение выглядело понятно, да и перспективы, со слов Зои, были ясными. Но вдруг оказалось, что тут и на моего нового соседа по камере имеется информация. Оказывается, что с Зоей они знакомы уже не менее двух лет. С ее слов, его сюда периодически привозили по одной и той же причине — как сбежавшего из психбольницы. Принимала она его при полном отсутствии привычных атрибутов гражданина: он был без фамилии и прочего, и оформлялся всегда под странной литерой: субъект Зеро. Утром же его обязательно забирали. Задержанный вел себя всегда тихо, никому не досаждал и ничего не требовал. Вроде даже и не спал и, казалось, говорить не умел. Но вот самое интересное, продолжила Зоя, выпив желтого сока:

— Сколько раз я его принимала, в одни и те же часы моего дежурства по этому поводу являлась посетительница — красивая женщина лет сорока. Шатенка, стильно одетая. Так вот, эта посетительница не просила увидеться с задержанным или что-то ему передать. Она каждый раз пыталась что-то о нем рассказать. Но писать свой разговор на протокол отказывалась, да и вообще как-то оформлять свои показания не хотела. Мало того, она сама никак не представлялась!

Поэтому Зоя всегда ее выпроваживала, и она смиренно уходила, никак не высказываясь. Так вот, Зоя была убеждена, что эта посетительница сегодня опять явится. На самом деле, камер оказалось всего три, и оттуда иногда раздавались то крики, то стуки. Один раз сержант туда спускался и выводил кого-то по нужде. Это прошло все как-то молча, хотя за маты здесь спроса не было. Для моего личного спокойствия, Зоя предложила субъект Зеро перевести в другую камеру, но я отказался. Меня уже терзало любопытство.

Дальше мы с Зоей стали обсуждать вопросы, в которых у нас был общий интерес — боевые искусства. Она была очень увлеченной натурой. Сержант же сидел в кресле и что-то бубнил себе под нос.

Вдруг задребезжал звонок входной двери, и на экране нарисовался мутный силуэт. Зоя многозначительно на меня посмотрела, а сержант пошел открывать двери. В дежурную комнату вошла женщина, и первое, что я подумал: кто она этому крайне изможденному, потерянному, потерявшему интерес человеку, числившемуся под странной литерой? Это было необъяснимо. Она без приветствия попросила выслушать ее рассказ, при этом опять отказалась как-либо себя назвать. На ее мастерски подкрашенном лице не было ни намека на улыбку. Мне, кстати, показалось, что она все же брюнетка. А вот то, что я был без мундира, ее не смутило. Похоже, ей было все равно. Зоя опять попросила ее назваться и объяснить цель визита, но она вопрос как будто не услышала. И каким-то грудным голосом сказала, что может кое-что поведать. Так и сказала:

— Поведать из жизни человека, который у вас находится.

Но этого человека она, опять же, ни по имени, ни по фамилии не назвала и как-то записывать то, что будет говорить — не разрешила. Стало понятно, что сейчас Зоя  ее выпроводит. Но поймав мой умоляющий взгляд она сказала как бы в никуда:

— Слушаем.

И вот то, что женщина рассказала, я потом записал, как запомнил. Но полного соответствия не гарантирую, хотя старался по мере сил. Начала она с того, что характеризовала этого человека как «казенного». Что его единственное и естественное состояние было состояние служения. При этих словах она, верно, непроизвольно посмотрела на чайник, который не выключили, и он опять пытался зло фыркнуть.

Так вот, у этого человека не было ни родословной, ни привязанности, где бы ему нашлось место. Был лишь приют. Он был брошенным новорожденным, потом спецдетдом, потом спецшкола, потом биологический факультет спецвуза, а после этого спецлаборатория.

25 лет он был ремесленником, и женщина попросила нас не удивляться, что этому «казенному» человеку всего 45. Все эти годы он без зарплаты и должностей, без званий и одобрения был в профессии, которая у людей называется «биофизика». И занимался он химическими и физическими явлениями, происходящими в живых организмах.

Задача перед ним была поставлена не больше и не меньше, чем найти способ продления жизни и, в конечном итоге, сварить эликсир бессмертия. Власть предержащие всегда желали прожить на Земле столько, сколько жили Ветхозаветные пророки. Рассказчица взяла паузу и без всякой патетики сказала, что этот человек нашел эликсир бессмертия. И даже нечто большее, от чего и лишился разума. Все его открытия спрятались внутри его мозга. Добыть эти знания оттуда пытались разными способами: все записи, все намеки на свое открытие он уничтожил. Ключ к его больной голове добывали разными способами, и все они были грустные. Но ставка была слишком велика, и попытки не прекращались.

Медики всяких высоких рангов говорили, что, возможно, придет просветление, но для этого нужны условия. И эти условия он должен сам для себя создать. Все это было непонятно в практическом смысле, но других инструментов не было. Ни страхи, ни угрозы тут не работали. И вот он теперь под надзором блудил в поисках тех самых мест и обстоятельств, где память его вновь заработает, и из нее смогут добыть вожделенное.

Вот уже два года с ним играют в эту игру без названия и логики. На какие перекрестки его только не выводили, но этот казенный субъект не имел никаких ресурсов и привязанностей, и все превращалось в нерешаемую задачу. Ведь у него даже на погосте не было родных могил. А где тогда еще искать прозрение? Но куда бы он ни приходил, всегда возвращали его в КПЗ под казенной литерой как беглого из дурдома. Все, что рассказывала эта женщина, было как занимательно, так и неправдоподобно. Но ведь человек был, он был явно безумным, и он был под литерой... И всему этому должны были быть какие-то объяснения.

А дама вдруг встала и не говоря ни слова двинулась к выходу. Сержант за ней. Я проводил ее глазами, и тут меня накрыла ассоциация, что эта женщина похожа на карту дамы пик из старенькой, замусоленной и затертой донельзя колоды. И тут еще Зоя меня подогрела, сказав, что мы все сидим в облаках духов, которые этой гражданке совершенно не подходят, ибо так приторно сладко могут пахнуть только старушки. Да и сержант еще плеснул кипятку, растерянно рассказав, что уже на улице она к нему повернулась с «до свидания», которое прозвучало грубым, мужским голосом, сопровождаясь гомерическим хохотом. Я готов был выбежать на улицу, но мне-то там нельзя было появиться в силу известных обстоятельств. А на улице была жаркая августовская ночь.

***
Зоя с остатками ужина и двумя кружками чая проводила меня в камеру. Ей явно хотелось взглянуть еще раз на моего соседа. Мне же показалось, что он был в той же позе, в которой я его оставил. Во взгляде не было ни вопроса, ни желания, только безумие. Я положил все принесенное на шконку и подал ему кружку ароматного чая, заваренную уже из Зоиных припасов. Он взял кружку и, чуть помедлив, приложил ее к губам, потом еще раз и еще произнес одно лишь слово: «Письмена». Затем положил свою руку на мою и заговорил отчетливо, сильно волнуясь, при этом взгляд его становился еще более безумным, а зрачки стали совсем белыми. Все, что он мне говорил, было запомнить очень сложно.

— Я прочел книгу истинного мироустройства и понял, что бессмертие — в теле человеческом, и знаю, где начерчена череда собственных превращений и пути аллигации в общую систему. Все одновременно существует само по себе и при этом бессмертно, как бессмертна душа.
И не будет:
Лжец — пророком
Хитрый — патриотом
А имя — глаголом.
Если есть правда, то будет и мир, а спокойствие будет там, где есть правосудие!

Я не все из этого уловил, но где-то смысл понимал. Весь его монолог сопровождался дрожащими руками и каким-то глубоким дыханием. Он сбивался, часто повторял одно и то же, а иногда рвался пересказывать то же самое, но с конца. Он говорил и говорил. Но я могу пересказать только то, что запомнил и как-то логически увязал. И пусть вас это удивит, но я начну с цыган. Общепризнано, что они тысячи лет назад были изгнаны со своих земель и, как поведал мне этот «казенный» человек, по той причине, что обманным путем это племя пыталось заглянуть в закрытые тексты «Сансары».

Тексты, которые от людей сокрыли боги, ибо владение этими знаниями давало способность читать письмена. Но лишь «лизнув» несколько строк, цыгане до сих пор пытаются пророчествовать по линиям ладони. Но все это — от лукавого. Хотя там и есть письмена о настоящем, будущем, о смерти и воскрешении.

В «Сансаре» сказано, что прочтение этого будет даровано только тому, кто без имени и рода, отверженный и сам себя приговоривший. Таким и оказался этот «казенный» человек. Ему была дарована эта способность, и только он может ей распорядиться. В его голове был ключ от дверей в каждую судьбу, а значит и в судьбу мира, что и было вожделенной целью тех, кто считал себя вправе решать судьбы и рулить миром, и самим при этом оставаться вечными. Но только достать их из этой больной головы было очень затруднительно. Тут не отнять, не вымолить и не сторговать, следуя сомнительным рекомендациям медиков рассчитывать только на «вдруг». «Вдруг» случиться не могло, потому что все у него было казенным. Он сбивался, повторялся и опять начинал сначала. А рано утром за ним пришли, и последнее, что я услышал уже в дверях, было слово «письмена».

Только через два часа пришли за мной. Зоя была явно взволнована, она мне дала подписать бумагу, что я к содержанию претензий не имею, и еще одну бумагу, что с моей стороны правонарушений не выявлено, и потому возбуждение дела не правомочно за отсутствием события преступления. Она поздравила меня с реабилитацией и сказала, что я вправе обжаловать у прокурора свое содержание. При этом она подвинула мне еще одну бумагу, которая была озаглавлена:

Протокол
Осмотр места происшествия,схема прилагается.
«Потерпевший, выйдя на улицу из центрального входа УВД, оттолкнул сопровождающего и кинулся идущему навстречу трамваю № 2. Он размахивал руками и, как утверждают очевидцы, выкрикивал одно слово — «письмена». Ударившись о переднюю часть пытавшегося тормозить трамвая, он упал на рельс под левую колесную пару.

Вследствие этого, трамвай № 2 его переехал, отчего голова отделилась от тела и откатилась метров где-то на пять. При этом голова не была найдена. Никто из при-
сутствовавших на месте происшествия не отлучался, а потому никто из них унести голову не мог. Однако все утверждают, что чувствовали сильный сладкий запах и слышали гомерический смех. Все оперативные усилия направлены на розыск головы потерпевшего. Личность потерпевшего устанавливается. По предварительным заключениям, судя по одежде, субъект явно асоциальный».

Когда-то человек совершил удачную попытку заглянуть из палеолита в неолит, а вот заглянуть в другие измерения у него не получилось, и за попытку воздалось не по делам, а по сомнениям. А на сомнения вправе и дичь, и охотник. Что касается безумия, то это, как и гениальность, — две стороны одной сущности.

***
В спортзале «Динамо» мы с Зоей отжимались на кулаках, когда туда без стука зашел тот самый качок-хулиган. Оказалось, что он пришел не подраться, а извиниться, сказав, что все, что случилось — только воля обстоятельств.