Пролог

Папка, потёртая, с успевшим слегка засалиться шнурком, лежала на столе капитана Звягина. Пётр Звягин смотрел на неё с задумчивым видом и смолил папиросу — уже четвёртую за этот час.

За окном лил дождь — нудный, сентябрьский. Такой заряжает на трое суток и превращает дороги в глиняное месиво. В воспоминании мелькнула размытая такой же затяжной моросью колея, свет жёлтых фар УАЗа и ночная дорога через лес. Только тогда был не сентябрь, а начало июля. Звягин покачал головой, как бы соглашаясь сам с собой.

Лампа под зелёным абажуром гудела на одной ноте — тонкой, комариной. Если прислушаться, можно было различить, как в проводах потрескивает электричество. Звягин слушал. Не хотел, а слушал. Лишь бы не открывать папку.

Но рука сама потянулась к завязкам. Легко, почти как к халату родной жены, он развязал шнуровку.

Обложка картонная, тёмно-серая, затёртая на сгибах до белых нитей. В верхнем правом углу — номер. В центре — фамилия, выведенная фиолетовыми чернилами: «Дело № 113-А. Афанасий В. и др.». Сокращение «и др.» всегда его раздражало. Что ещё за «др.»? У нас чернил дефицит или ограничение на количество слов? Тогда на кой ляд такой талмуд держим? Написали бы проще: «нашли, разобрались и проч., и проч.».

Звягин хотел было нервно сплюнуть, но, посмотрев на портрет Феликса Дзержинского, сдержался. Не пристало капитану харкать на рабочем месте.

Он открыл папку. Первой шла фотография.

«Чёртов пень», или «чёртов алтарь». Тьфу ты, мать твою, выругался про себя Звягин. Напридумывают ерунды и сами же в это верят. Ох, тёмен, тёмен народ наш, не приживается идея коммунизма в их мозгах. То ли время должно пройти, пока они проникнутся идеей, то ли уже поздно и буржуйское правление за все столетия окончательно их одурачило.

Снимал Кривошеев, уже покойный. Криво как-то вышел у него пень. Торопливо, словно боялся, что пень вырвется из кадра, выкопает свои корни и помчит прочь. Или наоборот — бросится на самого Кривошеева и задушит, обвив могучими корнями.

Звягин наклонил голову, пытаясь исправить заваленный горизонт снимка. Огромный дубовый пень-исполин в два обхвата, не тронутый гниением, разве что слегка изъеденный опоясывающими его грибами. Он торчал из земли под углом. Вокруг — примятая трава, чёрная, будто обугленная. На заднем плане — край кострища, глиняный горшок, тряпка, похожая на женский платок. Этот пень после сожгли и выкорчевали. Интересно, что теперь на его месте?

Звягин перевернул фотографию лицом вниз.

Следующий снимок: овечья шкура, чёрная, лежит на полу. Местами — бурая, жёсткая. Кровь. Экспертиза подтвердила: человеческая, группа вторая, совпадает с одной из жертв. И поверх крови — шерсть. Два слоя: овечий, грубый, и внутри, у самой кожи, — другой. Волчий.

Звягин перевернул и эту фотографию.

Когти. Металлические, на плотных кожаных перчатках. Звягин помнил их на ощупь — тяжёлые, кузнечной работы. Три лезвия не просто заточенные, а выкованные, с утолщением у основания, как настоящие звериные когти. На металле имелись насечки. Эксперт написал в заключении: «Серебро. Гальваническое покрытие. Декоративное». Звягин тогда ещё спросил: «Для чего?». Эксперт пожал плечами: «Для красоты, видимо».

Для красоты, мать его за ногу. Серебром по железу.

Он шлёпнул снимок о стол на манер карты, изображением вниз, и откинулся на стуле. Взгляд упал на окно, в непроглядную сентябрьскую ночь. Оттуда на него смотрело собственное отражение — уставший, осунувшийся лик. Уже месяц нормально не спавший. Это расследование продолжало тянуть из него соки, хотя закончилось три месяца назад. И вот завтра он наконец поставит точку в этом деле, дописав всего одну строку: «Приговор приведён в исполнение».

— Три месяца, — пробормотал Звягин, засовывая папиросу в рот и заламывая её. — Прошло три месяца с тех пор, как я впервые увидел Чащобу. Три месяца с тех пор, как майор Рябинин возложил на меня это дело.

Звягин усмехнулся. Он снова посмотрел на фотографию — Чёртов пень. Перевернул обратно. Отрубленный палец великана из земли. Указывает в небо. Или в землю. Не поймёшь.

А ведь начиналось всё так просто, — подумал он, откинувшись на стуле.

Солнце вяло пробивало свои лучи сквозь пасмурные тучи в то утро июля. Пётр Звягин, высокий, светловолосый, худощавый мужчина тридцати девяти лет, натирал до блеска сапоги в своём кабинете в РОВД. Порядок Пётр любил, приучен был с детства, а потом и в армии. «Советский солдат должен всегда быть чист помыслами и опрятен внешне», — так говаривал их подполковник, и слова эти сами собой въелись в мозг Петра, как ржавчина в железо. Всегда начисто выбрит, в опрятном кителе. Чистоту обуви он тоже любил, а потому каждое утро чистил сапоги, а после натирал так, что солнце отражалось в идеально наполированной коже.

Закончив с обувью, он достал папиросу, подошёл к окну, распахивая его настежь. Рассохшаяся рама скрипнула, впуская в кабинет свежий воздух. Пётр закурил, глядя на небо. Недельный ливень наконец-то закончился, и теперь в небольшой посадке неподалёку от здания РОВД робко пели птицы.

Из мыслей Петра Звягина вырвал стук в дверь. Он медленно повернул голову, как бы нехотя, затушил папиросу.

— Войдите, — отчеканил он сухо и, развернувшись, зашагал к столу.

Дверь открылась, и в проёме показалась физиономия капитана Ильи Куликова.

— Не помешал? — осведомился он, просияв всеми зубами.

Звягин хорошо знал эту улыбку. Такое блаженное выражение лицо Куликова принимало в те моменты, когда он сгорал от желания поскорее рассказать новость. Звягину этот прохиндей был не по душе, и на его вопрос «не помешал» он хотел послать его как можно дальше. Но интерес пересилил желание выгнать хлыща за шкирку из кабинета.

— Не помешал, проходи. Чай будешь?

— Обязательно, и сахарку побольше, — всё так же сияя, проговорил Куликов, плюхаясь на стул рядом со столом Звягина.

Звягин воткнул чайник в розетку и поставил стаканы в подстаканниках на стол, положив в каждый по два куска сахара.

— Ты по делу ко мне или как?

— Или как, — не сводя ехидных глаз, протянул Куликов. — Пока ты, Пётр, птичками любуешься, и не знаешь ещё, что летит к нам такая птица, у-у-у... Птица Рух, не иначе.

Звягин, разливая кипяток по стаканам, презрительно посмотрел на Куликова, пытающегося сохранять интригу новости.

— Илюх, давай уже дело говори, хватит тут в словоблудии упражняться, — нервно сказал Звягин. Ему не нравилась ехидная манера Куликова тянуть кота за хвост и не высказывать сути.

Куликов не спешил. Он вытянул папиросу, закурил медленно, со смаком. Поняв, что Куликов, не отыграв свою роль, не начнёт рассказ, Звягин стал смиренно ожидать. Выпустив второе облачко дыма, тот наконец начал:

— Рябинина знаешь? — спросил он с ехидным видом.

— Кто же его не знает. Знаю, конечно. Видеть не доводилось, но наслышан.

Стоит сказать, что Рябинин, он же «Рябина», он же Василий Степанович, майор-парторг, наведывался редко, но если приезжал, то всегда по делу. Не было ни одного приезда, чтобы кто-нибудь не слетел с должности. Мужик, одним словом, конкретный, идейный.

— Чего едет-то? Есть информация?

— Разумеется, — просиял Куликов, не вынимая папиросы. — По твою душу и едет, Пётр.

Медленно выпустив дым, Куликов косился на Звягина, ожидая увидеть хоть какую-то реакцию на его лице.

— По мою, говоришь... — помешивая чай, проговорил Звягин. — От кого узнал?

Куликов улыбнулся.

— Служебная тайна, — промолвил он, вставая и туша окурок о пепельницу, стоявшую на подоконнике. — Но о цели могу поведать.

Куликов, расположившись на стуле и периодически прихлёбывая чай так, что Звягину порой за это хлюпанье хотелось дать кулаком по его светлой башке, изверг из себя следующее:

— Рябина едет потому, что председатель какой-то деревеньки настрочил жалобу наверх о том, что на просьбу усилить помощь в поиске пропавших людей был дан отказ. Как же это так — все друг другу товарищи, за одно дело радеем, а тут отворот-поворот. Ну это я говорю то, что успел услышать. А вчера захожу поздно вечером в кабинет к нашему майору. Тот по телефону говорил, да деловито так, чуть ли не по стойке смирно стоит и через слово «так точно» повторяет. Вот и услышал я от него, что он твою фамилию называл. Мол, есть такой идейный капитан Звягин и готов, дескать, им пожертвовать, раз такие дела. Ну вот, всё, что знал, выдал.

Куликов поставил пустой стакан на стол и, пожелав удачи в будущем разговоре, направился к выходу, оставив Звягина в его мыслях. Разумеется, всему, что наговорил Куликов, он не верил. Тот по сплетням был хуже любой базарной бабы. Но то, что Рябина едет, — это было точно.

Василий Степанович приехал через час. Широкоплечий, низкий, со значком КПСС и военными наградами на кителе. Начальник отдела майор Прокопенко ещё со вчерашнего дня выхлопотал кабинет для гостя и, закрывшись с ним на часок, вышел, пригласил Звягина и завёл его внутрь. Доложив, что Пётр Звягин вот, тут, собственной персоной, Прокопенко, закрыв за собой дверь, скрылся в коридоре.

Василий Степанович дружелюбно поприветствовал вошедшего и указал на стул, намекая на то, что разговор будет долгим и стоит присесть.

— Я буду по-простому с тобой, хорошо, Пётр?

Звягин кивнул в ответ. Василий Степанович выдохнул и начал:

— Понимаешь, какое дело, Пётр... В деревне Чащоба случилось происшествие. А если быть точным — убийство, и, заметь, не одно. То ли зверь задрал, то ли маньяк. Местный участковый уже несколько месяцев в процессе поиска решения. А местные жители разносят слухи про... — он осёкся, посмотрел на бумагу, лежащую на столе, — «волкодлака». Ну, естественно, председатель сельсовета, член партии, написал в райком паническое письмо. Разводят, мол, суеверия, травами лечатся, обереги языческие стали мастерить, подумывают церковь восстановить. Приложил он и доклад участкового. Вот, читай.

Василий Степанович протянул Звягину лежавший перед ним доклад. Написано было следующее:

«Начиная с мая месяца в деревне Чащоба пропало три человека. Все пропавшие — девушки, тела найдены не были. Места убийств установить удалось. Одно убийство совершено у коровника: жертва возвращалась поздно с вечерней дойки. В овраге неподалёку найдены одежда, внутренности жертвы и кровь. Второе место обнаружения подобных же останков — за местным домом культуры, ближе к небольшой посадке из кустарника сирени. Там же, возле кустарника, обнаружены сильно примятые следы; судя по всему, животное таилось в зарослях. Третье место — на реке, недалеко от погоста. Следы найдены также рядом с останками. Основная версия: нападение дикого животного, предположительно волка-людоеда.

На этой почве местные жители разводят мракобесные теории о „волкодлаке“, оборотне. Ходят за оберегами и травами к местным женщинам. Подумывают о восстановлении часовенки. Прошу выслать в помощь нашему участковому кого-нибудь из района».

Звягин дочитал послание. Василий Степанович протянул ему газету — на, мол, читай ещё. Карандашом была обведена статья об оборотне в Чащобах. Статья скудная, но посыл ясен: партия не защищает от угроз. Звягин понял, в какую сторону будет двигаться разговор, и потому сидел молча в ожидании.

— Вот такие дела у нас в советских глубинках творятся, товарищ Звягин. У нас по плану в пяти километрах от этой деревни — коровник восстановить, хозяйство организовать. В самой деревне хозяйство уже обороты наращивает, на будущий год планируем ещё один коровник рядом строить. А тут такие новости. Понимаете, да?

— Народ в глубинках ещё по старым поверьям живёт, — отозвался Звягин. — Оно и понятно, что ересь всякую выдумывают.

— Ясное дело, товарищ, что народ образовывать надо. Он от царского режима ещё не отошёл, ему везде лешие да водяные видятся. Тут наша недоработка, работать будем, согласен, — просвещать, так сказать. А тут уж вы займитесь своими прямыми обязанностями.

Василий Степанович встал со стула и подошёл к Звягину. Тот тоже встал, поправил китель. Рябинин пристально всматривался в Звягина, будто прикидывал: годится капитан для этой работы или нет? А потом заговорил:

— Пётр Сергеевич, вы ведь коммунист, офицер. Послужной список у вас замечательный, и начальство вас рекомендовало. Поезжайте в Чащобы и наведите там порядок. Изловите зверя или человека — и чтобы через месяц ни одна старуха про нечисть не шепталась. В советской деревне не место поповским суевериям. Партия на вас надеется, Пётр Сергеевич. Поезжайте сегодня же. Вам выделят водителя и машину. Через месяц жду доклада от вашего начальника.

Василий Степанович протянул свою крепкую широкую ладонь. Звягин пожал её и понял: если не справится — строгач с занесением в личное дело от Рябины будет обеспечен. И конец карьере в милиции. Это как пить дать. Рябина слов на ветер не бросает. Сказал: через месяц — значит, не позднее.

Весь оставшийся день Рябинин был на месте и контролировал процесс. Петру Звягину выделили УАЗ с брезентовой крышей и водителя — сержанта Андрея Шмыгова. Также снабдили патронами к табельному оружию и провизией. К вечеру, когда солнце ещё не успело сесть за горизонт, Пётр Звягин отправился в путь — развеивать предрассудки Чащобы.