Ангел Таша. Гл. 64. О нет, мне жизнь не надоела!

     На иллюстрации справа в овалах: М.Ю. Лермонтов, В.Ф.Одоевский, И.П. Сахаров

                ЯНВАРЬ  1837

                АЛЕКСАНДРИНА  И КАТРИН

    ВЛАДИМИР ОДОЕВСКИЙ  И АЛЕКСАНДР  ОБЛАЧКИН

                ИВАН  ПЕТРОВИЧ  САХАРОВ

                Документально-художественное повествование о Наталье Николаевне и Александре Сергеевиче,
           их друзьях и недругах.
   
      Попытка субъективно-объективного  исследования.

           «Вступление» на http://proza.ru/2024/06/15/601
            
                ***

              Никто до тех пор не мог произвести на русское читающее общество
            такого влияния в пользу уважения к русской народности, как этот
            молодой любитель...

                И.И. Срезневский, славист-филолог об И.П. Сахарове
                ***

                «Ах, как мучает то, что происходит в этом подлом мире!»   

                Александра Гончарова. Из письма брату Дмитрию. 1936 г.               
            
                ***
 
                О нет, мне жизнь не надоела,
                Я жить люблю, я жить хочу,
                Душа не вовсе охладела,
                Утратя молодость свою.
                Еще хранятся наслажденья
                Для любопытства моего,
                Для милых снов воображенья,
                Для чувств ....

                А.С. Пушкин. Неоконченное  стихотворение. Январь 1837 г.               

                ***

        Долгая январская ночь, не прощаясь,  убегает на мягких лапах тишины от утренних хлопот и забот. Тают последние звёзды. В окнах кое-где мелькает жёлтый дрожащий свет.

         Не спится Азе. С вечера  тревожили  смутные мысли, они же и разбудили ранёхонько.

     Непонятны странные обстоятельства последнего месяца! Кто развяжет непостижимый гордиев узел?!  Почти год страстное внимание Дантеса к Таше ни для кого не было ни  новостью, ни тайной – и вдруг сватовство к Екатерине! Кто бы мог помыслить этакое?!  Вот и Пушкин не поверил, даже пари заключил, что свадьбы не будет. Но…

      Суета в доме, шитьё приданого…  Вулкан торжества в облике старшей сестры… Безумные глаза, читающие записки жениха…

    Скептически хмурое лицо Пушкина… хлопоты растерянной Наташи…

       И отовсюду – раздираемый  любопытством интерес: расспросы, намёки, предположения, тут же выносимые на суд и тут же  летящие в виде новых кривотолков.  На чужой роток не накинешь платок, предостерегающе говаривала матушка строптивым дочкам. Ныне чужой роток превращался в громокричащий рупор.

   «Как теперь относиться к Дантесу? В кого на самом деле он  влюблён?» – задумавшись, Азя медлительно встаёт, сбросив капор, распускает волосы, зажигает свечу в канделябре. Сёстры нашли своё счастье. А она?

       Смотрит в зеркало:  в нём – серое  после дурного сна,  словно скомканное лицо постаревшей барышни, одинокой,  никем не любимой…

    Так нет же, Аркадий Россет говорил ей о чувствах, он необыкновенно милый! Но свататься не решается – оба бедны…  Разве матушка выделит что-нибудь в наследство? Увы… И  Дмитрий разорён вконец…

    Слёзы подступают к глазам. Нет, они не выльются – у Александрины сильный характер. Но горьким мыслям нет конца: «Ах, как мучает то, что происходит в этом подлом мире! Наводит ужасную тоску! Уехать хотя бы на несколько месяцев в  их тихий дом в Заводе – вот счастье!»

    Шорох шёлковых юбок прерывает  печальные раздумья. Разрумянившаяся Катрин обнимает сестру, победительно сверкают черные агаты счастливых глаз.

   – Посмотри, какое нежное письмо передал мне вчера Жорж!

    Они садятся рядышком, как бывало в юности, Катерина, захлёбываясь чувствами,  читает, перечитывает,  целует строки, написанные по-французски: «Я не мог говорить с вами, а сердце моё полно ласки и нежности к вам, так как я люблю вас, милая Катенька! Не сомневайтесь во мне никогда… Я вижу и буду видеть всегда только вас, я – ваш, Катенька!»

    – Мы сегодня снова встречаемся у тётки. Божьей благодатью вознаграждена я за все страдания! – торопливо, истово крестится. – Надо надеяться, Азинька, Господь  и к тебе будет милостив! 

   – Милостив… – раздумчиво повторяет сестра. – А тебя не беспокоит…

     Мгновенно прерывая, Коко сердито машет руками:

   – Ты вновь хочешь пересказать досужие суждения завистников? А хотя бы и так: пусть он смотрит на раскрасавицу Ташку, мне не жалко! Но женой его стану я. Слышишь: я –  а не она! Я терпеливая и упорная – всё снесу, все испытания, готова на всё! Мне без него жизнь не нужна!

   Вскочив с кушетки, Екатерина по-детски топает ногою и, то ли всхлипнув, то ли разгневанно фыркнув, убегает.

    В своей спаленке ничком падает на смятое одеяло, рыдания готовы вырваться наружу, но тут же исчезают: не дай Бог, глаза опухнут от слёз… а ей идти на свидание с любимым!

   Вскочив, бросается к зеркалу, промокает щёки, машет веером, чтобы охладить их. Не хочет и не будет она верить наговорам и даже своим глазам! Но как же хрупко её счастье: как мираж, улететь может в любой миг.  Достанет ли сил и терпения удержать?.. 

     На пути к нему – дьявольская красота младшей сестрицы. Кощунственные… ох, кощунственные  мысли не раз уже приходили в голову, она прогоняет их. В письмах  брату приоткрывает  тоску: «…со смертельным нетерпением жду конца предсвадебной суматохи!»
      И тревогу: «Имею честь вам сообщить, что я вас жду к восьмому  января непременно».
     И наказ: «Мне очень хочется, чтобы в этот день собралась вся моя семья, я уверена заранее в добрых мне пожеланиях».

      Закусив губу, вспоминает насупленное лицо Пушкина. Деспот! Не разрешает Таше идти на венчание.  Может, государыне пожаловаться?  Упаси Боже!  Лучше тётушку к нему направлю, чтобы пристыдила да уговорила! Или Веру Фёдоровну Вяземскую, авось к ней прислушается.
                ***

    Наташа тоже не спит: о детях заботы на уме. У младшей зубки режутся – капризничает. Гриша упал, лоб с разбегу расшиб, шишка  вздулась, ему больно, а старший дразнит. Ох, как надо, чтобы жили в дружбе, жалеючи друг друга. Безмерна её любовь к детям.  Никогда не будет она так жестока и несправедлива к ним, как матушка Наталия Ивановна!
 
       Склоняется в молитве перед ликом Девы Марии:

   – О Пресвятая Владычице Дево Богородице! Спаси и сохрани под кровом Твоим моих чад несмышлёных –Гришеньку, резвого Сашу, тихоню Мари и Ташу, маленькую капризницу. Вразуми их, укрой ризою Твоего материнства, уврачуй душевные и телесные раны, ниспошли скорое исцеление и мир! И любовь!

       Расчёсывая перед зеркалом шёлковые пряди, слышит шум за тонкой стенкою: сёстры проснулись. И о другом уже думается: «Дай Бог Кате счастья, пусть сбудутся все надежды её!» 

     Сердцу деликатному нет покоя, знает оно о слухах.  Мужчины многозначительно переглядываются, знакомые дамы нет-нет да вопрос зададут неприятный, почему, дескать, молодой барон…

      Не знает она почему! Не хочет она думать о нём, не хочет гадать, какую сатанинскую игру затеял наглый  француз.  Лицемерие и двуличие беспримерное показал во всей красе.

      Думала, обычный флирт – а он настырно бормочет о неземной любви. В ответ – её вежливая улыбка. Не научили её противостоять наглости.

     Вчера Софи Карамзина, многозначительно хихикая, расспрашивала:

   – Признайтесь! Вам же нравится Жорж Дантес? – склонив голову, в глаза заглядывала. – Он, судя по всему, вас по-прежнему обожает. А вы?
 
   – Он жених моей сестры…

   – Все другое видят. Жорж страдает, неужели вы останетесь равнодушной? – Софи,  некрасиво морща нос,  с любопытством поднимает густые брови, вызывая смятение в душе. Смирив гнев, ответила ей, как смогла, спокойно:

    – Останусь равнодушной – да! А муж, скорее всего, не останется.

     Подхватила под руку Александра, ничего не объясняя и даже не прощаясь с хозяевами, ушли.

      Дома, прижавшись к груди любимого, Наташа рыдает, пересказывая двусмысленные вопросы, просит: «После свадьбы Катрин уедем!»  Александр согласен:

   – Дождёмся весны – никто больше не удержит от переезда.  Я написал Нащокину. Он обещал прислать денег.

     //В то время были у него пять тысяч, но не удержался – проиграл, в чём и каялся потом перед друзьями.//

       В душе Александра собирались молнии –  сгущалась гроза. И всё-таки надежда на лучшее ещё тлела. Государь  при последней встрече так сочувственно расспрашивал, тоже обещал… Кстати, что обещал он?  Разобраться в слухах, установить истину? Ну и каков результат?

    Наивный, доверчивый Пушкин! Он ещё верит Государю?  Что-то долго император Всея Руси  истину ищет, не заплутал бы в трёх соснах…
                ***

        От зловещих предчувствий отвлекала любимая работа. Переписка и встречи с авторами, отбор лучшего материала, редактирование – на это уходил почти весь день: некогда было думать об интригах и сплетнях. Присылали свои стихи и начинающие, никому неизвестные поэты.
     Трогательно читать воспоминания Александра Облачкина, напечатанные через четверть века, привожу их в сокращении:

         «С 14 лет я стал писать стихи и не шутя воображал себя поэтом.  Многие из тех, к которым я обращался, советовали учиться, не изменяя  призванию. Серьезно же никто не помог, и горе мое было великое. В семье смотрели на мою страсть к литературе враждебно, стараясь убить любовь к поэзии и сделать из меня купца, чиновника, ремесленника…

       По моей страстной натуре, я решил обратиться к Пушкину и в один прекрасный день пришел к великому поэту. Когда я входил в переднюю, из кабинета его вышел повар в белом колпаке и переднике. Я отдал ему тетрадь моих стихов для передачи Александру Сергеевичу и за ответом хотел зайти через неделю.

    Поспешно вышел на улицу; но тот же самый повар догнал меня:
— Пожалуйте к барину, он вас покорнейше просит.
— Очень благодарен, неужели же он успел что-нибудь прочесть в моей тетради?
— Да-с, он заглянул в нее.

        Едва вошел я опять в переднюю, тотчас услышал голос Пушкина. Он вскрикнул:
— Василий, это ты?
— Точно так, я, — отвечал повар.
— А господин Облачкин?
— Здесь.
— Пожалуйте сюда, пожалуйте, — звал меня Пушкин, и голос его был до того радушен и до того симпатичен, что я весь затрепетал от радости и никогда не забуду этой счастливой для меня минуты. Меня обуял какой-то страх из невыразимого чувства робости и уважения, близкого к благоговению. Вхожу.

     Посреди кабинета огромный стол простого дерева, заваленный бумагами, перьями, книгами. Поэт сидел в покойном кресле. На нём старенький, дешевый халат, какими обыкновенно торгуют бухарцы в разноску. Вся стена уставлена полками с книгами, а вокруг плетеные стулья. Кабинет  просторный, светлый, но в нем ничего затейливого, роскошного, во всем безыскусственная простота, и ничего не было поражающего, кроме самого хозяина, поражавшего каждого, кому посчастливилось видеть его оригинальное, арабского типа лицо, подвижное и оживленное.
 
     Я поклонился Пушкину, помнится, очень неловко, совершенно растерялся, сконфузился, хотя он обратился ко мне весьма ласково, просто.  Голос его был изумительно симпатичен, улыбка добродушна, глаза выражали участие... 
 
   Почему я оробел перед таким человеком, к которому должно чувствовать только любовь и уважение? Я был тогда мальчик, но очень хорошо понимал, что мои стихи в руках славного поэта и что он, по всей вероятности, прочел несколько строк и, хотя слегка, познакомился с моей музой.

    Пушкин расспросил меня, где я учусь, что делаю, имею ли состояние и к какому роду жизни желал бы я себя приготовить. Когда я объяснил ему свое несчастие, он мне посоветовал написать просьбу и изложить мое положение, сколько мне лет, где воспитываюсь, и  попросить чего я желаю.

   — Только смотрите, – промолвил он очень серьезно, –  напишите просьбу прозой, а не стихами.
      Я невольно улыбнулся. Пушкин заметил мою улыбку и захохотал во весь голос, беспечно, с неподражаемой веселостью объяснив:

     – Я вам сделал это замечание насчет просьбы затем, что когда-то деловую бумагу на гербовом листе я написал стихами и ее не приняли в присутственном месте. Молод был, очень молод, как и вы теперь… Впрочем, это в сторону, напишите просьбу,  я за вас буду хлопотать.

      Я поклонился ему и поблагодарил за участие в моей судьбе и вдруг, точно кто-то вместо меня, проговорил: 
   – Александр Сергеевич, вы мои стихи напечатаете в вашем журнале?
— Напечатаю, напечатаю. Приходите же ко мне  непременно с просьбой и чем скорее, тем лучше.
— Почту за великое счастье.

         А через несколько дней разнеслась молва в Петербурге, молва страшная, что Пушкин ранен смертельно. Дня через три или четыре я перед гробом его заливался горючими слезами, молясь Богу об упокоении души его. В течение всей моей жизни только один Пушкин  принял в судьбе моей искреннее участие и желал мне помочь делом, а не словами.

        С тех пор я прожил много лет, и никому нет до меня дела. Один великий поэт за три недели до своей кончины хотел было выдвинуть меня из среды, в которой я постепенно терял мои лучшие, полные энергии силы. На одно мгновение забилось радостию мое сердце, и надежда показала мне лучшую будущность — и вдруг этот свет угас, и опять еще страшнее вокруг меня образовалась тьма и несчастие».
   
   Не буду комментировать. В этом неприхотливом рассказе – живая душа Пушкина. 
                ***

      …Долгожданный гость – Владимир Фёдорович Одоевский. Давненько не был, чуть ренегатом не стал под влиянием Краевского. Александр Сергеевич не упрекает,  всей душою рад. Потеплело на сердце у князя.

   – Хвори зимние одолели, друг мой. Флюс вскочил – я и двух слов связать не в силах был. Едва оклемался… Но  пока болел, времени не терял: «Капитанскую дочку» перечитывал да статью сочинил.

    – Вот и хорошо, и отлично!

   – Не мог ни на минуту оставить вашей книги, читая её! Все герои нарисованы мастерски. Савельич – чудо! Лицо самое трагическое, его больше всего жаль.

    –  Савельича в моём доме можешь увидеть – это Никита Тимофеич, – улыбается Александр. – А статья? 

    – Называется «О нападениях  петербургских журналов на русского поэта Пушкина». Вот первоначальный вариант.

        Отдав листы, смотрит вопросительно.  Александр, читая, время от времени одобрительно хмыкает:

   – «Северная пчела», измождённая справедливыми упрёками»! Ловко вы подметили… «И в каком-нибудь углу листа пропалзывает  статейка, которую нельзя читать без негодования и не должно оставлять без ответа», – пронзительно!

   – Вспомнил попутно прежние годы… «Литературную газету», почившую в бозе…

   – И «Московский вестник» тоже почил… По сути, Владимир Фёдорович,  дельно написано! Всё как в жизни: ежели тяжело признаться, что Пушкин обнаруживает своё негодование против людей, захвативших  в свои руки литературную монополию, придумано другое: доказать, что Пушкин начал ослабевать… Всё так, всё так.  Благонамеренной «Северною пчелою»  он разжалован из поэтов, потому что издаёт журнал!  Приговор:  лишить его голоса!

    – Ах, Александр Сергеевич! Если кто-нибудь  в нашей литературе имеет право на голос – то это, без сомнения, Вы! И талант, и проницательность, и поэтическое ясновидение – вам ли не иметь голоса в нашей литературе?

    – Дружеские дифирамбы пропустим.  А  ваше мнение о Булгарине разделяю сердцем: он попирает ногами все живые, возвышающие душу человека мысли.

   Владимир Фёдорович  взволнованно продолжает:

   – Знаю: ни одна ваша строка не освятит тех страниц, на которых печатается то, что противно совести!

   – Благодарствую, друг мой, только опасаюсь, не позволят это напечатать.

     //Как в воду глядел Александр: в несколько журналов отослана была статья – ни один не решился опубликовать. Сохранилась она в архиве Одоевского.//

      Сердится главный редактор:   
      – Край нужна художественная проза в журнале! Никаких слащавых переводных  повестушек не будет – только русская оригинальная беллетристика. Кстати, где ваша обещанная «Сильфида»?

      – Повинную голову склоняю: не окончил ещё.

      – Тогда  печатаем «Село Михайловское, или Помещик XVIII столетия» Варвары Семёновны Миклашевич.  Узнав, что роман окончен, я съездил к ней за рукописью. Ранее с  первыми главами Греч и Сенковский уже ознакомили в  «Сыне Отечества».

   – Читал, – Одоевский оживляется, – неплохо написано, если убрать некоторые… э-э-э, словесные украшения.

   – О, да! – признаёт Александр. – В многоглаголании бо нет ни спасения, ни красоты. Но сюжет прихотлив,  много оригинальности, много чувства, живых и сильных изображений. Роман тайн! Читаю начало: все увлекательно. Но как  decousu /авт.: запутано/! Как то она сведет концы, думаю. Дочитал и удивляюсь: все, что мне казалось decousu, у нее прекрасно разъяснилось!  Интерес всей книги до самого конца увлекателен.

    – Хм-м-м-м, – вздыхает Одоевский, – а цензура? Вряд ли пропустит.  Никитенко написал Варваре Семёновне: «Заключаю, что вы намекали на Николая I. В помещике рисуете государя».
 
      Расхохотался от души Александр, давно так не смеялся!

   – Как?!!  В образе самодура, развратника, убийцы, по сути  преступника – намёк на Государя?  Кто этот дерзкий провидец? Александр Васильевич Никитенко?! Отважен, однако! Какая Пифия в священном экстазе сообщила это ему?

    Отсмеявшись, оба погрустнели.

   – Герои с натуры списаны, – напоминает Пушкин. – В разговоре со мной Варвара Семеновна поведала предысторию. Был такой помещик  Панов, злодеяния его остались  безнаказанными: губернские чиновники подкуплены.  Он соблазнил племянницу, убив ее, скрыл труп.  В романе это – Пенин. В Оленьке описывает она свою молодость, а  молодой Рузин, конечно же, Грибоедов, коего она знала очень близко.

    – Александр Сергеевич, а ведь у меня ещё один подарок для вас, – Одоевский торопливо достаёт  бумагу. – В этом году 25-летие Бородинской битвы. Вот пиеса корнета лейб-гвардии гусарского полка Михаила Лермонтова – к юбилею.

     Разгорелось лицо  Пушкина горячими воспоминаниями:
   – Незабвенное время! Как сильно бились сердца при слове Отечество, и мы, совсем юные лицеисты, бурно обсуждали  события!

Гроза двенадцатого года
Настала — кто тут нам помог?
Остервенение народа,
Барклай, зима иль русский бог?

    – На этот вопрос ответ – в стихотворении Лермонтова. Блестяще изображена великая баталия!

      Быстро  скользит взгляд по строфам – с каждой новой растёт восторг.

   – Великолепная маленькая поэма! Или солдатский сказ? Уникальная строка – семистишия, септет. Талантлив неимоверно молодой автор! Надо бы с ним познакомиться.

    – Он бывает у меня, и я сведу вас непременно,  – обещает князь.
                ***

     Увы, встреча не состоялась… Михаил Юрьевич, будучи на пятнадцать лет моложе, боготворил  Пушкина, принимая его творчество как абсолютный поэтический образец.  В Петербурге десятки общих знакомых, но показать кумиру свои стихи Лермонтов стесняется. Наконец-то,  решив, что создал достойное, волнуясь, передал «Бородино» через Одоевского.  Напечатано оно было во втором томе «Современника» за 1837 год.

   Представим на мгновение, что дуэли не было и два гения встретились…  Я более, чем уверена, что, несмотря на разницу возраста и темперамента (Пушкин – жизнеутверждающий сангвиник, Лермонтов – язвительный меланхолик), они нашли бы душевное понимание. И подняли бы «Современник» на небывалую высоту, обеспечив ему популярность, вопреки всем прогнозам. Нашли бы способ, как журналу, оставшись на плаву, не зависеть от мнений министра Уварова и указаний III отделения!
                ***

    Новым автором «Современника» должен был стать и Иван Петрович Сахаров, археолог, как называли тогда всех любителей древности, а по сути – этнограф-фольклорист.  Пушкин познакомился с его «Сказаниями русского народа о семейной жизни своих предков» еще до того, как их отдали цензору. Несколько раз встречался с автором в «Львиной пещере» князя Одоевского.

     Самоуверенный оригинал,  этот талантливый энтузиаст  нарочито эпатируя общество интеллектуалов, являлся туда в длиннополом гороховом сюртуке. Хитро посматривал на всех из-под густых белокурых бровей, не смущаясь ни пристальных взглядов, ни иронических   улыбочек.

     Его патриотически страстные филиппики  сразу  же нашли горячий отклик в душе Пушкина:

    – Раз как-то был я в беседе,– восклицал Сахаров, – где два чужеземца нагло и дерзко уверяли русских, что у них нет своей истории. Мне было горько и больно слышать эту нелепость.

      Увидев поддержку, продолжал ещё горячее:

   –  Утверждали они, что русский язык есть язык холопский, что образованному человеку совестно читать и писать по-русски, что наши песни, сказки и предания глупы, пошлы и суть достояние подлого простого народа!

     Владимир Фёдорович едва успокоил:
  – Знаю, знаю, Иван Петрович, как резко вы ответили этим чужеземцам, и вы правы! Собранные вами в странствиях по деревням материалы – бесценный клад, опровергающий эти несправедливые суждения.
                ***

    Сын бедного тульского дьякона, с шести лет оставшийся поповичем-сиротою, Ванюша Сахаров всеми силами карабкался, чтобы выбиться из привычной его статусу среды. Матушка, любя сына, наставляла быть смиренным, не идти поперёк божьей воли. Но разве упрямца переубедишь?

   Учась в семинарии, благодаря прилежанию и упорству, он нашёл покровителей, уделивших ему не только внимание, но и средства. С 1835 года, окончив медицинский факультет Московского университета, служил врачом почтового департамента. Вот и жил бы припеваючи, спокойно, но!

     Медицину не любил, а с увлечением занимался фольклором. Его настольная книга – трёхтомная «История» Карамзина. «Долго и много читал я Карамзина,— вспоминал он. – Здесь-то узнал я родину и научился любить русскую землю и уважать русских людей».

     Вдоль и поперек исходил родную Тульскую губернию и соседние с ней, открывая мир народной души. В его «Сказания» вошла глава «Русское народное чернокнижие»: заговоры, описания магии, ворожбы,  толкования снов. А ещё  «Народный дневник» — запись по месяцам и дням примет, праздников, обычаев и обрядов.

        Пушкин, с огромным интересом обсуждая с ним и этот раздел, и народные игры, присловия, притчи, собирался  для начала включить в «Современник» загадки.

      Их разгадывали с азартом. Позвал в гостиную  Азю, она музицировала с Машенькой, пришла и Наташа с сынами. Сашка выступал браво, Гриша – держась за мамину руку.

     Да как-то случилось, что присоединились все, кто свободен был от домашних работ. Дети, слушая,  рты пораскрывали, взрослые ахали, охали, дивясь вместе с Александром прихотливым узорам народной фантазии.

  – Вот первая. Взгляну я в окошко. Раскину рогожку. Посею горошку. Положу хлеба краюшку. Всякий видит, да не всякий чует. Кому светло, кому темно, а мне голубо.
   
    Хмыкает в усы тощий истопник. Поджимает губы, задумавшись, нянюшка. Наконец верный ответ:  небо, звёзды, месяц.

     Шустрый сын к окну подбегает, отогнув  портьеру, смотрит в темнеющую высь, уже усеянную звёздами. Пальцем показывает: «Месяц! Месяц – как хлеба краюшка». Смеются вместе с ним, а мастер-загадчик продолжает:

   – Тогда вот вам сложнее: кругла, да не девка, с хвостом, да не мышь…

     Вспомнили деревенское детство и эту распутали закавыку?! Молодцы! Им - ещё сложнее головоломка

   – Древо древоданское. Листья лихоханские. Цветы ангельские. Когти дьявольские. 
    По когтям угадали?! Ну, тогда, смеётся Александр, самая заковыристая: 
 
   – В воде не тонет. В огне не горит. В земле не гниет.

       Сыплются ответы, да все неверные. Переглядываются, прикрыв рты ладошками, девушки-служанки. Чешет в затылке осанистый камердинер.
      Посмеивается всезнающий Никита Тимофеевич, уж он-то голову не сломает, потому что всё знает и про репу, и про розу, и про имя! Имя это! То, что у хорошего человека не пропадёт, в веках останется!

      Вечером Александр, не удержавшись, загадал Наташе ещё одну: «Белый лебедь. На блюде не был. Ножом не рушен. А всяк его кушал».

      /А попробуйте-ка и вы отгадать. Слабо?/

     После дневных хлопот грустна его жёнушка. Достаёт он с полки книгу Ивана Петровича.

     – Душа моя! А как ты относишься к заговорам против тоски-кручины? Или на любовь вековечную?

    –  Вряд ли помогут заговоры от нашей кручинушки, а любовь, если есть она, – никакая тоска её не порушит…

   – Ну, не скажи, не скажи! Вот, например…

     И льётся завораживающе плавная мелодия мистических строк. Голос мужа вибрирует, то тише травы-муравы колышется, то рокочет морскими волнами:

   – От востока до запада, от севера до юга, от реки до моря, на путях-перепутьях, вырастала травушка со муравушкой; на той травушке со муравушкой сидели тоска со кручиной, а сидели они да подумывали: как бы людей крушить, сердца щемить, чтобы света им да не возлюбить.

     Глаза  милой слезами наполняются. Крепко обнимает её Александр, как дитя, покачивает, и два сердца бьются рядышком, и в самое ушко льётся успокаивающий,  убаюкивающий шёпот:

   –  А на море на Окияне есть бел-горюч камень Алатырь, никем неведомый; под тем камнем сокрыта сила могуча, и силы нет конца. Выпускаю я силу могучу на красну девицу Наталию…

     Улыбается Наташа, сами собой опускаются ресницы шелковые, уходят в даль-далёкую мысли тяжкие. Александр, отложив книгу и смиряя голос, наизусть шепчет слова волшебные:

     – Выпускаю я силу могучу на красну девицу Наталию. Сажаю я силу могучу во все кости и полукости её, во все жилы и полужилы, в её очи ясны, в щеки румяны, в  белу грудь, в её ретиво сердце, руки и ноги её. Будь ты, сила могуча, в Наталье Николаевне неисходно!

     От шёпота нежного засыпает Наташа, и муж, ласково укрыв одеялом, тихо поцеловав, уходит на цыпочках в библиотеку. Ставит книжку на прежнее место.  Садится в любимое кресло, и на белом листе одна за другой из-под пера гусиного проявляются строки:

                О нет, мне жизнь не надоела,
                Я жить люблю, я жить хочу,
                Душа не вовсе охладела,
                Утратя молодость свою.
                Еще хранятся наслажденья
                Для любопытства моего,
                Для милых снов воображенья,
                Для чувств ....

   Это одно из последних стихотворений поэта. Перечитайте его! Сколько в нём  жизнелюбия, оптимизма, надежды!

       «Я жить люблю, я жить хочу!» – восклицает он.

       Не позволили, не дали жить по человеческим честным законам и правилам…
                ***

      Была ещё одна встреча Александра Сергеевича с Сахаровым – 24 января 1837 года. В Пушкинском календаре читаю воспоминания Ивана Петровича:

     «Приходили мы, я и Якубович, к Пушкину. Пушкин сидел на стуле; на полу лежала медвежья шкура; на ней сидела жена Пушкина, положа свою голову на колени к мужу. Это было в воскресенье. А через три дня Пушкин уже стрелялся.
     Здесь Пушкин горячо спорил с Якубовичем и спорил дельно. Здесь я услышал его замыслы о «Слове Игорева полка». Тогда же Пушкин показывал мне и дополнения к Пугачёву, собранные им после издания».


               Продолжение. Глава 65. "Грядущей ночи тень"