Боярский ангел

Всё её детство родители Лики жили, копаясь в прошлом и тревожась о будущем. По вечерам всей семьёй они собирались на ужин, и начиналось. Разговоры о том, как надо было сделать по-другому, не надо было Петровым давать в долг, не надо было вообще эту машину покупать, зачем мы потащились на это море, а надо было соглашаться на эту работу, и прочее и прочее. По всему выходило, что жизнь Ликиной семьи сплошь состояла из сожалений. Порой Лика была уверена, что они сожалеют и о своём браке, и о её рождении. Она знала, что поженились родители по залёту. И жили довольно несчастливо, судя по количеству сожалений.

Вторая часть ужина состояла в разговорах о страхе будущего: кризисы, безработица, маньяки, безнравственность. Куда катится этот мир? Конец света, предсказания Нострадамуса.
Тут у Петровой муж умер за два месяца от рака, а ведь какой мужик был — цветущий, а у начальницы сестру машиной сбило на переходе. Вот и ходи!


Лика была девочка умненькая и всё впитывала как губка. По вечерам, в кровати, она начинала собственный разбор полётов: что она сделала не так и что плохого может с ней произойти. Она очень боялась стать наркошей — вдруг конфетой угостят, а там намешано, а ты с первого раза подсаживаешься. Стать алкоголичкой по той же схеме — в компот подольют. Не поступить в институт, не закончить его, не найти работу, не выйти замуж, как тётя Света, и не родить детей, как та же тётя Света, которая завела десять кошек и которую жалела вся семья. Старая дева, так о ней говорили, бедняжка.

Лика обладала развитым воображением и вполне себя видела и жертвой маньяка, и дворничихой, и старой девой. И да, ещё болезни. У родителей была медицинская энциклопедия, которую она штудировала, находя у себя признаки всех болезней сразу. Она напряжённо прислушивалась к своему организму и следила за ним: не сбилось ли сердце с ритма, не странно ли кольнуло в боку.

Так она дожила до совершеннолетия. Нервы были ни к чёрту. Зато школу она закончила с серебряной медалью и поступила в университет. Но на этом тревоги не закончились, а только начинались. Как найти себе парня, чтобы не мешал учёбе, как не вылететь и сдавать на отлично все сессии. Она сразу знала, что надо стремиться к идеалу.

Парням она в своём техническом вузе нравилась. Парней было больше, чем девушек, а Лика была симпатичной. Про тараканов в её голове никто не подозревал, и она сама тоже была уверена, что все так и живут — раскаиваясь и страшась. К парням, которые к ней клеились, Лика применяла аналитический подход, сразу нацеливаясь на будущее. Она не хотела тратить время на проходных парней, поэтому сразу рассказывала о своих серьёзных планах. Парни пугались и сбегали. Впереди маячило будущее старой девы, которое её также страшило, как и раньше.

Потом появился Костя с параллельного потока, чьи планы совпадали с её, и картина мира совпадала с Ликиной — сожаления и страхи будущего. Он так и сказал ей: «Будем выживать вместе». И они взялись за руки. Оба комплекта родителей связь одобрили и начали обсуждать свадьбу.

Так они закончили университет и устроились на работы. И начали выживать.

Запланированно родили дочь, потом с разницей в три года — сына. Им показалось, что это хорошая разница в возрасте. На самом деле дочь оказалась плохой сестрой — щипала малыша и отнимала у него игрушки. С рождением детей страхов стало размером с океан.

Они с мужем пили чай по вечерам, после того как удавалось уложить детей, и пугали друг друга: а вдруг они так и не будут ладить, дочь поздно заговорила, и они боялись, что у неё проблемы по неврологии. Они боялись прививок, осложнений от них, болезней, несчастных случаев, педофилов и следили за детьми как коршуны. Мир казался им ужасным местом, только и думающим, как лишить жизни их отпрысков. Всё общение с детьми сводилось к научению полезным навыкам и нотациям.

С мужем они были на одной волне страха. Жить было очень страшно, и порой Лика поражалась другим, их безответственности. Как они могут тратить деньги на ерунду, ведь на эти деньги можно купить килограмм мяса и сделать котлеты. Она планировала бюджет семьи и старалась, чтобы это было максимально рационально. Дети ныли и требовали игрушек и сладостей. Иногда она сдавалась, но чаще нет, и дети плакали, называя её жадиной. Она рассказывала им про то, какой опасный мир, и про подушки безопасности, и про химию в чупа-чупсах, и про диабет в придачу. Она не была точно уверена, развивается ли диабет от конфет, но бережёного бог бережёт.

Тем не менее отношения с детьми от постоянных отказов портились, особенно со старшей. Она была бунтаркой и слова родителей воспринимала в штыки. Это порождало новую волну страхов в Лике: что дочь уедет из дома и их возненавидит. А ведь она, Лика, хотела как лучше. Всегда.

Дни между работой и домом проносились вихрем. А ещё был муж, которого надо было выслушать. Он тоже боялся увольнений, отсутствия накоплений, выплат по ипотеке и ускользающей потенции.

В день, когда всё изменилось — ну точнее так, всё начало меняться, если быть честным, — они с детьми гуляли в парке у торгового центра. Это был компромисс, потому что тринадцатилетняя дочь просто в парке гулять отказывалась. И если бы у Лики не разболелись ноги от купленных на распродаже кожаных босоножек, она бы не пошла сидеть в уличное кафе. С босоножками было что-то не так: они не натирали и не давили, но ноги в них уставали и болели. И Лика надеялась их победить. Но в итоге ноги заныли так, что хотелось плакать. И они сели в уличном кафе. Заказали по стакану лимонада — выкинутые деньги на ветер. Сын увидел наггетсы, которые ел мальчик за соседним столом, и начал просить такие же. Лика отказала, рассказав про масло во фритюре, которое никто не меняет, а там канцерогены.

— Но почему ему можно? — заныл сын.

— У его матери своя голова на плечах, — отрезала Лика, но ей стало неприятно.

В итоге дочь сердито уставилась в телефон, а сын — в свой лимонад. Настроение было испорчено. И Лика прикидывала, не пойти ли на попятную и не заказать ли дурацкие наггетсы, как вдруг к ним подошёл странный мужик. Выглядел он как молодой Боярский. С усами, в шляпе. С ног до головы в белом, с белым же чемоданом, в руках у него был белый фотоаппарат «Полароид» — дочь просила именно такой, и Лика знала, что это точно выкинутые деньги, потому что просмотреть кадры заранее нельзя, а плёнка стоит как самолёт.

И значит, этот белоснежный Боярский подходит к их столику. Лика напрягается: точно аферист, мошенник, что ему надо? Он без спроса щёлкает их — дочь как раз удивлённо подняла голову. Лика думает: сейчас будет фотографии впаривать, а то и фотосессию. Мужик кладёт получившийся снимок на стол и говорит громко: «Жизнь — это миг между прошлым и будущим».

И уходит.

— Он похож на ангела, — восторженно говорит сын.

— Он похож на Боярского, — машинально отвечает Лика.

— Хорошо, — соглашается сын. — Он похож на боярского ангела. Мама, кто такой боярский ангел? Он работает на бояр?

— Идиот, — вскидывается сестра. — Ангелы не работают на бояр, они вообще не работают, они безработные. А Боярский — это дядька и краш для старпёров.

Лика хочет отругать дочь за «идиота». Но взгляд её прикован к фотографии. На ней она сама — с настороженными глазами и поджатыми губами. Злая. Некрасивая. Готова к обороне. Такая же злая дочь и сын, закативший глаза и высунувший язык.

«Выкини её и забудь», — говорит ей внутренний голос.

Но она рассматривает её и удивляется. Когда она успела так повзрослеть? Когда успели вырасти её дети? Ведь вот буквально вчера она сама была чуть старше своей дочери. А жизнь пролетела, и она… не заметила её. Этот миг. Она провела его в страхах и переживаниях, сожалениях и опасениях. А время не ждёт. Время идёт. А она его и не заметила.

На глаза навернулись слёзы. Она удивилась: она редко плакала просто так.

— Неужели щитовидка? — ужаснулся внутренний голос. — Надо записаться к эндокринологу.

— Отстань, — сказала ему Лика. — Просто заткнись ради бога. Заглохни, всю жизнь мне испортил.

— Точно щитовидка, — подытожил внутренний голос и обиженно затих.

Потом произошло сразу много странных вещей. Она заказала наггетсы — сын расцвёл, они оказались неожиданно вкусные. Наверное, жутко вредные, но удивительно вкусные. Потом она зашла в ТЦ и купила себе тапки. Клетчатые. И выкинула босоножки.  Обычно она ничего не выкидывала, а донашивала, но поняла, что больше не выдержит в них и минуты.

— Мама, почему? — спросил сын.
— Это не обувь, а кандалы, — ответила Лика.

И домой они поехали на такси, а не на метро.

Дома был муж. Он открыл, удивлённо уставившись на Ликины ноги в тапках.

«Мама выкинула кандалы, — похвастался сын. — И мы встретили боярского безработного ангела. В шляпе».

Вечером, когда дети улеглись, они пошли с мужем пить чай. И как только муж открыл рот, чтобы начать привычно бояться и жаловаться, Лика сказала: «Мы так не будем больше жить. Как раньше. Я устала выживать. Я хочу попробовать по-другому».

Муж кивнул.

У них не вышло по-другому. Говорят, два алкоголика никогда не смогут бросить пить вместе. Вот и два страдальца — тоже. Они не смогли сохранить брак. Когда они перестали жаловаться и бояться, оказалось, что говорить им, кроме детей, больше не о чем. Они не знали друг друга. Не успели узнать. И было уже поздно.

Лика прилепила полароидную фотку магнитом к холодильнику, и она стала её опорой.

«Я не буду такой, как раньше. Никогда», — твердила она себе.

Страх по-прежнему накатывал, но она научилась быть с ним грубиянкой — иначе он не понимал. Она научилась ему отвечать: «Отвали, сволочь». И даже: «Чтоб ты сдох». Страх дико обижался и обиженно замолкал, пробурчав напоследок: «Ещё пожалеешь, да будет поздно».

А Лика — разведённая. Сбылось-таки, чего она страшилась все годы. И оказалось, это не так и страшно, а вполне себе приятно. Наконец задышала полной грудью.

Спасибо боярскому ангелу.