Проект Увидеть Очевидное

Представьте: вы публикуете пост. Через неделю удаляете его. За всё время он не набирает и десяти просмотров.
Но уже через три дня он приносит вам сто тысяч долларов. Или больше. Можете себе такое представить?
Всем привет, я Моника. И я не тролль. Я – антихайпер.
Хотя возможно, несколько минут назад я подошла к вам на улице со вопросом, показавшимся «странным». Или позвонила по случайному номеру. Или как-то еще пригласила вас лично прочесть этот текст.
Много лет назад я спросила себя: о чем я могу рассказать на своей странице в соцсети так, чтобы игнор не расстраивал, а наоборот радовал? Так был создан тот самый пост – «Одноклассники».
Как вы можете догадаться, этот лонгрид – продолжение той истории, а мое активное приглашение читателей – повторение того опыта на более высоком уровне. Конечная цель – книга-инструкция об изменении мышления, развернутое предисловие к которой вы читаете здесь и сейчас.
Меня всегда интересовал один вопрос: можно ли осознанно запускать цепочки событий, которые приводят к целям, казавшимся абсолютно недостижимыми? Или человеку просто свойственно видеть закономерности там, где на самом деле есть лишь удачное стечение обстоятельств? Дальше – отчёт о пути к ответу на эти вопросы.
Эта история — не про деньги. Она про то, что за ними стоит. И не только за ними, а за всем сущим — про невидимый аспект бытия.
И про подсказки, которые мир посылает каждому из нас, которые мы учимся замечать. И про управление своей жизнью и судьбой через следование этим подсказкам.

***
***
Люди издревле спорят, что определяет личность и её жизненный сценарий — среда или наследственность? По личному опыту, я будто родилась с предустановленным вопросом. Он был единственным по-настоящему важным, и что бы я ни делала, я всё равно решала только его. Просто на разных этапах он принимал разные формы.
Мои первые воспоминания относятся к возрасту, когда ребёнок ещё не интересуется одногодками. Играя в песочнице, я воображала себя императором Вселенной, будущее которой зависит от параметров взмаха моей лопатки. Правда, чтобы понять, как нюансы вроде траектории движения совка повлияют на ход мировой истории, нужно было «потерпеть» — и стать взрослой. Это слово — «взрослой» — означало цену. Да, цель была далеко, и это немного огорчало.
Моей первой любовью были сказки и бабушкины рассказы о её молодости в Сибири. Но у взрослых не было ресурсов, чтобы развлекать меня столько, сколько мне хотелось бы. И это тоже было предлогом учиться терпению. Ради того, что ждало впереди.
Моя вера в то, что каждый разумный человек способен обладать абсолютным пониманием причинно;следственных связей всего сущего, явно была врождённой. Но этот мир рухнул от одного маминого «не знаю» в ответ на моё очередное «почему». Так в три года я впервые столкнулась с ницшеанским: что не убивает, делает сильнее.
Не помню, сколько времени ушло на восстановление. Оправившись, я сразу принялась строить новую картину мира — такую, которую уже не разбить никому. И вскоре поняла: людей, которые интересуются тем же, что и я, рядом нет. Поэтому, когда мама, поддавшись уговорам, научила меня читать в пять лет, я сразу записалась в библиотеку.
Это стало первым важным событием детства. Это был не просто доступ к множеству самых захватывающих историй. Это была свобода: я больше не зависела ни от кого в удовлетворении базовой потребности. Мой мир вырвался за пределы мамы и бабушки, став почти бесконечным.
Не говоря о том, что это было первое официальное признание меня как самостоятельной личности — теперь я приходила туда, когда хотела, выбирала книги, которые мне нравились. И, что не менее важно, у меня появились лучшие учителя.
Чтение — тоже общение. Я однозначно предпочитала его сверстникам. Смирившись с краткостью жизни и невозможностью успеть всё, я решила: у людей, чьи идеи пережили поколения, научусь большему, чем у тех, кто был рядом физически.
Некоторые из последних думали, что я считаю их своими друзьями, но они заблуждались. Мне хватало знать самой: мои настоящие друзья жили только на страницах книг — и немного за ними, потому что их создали живые люди. С ними я путешествовала не только по планетам и галактикам, но и сквозь время: от самой дальней точки в прошлом до такой же в будущем.
Среди них я находила себе примеры для подражания. Хотя я рано определилась, что для меня не будет авторитетов выше меня самой, всё же, как и все дети, нуждалась в кумирах. Моим первым эталоном успешного человека стал, разумеется, Александр Македонский: кто знает, вспомнят ли Наполеона или Ленина ещё через сто лет? Александр же подтвердил своё бессмертие в памяти человечества уже 2500 лет. И он был не каким-то там недостижимым небожителем, а ещё одним другом.
А в наши дни учёные вновь доказали очевидное: для мозга нет разницы между миром физическим и воображаемым. Так что я могу утверждать: научно доказано, что я росла среди великих первопроходцев, завоевателей, авантюристов, революционеров, изобретателей — среди самых отважных героев и даже богов. И среди талантов, которые увековечили их подвиги в тексте.
Но даже мои друзья как будто не имели ответа на мой самый важный вопрос. Меня смущало, что Александр достиг едва ли половины заявленных целей и умер в 32 года из;за мелочи, которой не существовало в парадигме его современников — инфекции.
Но ещё страшнее было другое. Нам, детям, неустанно внушали, как сильно нам повезло, что живём во времена технического прогресса. И действительно, судьба человека самых больших возможностей своего времени сейчас, спустя 2500 лет, не грозила даже самым скромным и незаметным людям. У всех нас были антибиотики, прививки, стерильность. Но я видела массу подтверждений: менялись формы, внешняя картинка, но не содержание.
Взять хотя бы шаттл «Челленджер»: инженеры не учли похолодание, уплотнительные кольца затвердели — и апофеоз научной мысли своего времени за 73 секунды унёс семь жизней.
С Александром хотя бы можно было списать на "тогда не знали". С «Челленджером» — уже нет. Это был не пробел в знаниях, а пробел во внимании. Потому современная трагедия – крах системы – еще страшнее смерти человека в молодости несколько тысяч лет назад.
Подобные наблюдения наводили на мысль, что ценность науки и технологического прогресса сильно преувеличена. Ситуация принципиально не улучшилась: объективно никто не мог ничего гарантировать ни миллион лет назад, ни сейчас, и ни в будущем. Какая-то «мелочь» рассеет внимание ключевых наблюдателей и легко разрушит любой великий проект.
Так кто есть человек на самом деле — песчинка в космосе, от которой ничего не зависит, как бы он ни прославился? В чём истинные причины его взлёта или падения? Может ли он быть хозяином своей судьбы — или он игрушка в руках капризной фортуны?
Спрашивать такое у людей вокруг было чревато психиатрической лечебницей. Поэтому я опять приходила с этим вопросом к друзьям. Но они продолжали хранить молчание. Тема начинала казаться неким табу…
Если, конечно, не считать подсказкой ту странную реплику одного из них. Позже эта фраза станет фундаментом моего мировоззрения — но тогда показалась весьма крамольной.
Мне было 10 лет, и мой читательский возраст опережал паспортный. Недавно я открыла детективы, зачитав до дыр мэтров: Шерлока Холмса и Агату Кристи. В них я находила «настоящую себя» — ту, кем мне ещё только предстояло стать.
Когда произведения любимых авторов закончились, а жажда впечатлений — нет, я стала искать аналоги. Мосье Дюпен поначалу казался перспективным, но ровно до той фразы: «Хочешь спрятать что;то надёжнее всего — положи на самом видном месте».
Моё возмущение я запомню до конца дней: я же так надеялась, что на моём детективном Олимпе загорится новая звезда. Но вместо этого получила лишь разочарование. Не мог же подлинный мастер дедукции сказать такую наивную вещь! Для меня тогда это было чем-то вроде предательства.
Психика, вероятно, вытеснила бы это воспоминание навсегда, и я бы забыла о том эпизоде, если бы не контекст личности автора этих слов. Сам Шерлок называл себя «всего лишь скромным учеником Дюпена». Пуаро, один из сыщиков Кристи, в свободное время писал биографию его создателя.
В таком контексте явно не следовало просто отбрасывать сказанные им слова. Я подумала: а что, если самое моё не-видение верности этого утверждения и есть доказательство его верности? Тогда это может значить, что не друзья отказываются отвечать на мой вопрос, а я просто не «вижу» их ответ?
Впечатляло и то, что тираж книг Кристи уступает только Библии и Шекспиру, а Холмс лидирует в Книге рекордов Гиннесса по экранизациям. И они оба снимают шляпу перед общепризнанным основоположником детективного жанра — Эдгаром По. Такие громкие достижения учеников вызвали во мне этакую обратную паранойю от слов Учителя: с того момента я стала искать «невидимое» во всём, что под носом…
Возможно, именно поэтому на дистанции ещё лет пять мне удалось заметить удивительную закономерность. До следующей подсказки из исторической прозы, пройдёт ещё года 2-3. А пока я чувствовала дефицит близости, что ли: мои друзья лишь призрачно намекали на ответы, которых я у них искала. Мне явно нужен был какой;то компенсирующий механизм. Так я придумала новую игру: я — настолько важный персонаж, что для меня одной пишут роман, где главный герой — тоже я. Угадаете автора?
Моя бабушка, любившая повторять: «С кем поведёшься, того и наберёшься», похоже, была права. Хотя я не видела себя писателем, воспринимая их скорее как обслуживающий персонал, который прославляет великих и творит для них историю. Мне просто хотелось быть ближе к друзьям. Поэтому я не «завела дневник», а сама стала героем литературного произведения, пусть и нарушающего все каноны. И не ожидая, что останусь в этой ипостаси надолго.
Но игра затянулась и подтолкнула к довольно странному наблюдению. Ошибки чудесным образом сходили с рук; когда я опаздывала, те, кого я могла подвести, сами задерживались; недоброжелатели попадали в ситуации, где им становилось не до меня. В общем, в моей повседневности явно выросло число маленьких удачных совпадений, как бы обратных относительно тех, что погубили и «Челленджер», и моего друга Александра.
Например, типичный в этой серии эпизод с кассетой. Я неделями ловила трансляции по радио и ТВ, чтобы записать полтора часа любимой музыки. Настраивала микрофон, подбирала кабели, следила, чтобы не было лишних пауз. Когда кассета наконец получилась такой, какой я хотела, казалось, что самое сложное позади. Это было про стабильность и предсказуемость: если стараешься, результат остаётся твоим.
Но она пропала. Пропажа ударила не по вещи, а по самой идее мироздания. Я была уверена: если всё предусмотреть, всё будет по плану. А мой план был элементарен: теперь это моё, и я смогу наслаждаться музыкой когда угодно.
Но реальность вошла в полное противоречие с моими представлениями о ней. Кассета исчезла. А мир в мои 12 снова был готов рухнуть, как в три года. Если я настолько не управляю своей жизнью, что не могу удержать в ней даже безделушку, важную лишь для меня, на что я вообще могу рассчитывать?
Меня спасло чудо — статистически маловероятное совпадение. Придя в гости к однокласснице, я обнаружила свою кассету среди её вещей.
Ирония была в том, что буквально на днях она называла меня своим «лучшим другом». Не то чтобы я в это поверила. Просто удивилась: зачем лжёт? К тому же я знала, что она и раньше брала чужое.
Но всё равно недоумевала: зачем ей понадобилась моя кассета? В ней нет никакой финансовой ценности. Это же даже не мелочь из карманов школьников. Её не обменяешь даже на мороженое. Так зачем она это сделала?
Она зашла в комнату, застав меня за этими мыслями. Ничуть не смутившись, что я держу в руках пропажу, — о которой, между прочим,  мы столько говорили в последние дни, — она без тени неловкости вырвала кассету у меня из рук. Бросив что;то якобы убедительное, убрала её так далеко, что я больше никогда её не увижу. А ведь так убедительно изображала сочувствие…
Но всё это было уже не важно. Важным было другое: вера в себя вернулась.
К тому моменту я уже убедилась, что нельзя судить других только по себе: у некоторых могут быть такие мотивы, которые не приснятся даже в самом страшном кошмаре. И одноклассница уже немало укрепила эту убеждённость. Поэтому я даже не стала ни спорить, ни требовать свою вещь обратно.
Но эта кража дала мне повод задуматься о том, что движет такими людьми с нового ракурса — что лежит глубже материальной выгоды? И вместе с этим — ещё один формат того самого экзистенциального вопроса: среда, наследственность или умение собирать осколки своих рушащихся миров, подтягивающее под себя обстоятельства? И это как-то связано с дневником?
Что касается дневника, у меня были некоторые догадки. Перечитывая свои записи, я замечала, что это работает как тихий корректор. Проходя заново то, что в себе раздражало, обнаруживала, что становилась другой, ближе к себе «настоящей». Возвращаясь к своим страхам, из будущего видела, что ничего плохого не случилось. Может, я меняюсь, потому что дневник снижает уровень тревожности?
Ещё одну подсказку я нашла в рецензии, где прочла: «Настоящий писатель всегда психолог, который безошибочно чувствует связь между характером каждого своего персонажа и его судьбой». Я подумала: а что, если ведение персональной эпической летописи влияет на мой характер — и тем самым сдвигает обстоятельства?
Поначалу не верила, а только подозревала. Но рост числа удачных совпадений был слишком заметным. А поскольку в моей повседневности появился только один новый фактор — дневник, пришлось связать это изменение именно с ним.
Да, «создать» желаемое удавалось не всегда. Но я всё яснее видела, что «официальная» картина мира требует веры в то, что объективно нельзя подтвердить. Если в любом случае приходится жить, опираясь на неполное знание, я предпочту гипотезу, которая оставляет место надежде, — а не ту, которая запрещает даже проверку.
Поэтому я приняла решение исходить из того, что управлять обстоятельствами можно научиться так же, как работе с компьютером или вождению автомобиля. Разница лишь в том, что до всего придётся доходить самостоятельно и, похоже, в одиночку. Что для меня не было проблемой. Так в пятнадцать лет я поставила себе цель: понять механизм письма как инструмента управления событийностью.
Но обращали ли вы внимание, что иногда достаточно просто чётко сформулировать вывод — и ситуация начинает меняться сама? И не всегда к лучшему, иногда по «закону подлости». Так случилось и у меня с письмом. Едва я окончательно определилась, меня затянуло в какой-то водоворот бытовухи.
В том возрасте мне казалось, что главное — построить жизнь так, чтобы зарабатывать любимым делом. К старшим классам я окончательно определилась: профессия мечты — быть журналистом или юристом.
Подготовка к вузу затянула в привычный круг «надо», и всё будто шло по плану — я оказалась в вузе. Но потом события пошли по сценарию, который я не закладывала: тюрьма. Дневник пришлось отложить на неопределённое время.
***
Вспомните себя в 18–20 лет: вы только вырвались из;под опеки взрослых и впервые по-настоящему распоряжаетесь своей жизнью. Вы полны предвкушений и веры в великое будущее. У вас есть всё, чтобы стать тем самым человеком собственной мечты. И вдруг вам объявляют, что… вас посадят.
Ах да. Вы не совершали преступления. Но это никого не волнует. И вот ты уже в изоляции — без объяснений, без сроков, без права голоса. Неизвестно за что и на сколько.
Как говорила моя бабушка: «От тюрьмы и от сумы никто не застрахован».
Вначале я думала, что эта поговорка — про всех. Смотрела на Александра и других великих и видела в них жертв рока: ты можешь просчитать тысячу шагов, но один невидимый фактор — и всё рушится. Если даже они не управляют собой до конца, значит, так устроено для всех.
Но чем дольше я об этом думала, тем сильнее во мне крепло другое чувство: если реальность такова, должны существовать и люди иного типа. Не Александр и вообще не те, кто у всех на виду. Они остаются в тени, правят из;за кулис — тихо, точно, без афиш.
Я хотела стать как эти вторые. Не ради славы — какая слава у тех, кто в безвестности, — а ради уверенности в завтрашнем дне. И ради знания, которое представлялось мне даже выше того, что двигает технический прогресс. А дневник, казалось, был моим шансом.
Но форс-мажор перечеркнул мой путь к управлению форс-мажорами.
До того момента я не представляла, что потерять контроль над чувствами можно так же легко, как деньги, здоровье, отношения, саму жизнь — всё, что первым приходит на ум при слове «потеря». И эта потеря происходит без громкого хлопка, без сирен, без свидетелей — тихо, изнутри, и потому в определённом смысле ещё страшнее: тебе не только никто не может помочь, но никто даже не видит твою беду.
В нормальной тюрьме хотя бы известна дата освобождения. Моя была другой — не за решёткой, а внутри: депрессия накрыла всё моё «Я», проникнув в каждую клетку и убив все желания, кроме одного — избавиться от этой невыносимой боли.
Это не было местом лишения свободы в буквальном смысле, а его подлым, невидимым аналогом: душевное расстройство, которое годами заставляло меня не жить, а обслуживать свою беду. Как если бы в доме постоянно что;то текло: нельзя уйти далеко, нельзя расслабиться, потому что в любой момент придётся возвращаться и держать ситуацию под надзором. Ты не живёшь в этом доме, ты его обслуживаешь.
Жизнь свелась к этой бесконечной задаче — не дать протечке стать потопом. При котором приходится забыть обо всём, чем живут «нормальные» люди. А о сроках заточения знаешь только одно: время само по себе не вылечит. Ты можешь только держать надзор, снова и снова, как будто от этого что-то зависит.
Тем временем жизнь вокруг продолжалась: люди, с которыми я когда;то училась, влюблялись, строили карьеру, создавали семьи. Одни были талантливее, другие — нет. Одни вызывали уважение, другие — совсем наоборот. Но все они жили дальше.
И только мне пришлось от всего отказаться в пользу психолога или психотерапевта. Но я получала в итоге этих поисков лишь что-то из серии советов бомжу, умирающему от голода и холода: «просто купите себе еды и снимите жильё». От этих слов у меня лишь росло ощущение, что я похоронена заживо — в могиле парализованной воли, неизвестно на сколько. Может, вообще навсегда. Так я провела свои «лучшие годы».
Меня спасло то, что мои виртуальные друзья не оставляли меня.
На пороге во взрослость я открыла для себя новый пласт литературы — книги Хосе Сильвы, Джо Диспензы, Карлоса Кастанеды, Вадима Зеланда и других авторов, искавших ответ на тот же вопрос, что и я.
Впервые за много лет я перестала чувствовать себя единственным человеком, который задаёт «неправильные» вопросы. Оказалось, таких людей гораздо больше, чем я думала.
Дело было даже не в том, что они уверенно излагали то, что я лишь допускала как вероятное. Куда сильнее меня поразило другое. Во;первых, некоторые из них сумели сделать свои поиски делом всей жизни: написать книги, создать сообщества, вдохновить миллионы. Во;вторых, все они пришли к своим выводам не потому, что их этому научили в университете, а из самостоятельных попыток разобраться с собственной жизнью.
Со временем я поняла, что большинство этих методов мне не подходит. Но тогда это было не главным. Главное заключалось в другом: если они смогли столько всего достичь, значит, и я, как минимум, найду то, что ищу, — ответ на ключевой вопрос.
Именно это понимание удержало меня на плаву. Оно не избавило от депрессии, не решило проблем, но помогло сохранить веру в себя. Где;то глубоко внутри не угасала надежда: когда;нибудь всё происходящее окажется не бессмысленной чередой потерь, а частью чего;то большего, смысл чего я пока просто не способна увидеть.
Поэтому я никогда не сомневалась: я разберусь в себе лучше любого эксперта. Ведь даже если реальность развивалась по закону подлости, это всё равно закон. А раз есть закон, его можно изучить и обернуть себе на службу — пусть сейчас он обрушился на меня полным развалом судьбы.
Но у меня не было времени на поиски. Учиться в том состоянии я уже не могла. Пытаясь хотя бы не останавливаться в развитии, я погрузила себя в новую культурную среду — уехала работать в Италию.
Работа сама по себе не занимала весь день, но требовала постоянной включённости. Даже в свободные часы голова не принадлежала мне полностью: созвоны с клиентами, бюрократия по продлению документов, налоги, счета. Даже отпуск за свой счёт радикально ничего не менял. Где;то на заднем плане всё время звучал внутренний таймер: скоро снова придется отвлекаться на другое.
Именно поэтому я так настойчиво искала психологов и психотерапевтов: я пыталась купить у них своё время, которого хронически не хватало мне самой. Полагая, что специалисты уже потратили его за меня и получили знания, потому смогут показать дорогу короче. Но снова и снова уходила с ощущением, что заплатила не за ответ, а за шанс на него в будущем и за статистику.
Справедливости ради, некоторые честно признавали, что мои вопросы выходят за пределы их компетентности. Иногда даже отказывались брать деньги. Если они и поддержали мою веру в человечество, за что я до сих пор им благодарна, в решении моей проблемы это не помогло.
Медленно, но неуклонно моя ситуация становилась хуже и хуже. Годы непрерывного стресса тоже дали о себе знать. Я обнаружила у себя масштабный развал сознания — так я представляла себе деменцию: могла удержать в голове не больше 3–4 слов и к концу фразы забывала, что было в начале. Тот самый мозг, который в детстве выстраивал теории о судьбах империй, теперь не справлялся с простым предложением.
Вместе с потерей связи с реальностью исчезали и самые обычные радости. Я больше не могла читать книги, смотреть фильмы, проводить вечера с друзьями. Всё внимание без остатка поглощала одна задача: понять, что со мной происходит и можно ли вообще выбраться из этого состояния.
Почти одновременно начали рушиться последние внешние опоры. Моя работа требовала умения слушать и слышать, но внутри всё протестовало против того, чтобы отдавать остатки сил чужим проблемам, когда меня целиком поглощала собственная беда. Я не могла и не хотела думать о других, когда мне самой так требовалась помощь. И это грозило в том числе невозможностью платить за неё: к общей картине добавились финансовые трудности.
К тридцати годам я поймала себя на мысли, от которой становилось по-настоящему страшно: я уже давно не жила — я ждала смерти как избавления. Но ещё страшнее было осознавать, что физически я относительно здорова, хотя из-за накатившего слабоумия непригодна к работе. А значит, впереди могли быть не месяцы и не годы, а десятилетия такого прозябания — неизвестно на какие деньги.
Несмотря ни на что, я продолжала искать специалистов. Но, как обычно, если находила у них что-то профессиональное, то разве что умение извлекать выгоду из чужой боли…

Когда появился мой последний психолог, я почти не сомневалась, что он и есть «тот самый». Не из;за отзывов и рекомендаций — всех предшественников я находила по тем же критериям. Но только с ним внутри возникло странное ощущение: после этой попытки других уже не будет. Я знала почему: если и он не поможет, у меня просто не останется сил на новые попытки.
Потому что я не могла поверить, что этому миру я совсем не нужна и он допустит мою гибель. И ожидания оправдались — но совсем не так, как я думала. Специалист взял предоплату и исчез: перестал отвечать на сообщения.
Он не выйдет на связь никогда: в один миг меня пронзило осознание. Сегодня это кажется не стоящей внимания мелочью, но тогда было концом света. К счастью, всего на несколько мгновений.
Сегодня я назвала бы то, что тогда произошло, проверкой шаблонов восприятия на устойчивость: устаревшие рассыпались в труху, сильные выстояли, и между ними проступило то, что всё это время было прямо перед глазами.
Оказалось, возможность уйти с работы и остаться наедине с собой существовала у меня уже несколько лет. Но — в точном соответствии с «постулатом По», как я стала называть принцип, выведенный из слов мосье Дюпена, — моё внимание так плотно цеплялось за закрытые двери, что распахнутую рядом я просто не замечала.
Ещё одна фраза из детства врезалась навсегда — цитата капитана Врунгеля: «Как вы яхту назовёте, так она и поплывёт». В этом и была необходимость дать имя новой главе: чтобы она обрела вес и стала настоящей.
Так появился «Проект Увидеть Очевидное» — пятилетняя лаборатория альтернативной психологии, выстроенная в режиме добровольной самоизоляции.

***
«Выводы, сделанные на верных посылках, могут быть только верными; выводы, сделанные на ложных посылках… какими?» — пусть каждый ответит для себя сам.
Ради навыка не судить людей только по себе отмечу необычное, что выяснилось в опросах: некоторые не отличают выводы от посылок. Давайте сверим верное взаимопонимание на примере:
«Если ты такой умный, почему такой бедный?»
 Вывод здесь — оценка финансового благосостояния человека. Посылка — убеждение, что интеллект всегда пропорционален доходу.
Даже если вывод условно верен, насколько верна сама посылка? И, что ещё важнее, насколько человек, всерьёз задающий подобный вопрос, осознаёт парадигму, в рамках которой мыслит? Наконец, ключевое: задумывались ли вы, что каждое утверждение подразумевает под собой ту или иную парадигму?
Тот же принцип я применила к себе: я не собирала новые советы, я перепроверяла свои базовые посылки. Если вывод в жизни не работает, значит, где;то в основании лежит ложная посылка — и её нужно найти.
Моя иерархия ценностей и исходная парадигма начали складываться ещё в три года. И в этом была своя логика: не «как жить по правилам», а «как проверить, какие правила вообще мои».
Дневник, начатый в детстве как ни к чему не ведущая игра, стал первым инструментом взрослой проверки. Когда я вернулась к нему спустя пятнадцать лет, это уже не было продолжением детского эпоса. Теперь я не играла — я искала его механику. Для чего разрушала устоявшиеся паттерны, намеренно меняла оптику, чтобы увидеть привычные вещи иначе.
Писала на бумаге и на компьютере. Перефразировала одну и ту же мысль десятками способов. Обращалась к себе то во втором лице, то в третьем, то во множественном числе. Иногда вместо текста рисовала. Пыталась объяснить одну идею на английском и итальянском. Играла в синонимы, выдумывала новые слова.
Смена формы — это нагрузка на привычные шаблоны: часть из них ломается, и тогда проступают новые оттенки смысла. Не каждый такой ход даёт открытие. Но если пробовать достаточно, срабатывает простая закономерность: среди множества попыток обязательно попадается та, что сдвигает картину.
Самой неудобной проверкой стала регистрация на сайте знакомств. Не ради романтики, а чтобы вовлечь в дневник «другого» и посмотреть, появится ли что-то новое. Одному американцу я честно сказала, что не ищу отношений. Джеймс разозлился и послал меня в… — и я даже не стала проверять незнакомое слово в словаре. На том мы и закончили с ним, а также с другими. Мне показалось, эта линия ни к чему не вела.
Зато я могла сказать, что перепробовала все формы письма, какие пришли в голову. И хотя открытие следовало за открытием, ни понимания механики, ни какого-нибудь мгновенного вау-эффекта не было. Я начинала скучать.
И тогда я вспомнила другое. В детстве, во время дневника, у меня была игра, которая шла параллельно: я воображала происходящее как отрывок повести или главу романа и пробовала анализировать, чем закончится произведение согласно литературной логике. Выборочно записывала эти почти шуточные прогнозы. А потом была в шоке, читая их: они нередко оказывались верными.
Мои тогдашние мечты делились на две категории: реалистичные — работа мечты, настоящие друзья, конный спорт — и фантастические: полёт к звёздам, машина времени и миелофон (устройство из «Гостьи из будущего», которое позволяет читать мысли).
Тем временем увлечение детективами сменилось интересом к исторической прозе, и я разнообразила свою игру «проникновением в чужие головы» реальных личностей, чьи судьбы стали реальной литературой. Воображая себя тем или иным персонажем, вживаясь в образ реального человека через книгу о нём, пытаясь смотреть на мир его глазами, я пришла к другому необычному наблюдению.
Мне показалось, что они обладали качествами, непередаваемыми в формате обычного языка, — и благодаря некоторым из них, собственно, они и входят в историю. Как будто они владеют тайным знанием, понимают язык, который скрыт от других. Именно тогда я впервые почувствовала: этот язык существует.
Название этому феномену я нашла гораздо позже. В книге Джозефа Кэмпбелла «Тысячеликий герой» мне попалась цитата Фрейда: «Родитель, рассказывая ребёнку об аисте в ответ на вопрос, откуда появляются дети, не обманывает малыша, а говорит ему правду на языке символов».
Эта фраза легла в одну линию с тем, что я уже делала интуитивно. Если родитель говорит с ребёнком на языке символов, может, и вселенная — или наше подсознание — общается с нами так же? Не даёт ответы прямо, а подбрасывает истории, совпадения, странные эмоциональные реакции. Всё, что кажется бессмысленным, пока однажды не складывается в картину.
Мысль показалась мне настолько красивой, что я решила некоторое время пожить так, будто это правда. Да, некоторые расшифровки оказывались неверными. Но ошибки не отменяли тех результатов, которые появлялись только благодаря попыткам «читать знаки». Даже ошибки были «знаками»: их смысл открывался позже.
Подустав бодаться с письмом, решила всерьёз заняться языком символов. Только теперь я делала это не для игры, а для проверки: а что, если случайности — это не случайности, а текст, который можно научиться читать?
Один из самых ярких примеров расшифровки случился, когда я жила в Италии нелегалом и остерегалась депортации. Мы с друзьями провели целый день в разъездах по региону, заезжая в небольшие бары выпить кофе. И в каждом баре, куда бы мы ни заходили, на экране был полицейский. То шли новости о полиции, то крутили сериал, то на экране просто крупным планом было лицо полицейского. Это повторялось раз за разом, и я не могла не задаваться вопросом, к чему бы это. Поэтому, когда вечером друзья позвали меня с ними на ужин в ресторан, я отказалась. Я уже слишком явственно ощущала присутствие множества копов вокруг.
Спустя несколько дней из местных новостей мы узнали, что в том регионе в тот период действительно шла крупная облава на мафиози. Мероприятие было засекреченным, но я его раскрыла — по знакам.
В дальнейшем мне попалось стихотворение Бальмонта «Наш царь»: «Кто начал царствовать Ходынкой, тот кончит, встав на эшафот». Я запомнила эти строки не ради спора со скептиками. Это была моя личная перестраховка: чтобы чужие картины мира не заразили меня раньше времени и не сбили прицел. Для меня верифицируемость такого примера — это не аргумент для спора, а опора, которая позволяла не бросить идею.
Так что у меня накопилось множество подтверждений — и из собственного опыта, и из наблюдений за окружением, а позже к ним добавились ещё и свидетельства случайных людей из интернета. Не говоря о дневнике, перечитывая который я иногда поражалась обнаруженным в нём «пророчествам».
Например, наша попытка воссоединиться с отцом. Он родом из Африки, учился у нас, стажировался в Европе и Америке, затем вернулся на родину. Мы не виделись много лет, когда решили перебраться к нему. Из;за сложностей с визой нам пришлось прождать неделю в соседней стране, без языка. Было очень скучно, единственным развлечением была игра в карты, но и она надоедала. Поэтому я сыграла в гадалку — придумала картам значения и сделала расклад, всё тщательно зафиксировав. Спустя ещё семь месяцев мы вернулись домой, и однажды я случайно прочла запись тех дней. Сказать, что я обалдела от того, насколько точно всё сбылось, — это всё равно что проорать шёпотом.
Но изначально я не верила, что такое возможно. Со временем не то чтобы поверила в гадание или предсказания будущего, но делала слишком много наблюдений, не вписывающихся в мою тогдашнюю картину мира. Поэтому сама идея перепроверять не отдельные техники, а именно базовые убеждения — свои исходные посылки — была мне знакома и близка.
Поэтому целью ПУО была именно радикальная перепроверка всей моей картины мира. И если в логике неверный посыл ведёт к неверному выводу, то в жизни он ведёт к целым виражам, которые постепенно съезжают не туда.
Понимание механики письма должно было стать следствием, одним из них. Но причину своих злоключений я собралась искать в ложных посылках, которые нужно было заменить на те, что действительно держат траекторию. И в этом азарте было главное: не собрать ещё один набор советов, а пересобрать фундамент, который начал складываться ещё в детстве. И понимание, как это сделать, пришло именно благодаря языку символов. Первым итогом которого и стал тот пост на миллион, с которого мы начали.

***






Оказалось, что положение взгляда задаёт оптимальную позицию тела всадника, которую невозможно проконтролировать осознанно (или на это уйдёт масса внимания). Это как на рынке: хочешь купить дешевле — предлагай цену ещё ниже той, которую готов заплатить.
Спустя ещё лет пять я смогла провести одну из важнейших аналогий моей жизни: как в конкуре положение глаз автоматически выстраивает тело всадника, так и мысль о значимом читателе автоматически перестраивает всю подачу информации.
Разумеется, в масштабе всего мира найдется даже очень много людей, чьё мнение для меня важным. Да, шансы, что один из них прочтёт меня, всё равно стремятся к нулю, но объективно не равны нулю. И эта «мелочь» позволит достичь эффекта взгляда между ушей лошади в конкуре, поставив в нужную стойку тело моего будущего «послания граду и миру». Которое — если мои расчёты верны — сработает вне зависимости от прочтений.

***
В итоге главным двигателем Проекта Увидеть Очевидное стал не дневник, а «язык символов» — развитие этого навыка.
Из;за снижения когнитивных функций я упростила схему расшифровки. Никаких сложных конструктов, как в детстве, — а просто фиксация несоразмерной эмоции или чего;то, что выбивается из общего фона, внимание к переменной снаружи — «случайности», вызвавшей отклик внутри, и обработка всей совокупности деталей клише;вопросами: «что это значит?», «с чем ассоциируется?», «какие параллели можно провести?». Если в обычной логике ты ищешь закономерности, то здесь — аномалии: именно они и становятся зацепками.
В те дни мне то и дело попадалась на глаза единица. Я шутливо гадала о смысле этого послания свыше лично мне — и почему;то вспомнила Луизу Хей, точнее, мою единственную с ней важную ассоциацию. Она была первым автором нового пласта литературы, открытого мной в шестнадцать лет, что по тем временам стало почти таким же событием, как для меня пятилетней — запись в библиотеку.
Да, разобравшись в теме, в итоге я предпочла других, обнаружив, что их много, причём самые лучшие писатели (для меня) — наши соотечественники и современники. В итоге у мадам Хей я заимствовала лишь один смысл. Но он был неотъемлемым: без него я не смогла бы построить собственный метод.
Я взяла его из её личной истории исцеления от рака через психосоматику. Когда врач вынес диагноз и предупредил о срочности операции, Луиза вышла от него совершенно потрясённая. Она мысленно перестраивала свои планы под этот прогноз, прикидывала, как будет оплачивать лечение. Но тут её будто ударило мыслью: других, кому медицина не оставляет шансов, ты учишь решать такие проблемы совершенно иначе, а когда коснулось тебя самой, ты отказалась от собственного подхода.
Луиза вернулась и сообщила врачу, что у неё нет денег. Он ответил, что без хирургического вмешательства ей жить — не более полугода. И она ушла.
На самом деле деньги были. Просто она решила потратить их на психоаналитика. С его помощью Луиза подняла в сознание вытесненные травмирующие воспоминания и заново прожила их: возвращаясь домой, выпускала «подавленный гнев», крича и избивая подушки. Когда ей удалось отпустить прошлое, она исцелилась.
«Сила равна жертве»: меня всегда восхищали люди, готовые пойти до конца за свои принципы и положить всё на алтарь соответствия себе. Конечно, я и до неё решила: ни при каких обстоятельствах не обращусь к психиатру. Но Луиза стала первым человеком, легитимировавшим это моё отношение.
Раньше я не могла привести ни одного аргумента в обоснование такого подхода. А сейчас могла сказать: женщина, построившая мышление, победила рак без операции. Если человек смог справиться с таким диагнозом без официальной медицины, как я смогу себя уважать и на что рассчитывать, если предам свою депрессию психиатрам и таблеткам?
К тому же она подсказала мне новую форму моего самого экзистенциального вопроса: а что, если владеющий своим состоянием владеет миром? Нет, я однозначно не могла отдавать ответ на него на откуп адептам технического прогресса и Биг Фармы.
При всём уважении, в остальном эта писательница мне была не близка. Я взяла у неё только идею трансформации через освобождение от «подавленного гнева» — как это назвала Луиза Хей, вероятно, с подачи своего психоаналитика.
Моё представление о миссии психотерапии было сформировано под влиянием выводов из этого случая Луизы — как и мои ожидания от специалистов. А что, если причина моей депрессии с последующим развалом восприятия — в подавленном гневе, вызываемом чем;то вытесненным из памяти?
Размышляя над этим, я определилась, в чём настоящая миссия психотерапии. На мой взгляд, она складывается из двух функций. Первая — просто выслушать; с этим справится кто угодно: знакомый, первый встречный, дневник, кот или даже стена.
На самом деле я рассказывала свою историю десяткам, если не сотням обычных людей, большинство из которых видела в первый и последний раз. Тогда мне казалось, что я просто пытаюсь задействовать «эффект попутчика»: выговориться, чтобы почувствовать облегчение и, возможно, увидеть решение проблемы, стоявшей передо мной.
Лишь на дистанции лет я поняла, что я не просто рассказывала о происходящем со мной — я «делала статистику»: собирала материалы для переформатирования собственного мышления. В будущем это позволило мне самостоятельно осуществить вторую, действительно профессиональную функцию психотерапевта — по моей версии.
Это умение разговорить, направить поток речи в нужное русло и при необходимости удерживать в нём. То есть пациент должен получить то, что дал психоаналитик Луизе: увидеть источник своих проблем и сам решить, что с этим делать дальше. Но к этому его должен подвести психотерапевт, задавая правильные вопросы.
Как я ни любила моих друзей, иногда мне казалось, я бы охотно променяла их всех на одного живого человека, с кем было бы можно разговаривать как с собой. Я всегда знала, что с ним я бы смогла сама понять всё, что витает где;то на краю ума, но не могу ухватить.
Но вокруг не было никого. Ни в детстве, когда я отчаянно искала такого человека, но вместо этого пришла к метафоре: достойные отношения — как попытка создать мраморную скульптуру. Если вместо материала надлежащего качества работать с фекалиями, все усилия обернутся кучей дерьма. Ни во взрослом возрасте, когда разнообразие моего окружения выросло, но его качество осталось прежним.
Я продолжала ходить в замкнутом пространстве своего жизненного сценария, ограниченная невидимыми, но оттого ещё более непреодолимыми стенами, и воспроизводила одни и те же паттерны — или, как сказала бы бабушка, «наступала на те же грабли».

Тем временем в моей реальности всё чаще стало мелькать слово «блог». Настолько часто, что однажды я преодолела лень и поискала, что это значит. Но ни одно из найденных определений не прояснило мне смысла этого нового для меня слова.
Параллельно от знакомых офлайн шёл поток приглашений зарегистрироваться в соцсетях. Я даже заводила страницу, но не поняла, что там делать. У меня нет большого числа знакомых, за жизнью которых мне интересно следить, и вообще не считаю нужным тратить ресурсы на поддержание таких отношений: мой стиль — при необходимости оперативно познакомиться с нужными людьми и обо всём договориться.
Лента от друзей мне показалась унылой; умножать серость не захотелось. С праздниками я, как правило, никого не поздравляю. Я удалилась и некоторое время подобные приглашения отклоняла, уверенная, что это — не про меня.
Но «блог» засел у меня в голове. Меня бесило, что, казалось бы, знакомые слова — объяснения термина, которые я находила, — все вместе складывались в нечто запредельное для моего разума. Притом что таких проблем с «блогом», казалось, ни у кого больше не было. Наоборот, все вокруг будто возжелали стать «блогерами».
Мне пришлось создать ответвление моего расследования и выяснить, что за всем этим кроется. Перебирая параллели, я вспомнила: раньше считалось, что юные девушки мечтали о славе — стать актрисами или моделями.
Что касается меня, я говорила, что никогда не мечтала быть известной — даже писателем. У меня всё обстояло в точности наоборот. Я уже говорила, что… если кому старалась подражать – после Александра-то Македонского, то только «серым кардиналам». Публичность была для меня критичным табу, потому что ассоциировалась с театральностью, фейковостью и, самое плохое, уязвимостью. Возможно, именно поэтому у меня возникли трудности с пониманием феномена блоггинга, ставшего для меня настоящим квестом.
Чтобы его осмыслить, я задавалась вопросами типа: чем нынешняя эпоха вообще отличается от предыдущих? Перебрав несколько отличий, я, кажется, нащупала верное: благодаря интернету у каждого появился голос, и всё больше людей стремятся создавать свой «бренд». Каждый день можно наблюдать взлёт очередной звезды, которая в доцифровую эру мелькнула бы разве что в массовке.
Это создаёт иллюзию большей лёгкости на пути к славе, поэтому не только юные девушки, но и парни, и прочие дяди и тёти всех возрастов. Но на самом деле конкуренция не стала меньше, хотя правила игры действительно изменились и шансы на славу получила более широкая аудитория.
Первые блоги, увиденные мной, — возможно, то был ЖЖ, — вызвали сонливость. Если профессионалы редко выдают годное — на мой вкус, то дилетанты, наверно, ещё реже? Зачем вообще продолжать копать в том направлении?
Но тут произошло нечто абсолютно знаковое и символичное. Перебирая старую почту — думая, не удалить ли очередной ящик? — случайно открыла последнее письмо Джеймса. И обнаружила, что он тоже использовал это слово ещё два года назад!
А я;то подумала, он написал: «иди на…», а это было: «иди в блог». А я;то хороша: избегала лезть в словарь, чтобы не подсобить его попыткам меня деморализовать, как мне казалось. Но Джеймс хоть и был зол, оставался джентльменом… в отличие от того, что я о нём подумала. Мне стало даже неловко перед ним за такие мысли.
И тут меня наконец озарило: пробуя разнообразие форм письма, я три года избегала самого очевидного — написать что;то «для всех»! Мне даже мысли такой не приходило… хотя в детстве дружила с писателями и их героями, которые подтолкнули меня в 11 лет войти в их ряды, правда, по;своему. Тем не менее, даже в 30+, когда этому всё содействовало — соцсети, свободное время, эксперименты с разнообразием форм письма, — это не навело меня на мысль протестировать публичный формат.
Теперь до меня дошло: Вселенная со всех сторон кричала мне уже пару лет: «Твой ключ — в текстах с открытым доступом», — а я не слышала. Суровая правда жизни в том, что мы слышим — и видим — лишь то, к чему готовы.
Именно поэтому многие наши проблемы можно описать схемой «замкнутый круг»: в качестве их решения предлагается нечто, что можно себе позволить лишь либо в случае их отсутствия, либо после их решения.
Вначале такая интерпретация происходящего вызвала недоумение, потому что задача показалась невыполнимой.
Мне было тридцать три, и казалось, что начинать с нуля поздно. Но у меня уже был не врождённый талант, а натренированная привычка: менять оптику, ломать шаблоны и искать аномалии. Этого оказалось достаточно, чтобы не копировать чужие форматы, а придумать свой.
Сама такой контент не потребляю — и не собираюсь его создавать. Мой ресурс не в том, чтобы попадать в тренды, а в том, чтобы делать то, что работает иначе.
И хотя я открыла четыре логических ошибки в своих посылках, свойственных большинству, и вывела определения о психологии, которых нет у признанных авторов — что теоретически интересно думающей аудитории, — у меня не было опыта написания книг. Я не смогу изложить эту информацию доступно и структурированно. А для постов в соцсетях мой опыт не подходил.
Если бы рядом был живой человек, всё было бы проще. Объяснить что;то гораздо проще собеседнику в личном общении, чем письменно. А потом можно было бы перейти на более высокую ступень. Но таких людей не было и, судя по всему, не предвиделось.
Я опять было собралась скатиться на дно отчаяния. Но быстро вспомнила, что этой эмоцией уже пресытилась. Постулат По показывает, что замкнутый круг — это иллюзия, типичная когнитивная ошибка.
Исходя из посылки, что всё происходящее — продукт работы нашего подсознания, приходим к выводу, что ни одно подсознание не сможет создать проблем сверх своих сил. Поэтому каждый замкнутый круг всегда содержит своё пропущенное звено — это закон, постулат По, иными словами.
И теперь, с подачи Джеймса и «блога», в контексте потока приглашений в соцсети я, кажется, начала прозревать…

Последним недостающим элементом моего понимания механики процессов, которые мне предстояло запустить, стал конкур, которым я занималась подростком.
Тренер говорила: направляя лошадь на препятствие, смотрите между её ушей как можно дальше вперёд. Почему — не объясняла, а желание спрашивать пропадало от одного взгляда на тренерскую физиономию.
Конный спорт тоже был мечтой, причём категории «выполнимые». Но «почему?» и «зачем?» всегда имели высший приоритет. Поэтому вопреки словам тренера я смотрела куда угодно, только не туда, куда она указала.
Может, именно поэтому моя карьера жокея закончилась, так и не начавшись. Зато, принеся в жертву её, я смогла сделать перевод с языка символов ситуации с Джеймсом и блогом.
Вначале я нашла ответ на вопрос, который не осмелилась задать тренеру. На это понадобилось ещё лет пятнадцать, но оно того стоило.
Если мне нечем хайповать — заставлю работать на себя антихайп. Потому что выложу на виду у всех не то, что хотела бы, чтобы прочитало много людей, а то, что хотела бы, чтобы никто не увидел… за исключением тех, которые вряд ли ко мне заглянут (но этого не произойдёт).
Так я вывела решение: я возьму вычислительную функцию психоаналитика на себя и превращу в слушающую стену всё человечество. Осталось выяснить, что за текст нужно будет написать, — и «знаки» всё рассказали и показали.

Тема первой публикации была подсказана не только символами, но и банальной логикой. Опыт личных писем у меня был — писала подругам из Африки, а ещё раньше – бабушкиным сестрам в Сибирь. Поэтому решила замаскировать свой дебют у потенциально безграничной аудитории под совершенно другой — более простой в моём случае — жанр: эпистолярный.
Предлогом моего первого выхода «в люди» стало прощальное обращение на виду у всех к бывшей однокласснице, внезапно отклонившей мой запрос в друзья и забанившей меня. Да, той самой, что украла кассету, когда мы учились в шестом классе.
Сам текст я оценила на 51 %: он не был «хорошим» в литературном смысле. Но за ним стояло столько психологических закономерностей, открытых мной в ПУО, что их хватило бы на отдельную книгу. Для успеха эксперимента было важно не качество, а сам факт публикации. Результат фиксировался строго в этот момент — независимо от реакции и любых оценок.
***
Когда «Одноклассники» был завершён и опубликован во «ВКонтакте», я была жутко воодушевлена. Первые минуты тянулись как часы. Десять, пятнадцать минут — и ничего не происходило.
Я начала переживать. У меня и так хватало событий, чьи смыслы приходили спустя годы или десятилетия; сейчас же мне экзистенциально был нужен мгновенный эффект. Мне хотелось сразу увидеть хоть какой;то знак: движение, отклик, намёк на то, что всё уже не так, как раньше, что назад в тёмное прошлое дороги нет.
Через час;полтора я перестала напряжённо ждать, а к вечеру вообще забыла о посте, который и так не отпускал меня почти два года. Я так устала постоянно держать его в голове, что была почти счастлива просто больше о нём не думать.
Всё случилось на третий день.
Я занималась чем;то рутинным, когда внезапно грянул гром. Не за окном и даже не на мониторе компьютера — не снаружи, а внутри, в моей голове раздался бесшумный взрыв. Я не думала о той причине, из;за которой писала «Одноклассники», но почти физически ощутила, как что;то щёлкнуло и рассыпалось.
Когда;то у меня был смартфон с забавной анимацией: при очистке памяти по экрану разлетались лопающиеся мыльные пузырьки. Происходящее в тот момент сильнее всего напомнило это приложение в работе. Из центра моего сознания, будто мыльные пузырьки, разлетались и взрывались «ограничивающие убеждения», блоки, психические зажимы — весь тот ментальный мусор, который копился годами.
И это происходило так быстро, что большую часть я не успевала даже прочесть, замечая лишь, что многие вообще не имели словесной формы. Через несколько мгновений всё кончилось. И я почти физически ощутила, как с моего восприятия оторвался плотный ком густого тумана.

Самое страшное в моей тюрьме было в этом разрыве: разум знал, что причин страдать нет, а чувства, будто взбесившаяся тройка, несли меня к бездне вопреки любому смыслу. Так продолжалось почти тринадцать лет. И всё закончилось меньше чем за минуту — одним мгновением, когда внутри что;то щёлкнуло.
Почему эффект пришёл только на третий день — не знаю. Не было счётчиков, не было метрик. Возможно, кто;то просто дочитал мой пост. Или совпало несколько этих прочтений. В любом случае в тот миг родилась абсолютная убеждённость: всё страшное у меня позади, потому что уже случилось и больше никогда не повторится. Отныне и впредь жизнь готовит мне только приятные сюрпризы.
Так я адаптировала опыт Луизы Хей с раком под свою депрессию. Хотя её modus operandi был для меня как бокал доброго вина с каплей смертельного яда, мне удалось вытравить яд и взять только очищенное. Так я тоже достигла своей трансформации через вымещение подавленного гнева, – без казни невиновного, пусть даже неодушевлённого предмета.

Годами меня укладывали в одну и ту же систему посылок: «все мы родом из детства; трудности во взрослом возрасте — потому что недолюбили родители», и в неё меня вписывали и обыватели, и платные специалисты с дипломами. К первым у меня претензий не было: они видят мир так, как умеют. А вот к тем, кто должен был уметь различать типы людей, до сих пор остаётся вопрос: так плохо учат в университетах, или так плохо учились они? Или есть какой;то третий вариант?
Луиза Хей стала для меня символом всех этих людей. Чем больше я изучала этот типаж, тем сильнее убеждалась: они меня не поймут никогда.
На самом деле мне вообще не нужна была психологическая помощь в привычном для них смысле. Мне нужен был человек — «катализатор мышления»: тот, перед кем хочется собраться и ясно себя назвать, чтобы через эту формулировку лучше усвоить собственные мысли. Таким мог стать лишь тот, кто способен увидеть меня настоящую, а не спроецировать готовые клише — вроде той одноклассницы, которая все годы нашей «дружбы» была уверена, что успешно мной манипулирует.
Их боль — это обиды на близких. Моя боль была иной: в том, что никто не может гарантировать ничего, но все ведут себя так, будто гарантии существуют. И толпой нападают на тех, кто не подчиняется этому правилу.
Да, в три года мать разбила мой мир и ничего этого не заметила. Да, бывали минуты, когда я думала, что лучше бы жила в детдоме — хотя бы ради статуса сироты, как будто этот ярлык мог стать мне щитом. Это был срез отчаяния: когда хочется хоть какой;то понятной метки, чтобы с ней можно было как;то жить.
Но при этом я всегда держала в голове другую меру: даже если у тебя самые любящие родители, никакая их любовь не спасёт, если твоя семья окажется в эпицентре ядерного взрыва. Поэтому, какой бы тяжёлой ни казалась моя жизнь, я ни за что не поменялась бы местами с ребёнком, у которого идеальные мама и папа, но они живут в Хиросиме или Нагасаки в августе 1945 года. Я думала об этом каждый день на протяжении месяцев, когда мне было лет семь;восемь.
Если бы я встретила хотя бы одного живого человека, который был бы способен понять обо мне хотя бы это, моя депрессия прошла бы за три дня. Но он мне не встречался. Создавать его в воображении тоже не было выходом. Во;первых, я занималась этим всё детство и к взрослому возрасту просто устала от собственного фантазёрства. Во;вторых, «экран» моего восприятия давно просел в разрешении: он не рисовал качественных, реалистичных картинок и не держал фокус. Именно поэтому я отклоняла визуализации и медитации — эти техники физически не ложились на мой способ видеть.
Меня спасло множество мелочей, собранных воедино, одной из которых стало принесение в жертву большой детской мечты — конного спорта. Спустя лет так пятнадцать я нашла разгадку, зачем тренер велела смотреть как можно дальше между ушей лошади. Оказалось, что положение взгляда задаёт оптимальную позицию тела всадника, которую невозможно проконтролировать осознанно — или на это уйдёт вся доступная концентрация.
Тот же принцип работает и на рынке: хочешь купить дешевле — предлагай цену ниже той, которую готов заплатить; хочешь продать дороже — задирай цену выше той, что считаешь справедливой. Хочешь достичь многого — задирай планку ещё выше: видимо, поэтому мудрые люди говорят, что у человека должна быть цель такого масштаба, чтобы её было невозможно достичь за одну жизнь.
Так и с письмом: мысль о высшем читателе автоматически перестраивает всю подачу информации. Разумеется, в масштабе всего мира найдётся очень много людей, чьё мнение будет важно для кого угодно, включая меня. Да, шансы, что один из них прочёл бы меня, стремились к нулю, но объективно никогда не равны нулю. И этой «мелочи» достаточно, чтобы поставить текст в правильную стойку. За счёт чего его автор получит любой нужный ему эффект — вне зависимости от прочтений и понимания его замысла.
Так я пришла к «Одноклассникам». Там не было ни намёка на Луизу — я не писала о ней. Но механизм, который я использовала, был тем же: я выместила подавленный гнев через текст, а не через подушку. Прощаясь с бывшей подругой, я писала о тараканах. Выражая удивление тем, что с детсада и до конца школы она активно искала дружбы со мной поясняла, что принимала её в свой близкий круг, чтобы наблюдать жизнь насекомых.
Я вспоминала, когда она навсегда стала для меня как таракан – после того как в первом классе предложила мне войти в долю реализации её «гениальной» бизнес;идеи: шмонать карманы школьников в гардеробе. И что, хотя инициатива разрыва исходит якобы от неё, я рада, что наконец её обидела.
Хотя я всегда поступала с ней как в тот раз, после которого она решилась;таки отказаться от нашей «дружбы», прежде такое же отношение с моей стороны её никогда не задевало. И в этом я её понимаю, потому что всегда платила ей взаимностью: на тараканов не обижаются. Зато сейчас искренне рада, что пришло время выселить всё хитиновое из пространства моей обновлённой судьбы.
Если я уничтожаю тараканов в моём жилье, я им завидую? Или их ненавижу? — задавалась я риторическими вопросами. Но, обращаясь будто бы к однокласснице, на самом деле я выражала гнев на деформации восприятия, типичные для людей вроде Луизы Хей. Собственно, для людей её типа я и задавалась вопросами.
Меня угнетало, что они годами смакуют непорядочность: будь то поступок моей бывшей одноклассницы или насилие, пережитое Луизой в детстве. А став взрослыми, они не учатся видеть шире — наоборот, пытаются спорить и «перевоспитывать» тех, кто заведомо не примет никаких доказательств.
Из;за этой слепой уверенности приличные, в общем, люди всю жизнь имеют дело не с реальными людьми, а со своими фантазиями о них — будь то моя бывшая «подруга» или дядя Луизы. Или я. И это не про злобу и даже не про глупость – в чем-то они могут быть даже гениальны. Но это про замкнутую оптику, в которой просто нет места тем, кто в неё не вписывается.
Потому что зацикливаются на пустяки, не оставляя его для действительно важного. И поэтому не видят очевидного для меня: начинать решение любой ключевой задачи нужно с перепроверки посылок. Ибо и остановившиеся часы показывают точное время дважды в сутки. Высота небоскрёба ещё не доказывает надёжность его фундамента.
Думали ли вы когда;нибудь, что, хотя жизнь будто бы доказывает вашу правоту, вы всё равно можете быть не правы?
Да или нет, как говорится, не можешь изменить мир — измени свои реакции на него. Что я и попыталась сделать, рассказав это на языке символов высшему читателю, что меня возмущает, насколько в одном человеке могут уживаться противоречащие друг другу качества.
За счёт этого я не просто вышла из депрессии — я нашла механизм. Механизм, который меняет не обстоятельства, а способ, которым человек их воспринимает. И если это не чудо, а закономерность — то её можно изучать. И, главное, передавать другим.

***
Если вы догадались, что история на этом не закончилась, вы весьма проницательны: следующим этапом я запланировала книгу – о том, как создается «контент» с эффектом Одноклассников. Но если из всего вы сделали вывод, что я люблю писать, — всё с точностью до наоборот.
Парадоксально, но с частично очистившимся сознанием я лишь яснее увидела, что мусора осталось еще больше. Очевидно, что невозможно купить за горсть пыли целый дворец: чтобы достичь результат полностью, я должна доступно и детально изложить, как были созданы «Одноклассники», – так, чтобы любой при желании мог воспользоваться моим опытом, не погружаясь на дно депрессии и не уходя на годы в самоизоляцию.
Но мой главный герой — не письмо. Письмо здесь — лишь удобная модель, благодаря которой я смогла понять принцип, лежащий глубже написания текстов, и случайно открыть самый эффективный инструмент, работающий на этом двигателе.
А вы можете представить, что у вас под рукой есть самый мощный рычаг управления своим состоянием? Он древний, известный — вы о нём точно слышали — и доступный всем, вне зависимости от воли, интеллекта, образования или кошелька. Довольно просто быть в сознании, чтобы его использовать. Его я тоже случайно открыла в ПУО. Все мои лучшие результаты обязаны тому, что всегда включаю его в свой инструментарий.
Но именно эта вековая доступность и сделала его самым недооценённым из того, что у нас есть. Даже те, кто как будто к нему прибегают, толком не знают его функционала. А кто знает, те либо молчат, либо говорят на таком жёстком шифре, что мне понадобились десятки лет жизни в статусе маргинала, чтобы сквозь него продраться.
Но чтобы рассказать о предмете, который веками обрастал предрассудками и ложными ассоциациями, нужна объёмная память, блестящая эрудиция и многое из того, чего у меня нет. Я — как морально устаревший компьютер, на который пытаются поставить операционку сверх его возможностей. В общем, очередной замкнутый круг.
Очевидно, что к одной цели ведёт бесконечность путей. На одно явление можно смотреть с бесконечности ракурсов. Одну суть передать бесконечностью форм. Задумываясь, как получить эффект — теперь можно сказать, эффект Луизы и «Одноклассников» — другим путём, с возможностью бесконечного масштабирования, я пришла к пункту: новые люди.
Так я завела этот канал в Telegram. Во-первых, для формирования событийности, чтобы от публикации к публикации собрать все детальки пазла, и сделать возможным сложить их вместе в картину. Во-вторых, как предлог инициировать общение с незнакомцами, тем самым запуская эффект Одноклассников совершенно через другой сценарий.
Канал появился далеко не сразу. Даже когда я написала закреп, в котором заявила челлендж, и выложила пару постов, его запуск отложился. Хотя я обозначила сроки, расписала, сколько раз в неделю и что буду делать для завязывания общения, как рассказывать об эксперименте по изучению психологии «в полях» на канале.
Но знаете, как я поняла, что на верном пути? Благодаря случайному видео.
В тот день я должна была по плану писать отчёт в канал. Но так как не выполнила ни одного пункта из заявленного, писать было нечего. Зато вместо этого случился уличный конфликт, полминутки которого я записала на камеру и опубликовала вместо отчёта. Пост под видео появился лишь спустя месяц.
Самое простое и очевидное для меня оказалось самым сложным для объяснения другим. Но именно совпадение, в результате которого на канале появилось первое видео, открыло мне один из вариантов описания сути метода: нужно искусственно ставить себя в ситуации умеренного дискомфорта и проживать это ощущение до тех пор, пока оно не исчезнет. А кто, как не незнакомые люди в безлимитном количестве, могут это дать? Но нужно создать для этого правильный повод.
Меня вряд ли особо смутит негатив, если я знаю, что мой контент несёт ценность. Но меня сломает, если человек искренне откликнется, уделит мне время, найдёт меня — и обнаружит пустоту. Поэтому я отложила челлендж до наполнения канала на уровне количества и качества, чтобы вы могли составить впечатление о том, что мы тут делаем и к чему можем прийти, а также задать вопросы, подсказать идеи, указать на стилистические или смысловые недостатки изложения и конструктивно критиковать.
Главная идея, которую я прокачиваю сама и призываю к этому других, — учиться слушать себя. Именно поэтому, объявив челлендж, я не стала напрягать волю, чтобы выполнить обещанное, а задалась вопросом: что мне мешает?
И я поняла: нужна развернутая презентация во имя чего я все это собралась делать. Когда-то у меня был китайский смартфон, в котором на стандартную операционку была надета фирменная оболочка. Так вот, изучив помимо Луизы ряд методов её коллег, я пришла к тем же впечатлениям, что и от Луизы, просто в некоторых случаях на это понадобилось гораздо больше времени. При этом у каждого я взяла от одной до нескольких десятков столь же ценных идей, как подавленный гнев Луизы. Но пытаясь осмыслить, что с ними не так, я пришла к метафоре: каждый из них описывает свою оболочку, выдавая ее за операционку. Я же должна описать настоящую операционку - ты систему посылок, опираясь на которую любой человек, искренне желающий улучшить качество своей жизни сможет легко создать собственный уникальный метод на базе своего единственного и неповторимого опыта.
Я всё так же ищу желающих, готовых протестировать открытый мной инструмент до выхода книги. Если ваш запрос ложится в мою логику и вы чувствуете, что мы можем быть друг другу полезны, пишите в личные сообщения. Если вы согласны со мной, что инфопродукт, который я создаю, несет ценность для человечества, и имеете такую возможность, вы можете поддержать Проект Увидеть очевидное донатом.
Если вы догадались, что история на этом не закончилась, вы весьма проницательны: следующим этапом я запланировала книгу — о том, как создаётся «контент» с эффектом «Одноклассников».
Парадоксально, но с частично очистившимся сознанием я лишь яснее увидела, что мусора осталось ещё больше. Очевидно, что невозможно купить за горсть пыли целый дворец: чтобы результат был полноценным, я должна доступно и детально изложить, как были созданы «Одноклассники», — так, чтобы любой при желании мог воспользоваться моим опытом, не уходя на годы в самоизоляцию и не проваливаясь в депрессию.
Представьте операционную систему, на которую поверх стандартной основы надета фирменная оболочка: она задаёт внешний вид и отдельные сценарии, но не трогает саму логику работы. У меня когда-то был такой китайский смартфон.
Изучив помимо Луизы ряд методов её коллег, я пришла к одной и той же картине: каждый из них описывает свою оболочку, выдавая её за операционку.
Моя задача — описать настоящую операционку: систему посылок, опираясь на которую любой человек, искренне желающий улучшить качество своей жизни, сможет легко создать собственный уникальный метод на базе своего единственного и неповторимого опыта.
Но мой главный герой — не письмо. Письмо здесь — лишь удобная модель, через которую я смогла увидеть принцип, лежащий глубже написания текстов, и случайно открыть самый эффективный инструмент, работающий на этом двигателе.
А вы можете представить, что у вас под рукой есть самый мощный рычаг управления своим состоянием? Он древний, известный — вы о нём точно слышали — и доступен всем, вне зависимости от воли, интеллекта, образования или кошелька. Довольно просто быть в сознании, чтобы его использовать.
Все мои лучшие результаты обязаны тому, что я включаю этот катализатор в свой инструментарий: именно он запускает нужный сдвиг. Его можно использовать отдельно от всех, но если вы хотите чего-то большего, как например я – восстановить восприятия себя в девять лет на фоне сохранения всего жизненного опыта, – вам следует использовать его в комплексе с другими орудиями.
В качестве одного из них я завела этот канал в Telegram с челленджем: в закрепе обозначив что буду делать (брать интервью у незнакомцев и расклеивать флаеры – все с приглашением подписаться) и как часто отчитываться о проделанном в постах.
Подразумевая, что он работает как часть самого метода и решает сразу две задачи:
Во;первых, это предлог инициировать общение с незнакомцами, тем самым запуская эффект «Одноклассников» через совершенно другой сценарий.
Во;вторых, это способ собрать материал для будущей книги-инструкции по воспроизведению эффекта «Одноклассников» — трансформации — под любую задачу .
Канал заработал сразу, но не так как я планировала. Один из самых честных моментов случился неожиданно: в день, когда я должна была писать отчёт, я не выполнила ни одного пункта из заявленного — и писать было нечего. Зато вместо этого случился уличный конфликт, полминутки которого я записала на камеру и опубликовала вместо отчёта. Пост под видео появился лишь спустя месяц.
Самое простое и очевидное для меня оказалось самым сложным для объяснения другим. Но именно эта случайность подсказала хорошую формулировку и ещё раз показала, что язык символов работает: совпадение подсказало мне форму выражения сути метода, который я предлагаю вашему вниманию.
Суть метода в том, чтобы искусственно ставить себя в ситуации умеренного дискомфорта и проживать это ощущение до тех пор, пока оно не исчезнет.
Поэтому мой главный герой – даже не загадочный суперрычаг, имя которого я пока не называю. Главный герой – маленькие безопасные действия, разрушающие старые шаблоны и обновляющие восприятие.
А кто, как не незнакомые люди в безлимитном количестве, могут это дать? Главное — создать для этого правильный повод.
Но это обо мне, и возможно о вас, а возможно нет. Очевидно, что один смысл можно выразить бесконечностью форм. Излагая цель моего канала иными словами, воспользуемся  фразой, популярной в бизнесе, а по сути — ответом Милтона Эриксона на вопрос о секрете его успеха: «Каждому — индивидуальный подход».
Моя бабушка говорила об этом же по своему: «Что русскому хорошо, то немцу смерть».
Если что то помогло тысячам — или, напротив, сломало их, — это ещё не гарантия, что подойдёт и вам. В любой момент вы можете оказаться единственным исключением из многомиллионного правила. Чужой опыт может быть полезен, но его нужно пропускать через собственный фильтр: отделять зёрна от плевел и адаптировать под себя.
Поэтому главная идея, которую я прокачиваю сама и призываю к этому других, — учиться слушать себя. Именно поэтому, объявив челлендж, я не стала напрягать волю, чтобы выполнить обещанное, а задалась вопросом: что мне мешает? И поняла, что нужна развёрнутая презентация — во имя чего я всё это делаю.
Поэтому я отложила запуск челенджа до того момента, пока наполнение канала по количеству и качеству позволяет составить впечатление о том, что мы тут делаем и к чему можем прийти. Мне важно, чтобы человек, который искренне откликнется, уделит время и найдёт меня, не обнаружил пустоту. Поэтому я написала этот текст как презентацию будущей книги и предлог для просьбы об обратной связи.
Если вы искали здесь обещание технологии поста на миллион, но не нашли — перечитайте внимательнее. Рецепт – прямо перед вами, у вас под носом. Продолжайте перечитывать до тех пор, пока не увидите.
Если вы всё увидели и согласны, что мой Проект может принести пользу многим, можете поддержать меня донатом, при наличии у вас такой возможности.

Я также приглашаю желающих к личному общению чтобы вы могли проверить «рычаг» на себе до выхода книги, в которую может войти и ваш кейс. Этим вы поможете в создании инфопродукта, полезного для всего человечества.
Но в силу своей душевной травмы от чрезмерного общения с людьми, которые заведомо не настроены правильно понимать других, буду рада живому диалоге только с собеседниками, готовыми помочь проекту финансово.
Если же такой возможности у вас нет, вы всё равно можете работать с этим материалом самостоятельно. Помните: всё, что вам нужно, у вас уже есть и доступно. Проблемы никогда не в дефиците возможностей, а в зашоренности восприятия. Перечитайте этот лонгрид и спросите себя: какие мои посылки — ложные? Затем найдите подсказки на свои вопросы, переводя с языка символов то, что с вами происходит здесь и сейчас.
P.S. И подпишитесь на мой канал, где можете оставить комментарии.
P.P.S. Книга будет выложена бесплатно для всех желающих.