Вава. Часть вторая

Я не буду подробно описывать, а кое где буду пропускать определенные моменты той нашей дружбы, где фигурируют другие имена.
Не буду описывать по простой причине, когда ты-писатель характеризуешь кого то из героев таким, каким он тебе представляется, но зачастую находятся люди, для которых он был совершенной противоположностью.
И еще один немаловажный фактор, я пишу мемуары а не рассказ, где можно и даже нужно изменить имя героя повествования.
В своих воспоминаниях я предпочитаю конкретику и не наводить тень на плетень своей искаженной фантазией, потому что ложь, она всегда выкупается.

Второй раз я навестил Славку зимой на рубеже 82-83 года.
Вообще, по отзывам людей знавших меня по Юрьеву, количество моих посещений родного города всегда было на высшем уровне, я любил свой Юрьев-Польский, и он мне отвечал взаимностью.
Но невсегда.
В тот раз я задержался у Славки далеко за полночь.
Мы сидели на его кровати и играли в терц.

Для непосвященного в лагерную жизнь человека, терц выглядит такой же заурядной карточной игрой, как и другие игры модные среди заключенных, будь то бура, рамс, трынька, или тот же дурак.
Но в лагере свой подход к карточной игре.
Если мы с тобой играем, для примера, в буру и тот, кто стоит на шухере, подает команду: менты, ты мы не сговариваясь скидываем карты и прячем колоду подальше от мусорских глаз.
Терц в отличие от все перечисленных игр, считается игрой "коммерческой", а значит превелегерованной.
При игре в терц карты нельзя скидывать, даже тогда, когда к твоей дубку или шконке, где проходит игра, подходит лагерный кум.
Это называется, проявлением неуважения к игре.
Но, это законы существовали в Союзе, когда большая часть зан были черными а не красными.
Сегодня российские зоны все красные, и если, где то еще есть проявление воровского порядка, то он подвергается жесточайшему искоренению со стороны лагерной администрации.
Вот поэтому и тоскуют сегодняшние зеки с ностальгической завистью по тем временам, слушая бывалых арестантов.

Нашу игру прервал стук в дверь.
Славка встал и пошел к входной двери, карты остались лежать на кровати.
Я не помню, когда Юрий Николаевич Караулов получил звание капитана.
Мне кажется, что тогда у него было только три маленькие звезды на погонах.
Караулов знал меня и знал неплохо.
у Славки тогда был "надзор", и его частенько менты проверяли.
Это временное ограничение, которое давал суд злостному нарушителю советского законодательства.
Его давали освободившемуся арестанту за плохое поведение во время отбывания уголовной повинности в зоне.
Троекратное нарушение "надзора" на воле, сулило нарушителю очередным лагерным сроком от года до двух лет.

 - А ты, назвав мою фамилию, чего здесь делаешь в это время, спросил меня Караулов?
 - Приехал в гости к своему бывшему соседу, ответил спокойно я.
 - Откуда?
 - Из Херсона.
 - Так, произнес Караулов, обращаясь ко второму менту.
Третий час ночи, не спят, сейчас под утро пойду на дело, обворуют какую-нибудь квартиру... Поехали с нами.
Меня погрузили в мотоциклетную люльку и я поехал, в столь знакомую мне когда то ментовку.
 - Какие докуметы есть при себе? - спросил меня Караулов.
 - Юр Николаич, дома у моих родителей мой паспорт находится.
 - Поехали к родителям.
И вот я опять трясусь в ментовской люльке по ночному и морозному Юрьеву.
Проверив мой паспорт, мусора вежливо попрощались.
Уже в дверях Караулов обернувшись бросил мне на прощание: не тех ты себе друзей выбираешь...

Темной январской ночью 1999 года в первом часу ночи, я подошел к входной двери Юрьев-Польского РОВД и открыл ее на улицу.
Часовой у двери с наружной стороны удивленно поднял на меня глаза и произнес: а тебя что, выпустили?
Я посмотрел на него и молча шагнул на волю.
Страшно хотелось курить и я закурил.

Часа через полтора-два моя восьмерка уже рассекала морозный воздух на пути на Москву, а там дальше, на Украину.
Я покидал родину.
Что я чувствовал?
- А что может чувствовать человек вырвавшийся на волю из мусорского капкана.
Свобода, она пьянит.