Адам и Ева. А был ли грех?

Закат пунцово сочился сквозь листву смоковницы.

Ева сидела на корточках, её пальцы чертили в красной пыли замысловатые узоры. Она не смотрела на Адама, но всем телом
чувствовала его присутствие.

— Адам, — промолвила она, -- почему, когда ты рядом, моя кожа помнит каждое движение воздуха, и почему внутри меня, в самой глубине, где плещется тёплая кровь, возникает это томление, похожее на голод, но не утоляемое плодами?

Адам, сжимающий в руке гранат, раздавил его, и алый сок побежал по его запястью, вычерчивая линию ладони и запястья. Он поднял глаза — они были цвета неба, еще не познавшего бури.

— Я чувствую это, Ева, — ответил он, медленно, словно учился заново слагать буквы из тишины. — Это как если бы Эдем, который мы знаем , вдруг открылся бы нам. Ты — тайна, которую я ношу в себе и самое моё сильное желание -- это приблизиться к тебе на расстояние дыхания.

Он сделал шаг, и трава примялась под его стопой. Ева поднялась, и между ними осталась лишь тончайшая полоса закатного света,  деля мир на «до» и «после».

— Но что есть это приближение? — спросила Ева, касаясь кончиками пальцев его груди, где под гладкой кожей билось второе солнце. — Скажи мне, если я прильну к тебе, сольемся ли мы в единое целое, чью форму не видел ещё и Сам Создатель?

Адам взял её за руку, и поднёс её пальцы к своим губам, и когда его дыхание коснулось её кожи, Ева вздрогнула — так вздрагивает озеро от упавшей звезды, разбивая гладь на тысячи серебряных осколков.

— Я боюсь, — выдохнула она, но страх её был сладок, как плод с запретного древа; он тек по её венам, смешиваясь с восторгом. — Мне кажется, что если мы переступим ту грань, где заканчиваются слова, то сад перестанет быть нашим убежищем. Мы станем другими -- будем друг для друга и раем, и изгнанием.

— Да, — согласился Адам, и в его голосе звучала первобытная уверенность. — Посмотри на лианы — они сплетаются, чтобы стать крепче; взгляни на реки — они сливаются, чтобы стать полноводнее. Я вхожу в тебя, как луч восходящего солнца входит в глубину ущелья — чтобы осветить то, во тьме и тайне.

— Тогда оставь во мне след, — произнесла она, и это было уже не просьбой, а приказом, высеченным на скрижали подступающей ночи. — Сделай так, чтобы после этого я не могла отличить твоё дыхание от своего собственного и чтобы даже закрыв глаза, я видела твой облик.

Адам, опуская Еву на мягкое ложе из мха и лепестков, ощутил себя одновременно и творцом, и творением; он входил в неё, как река входит в море, теряя своё имя.

И в тот миг, когда они достигли той вершины, где время перестаёт существовать, а границы между «я» и «ты» стираются начисто, — над ними пролетела птица, и тень её накрыла их тела, словно благословение или предвестие.

Ева, задыхаясь от нового знания, прошептала в плечо Адама:
— Теперь я понимаю. Это не стыд и не грех. Это язык, на котором заговорит Бог, когда устанет от гнева.

Они лежали невинные в своей наготе, в то время как мир вокруг них продолжал вращаться, не подозревая, что в этот самый час был зачат не только ребёнок плоти, но и образ того, что назовут Любовью.