Принц и нищий и воздушные шарики

   Наступила осень.  Бабушка с Лидой уехали в Камышин. В одиночестве обхожу свои владения и жалею о том, что у меня нет родной сестры, которой не нужно было бы никуда уезжать. Летом   занималась за компанию с Лидой и научилась читать. Меня отпускают в библиотеку одну. Родителям  беру книги по записке и прошу  у тёти Вали, которая выдаёт книги, разрешить мне выбрать для себя  - самостоятельно. Выбираю долго. Первая, выбранная самостоятельно – «Принц и нищий». Очень понравилось название и – толстая.  Иду гордо, неся её почти на вытянутых руках. Дома папа посмотрел насмешливо, сказал: «Ну-ну». Обидно, но он оказался прав. Я не осилила её самостоятельно, дочитывать пришлось ему.
      
      В школу мне ещё рано, но как хочется. Подумала – подумала и решилась. Утром свои детские книжки под мышку и иду в школу. Сажусь на крыльцо и смиренно сижу до звонка колокольчика. А потом гордо иду домой и охотно объясняю всем встречным, что вот – иду из школы. На вопрос:
-Разве ты, Юля, уже ученица?- нагло вру:
-Да.
Но это пока сентябрь, а с дождями и морозами всё прекратилось само собой.   
      
      Увидела на улице мальчишек, пускающих на верёвочках воздушные шары. Получить в подарок воздушный шарик – большая радость. Их никогда не привозили в наш магазин. А здесь – толпа мальчишек  и по небу, словно стая сказочных птиц, плывут длинные белые шары. На мой вопрос, где они взяли столько шариков, мальчишки сначала отмахнулись, а потом окружили меня и, переглядываясь, сказали, что их привезли в наш магазин. Если я хочу купить, надо бежать быстро - там уйма народа. Спрашивать у тёти Шуры надо не воздушные шарики, правильно они теперь называются…  чётко, несколько раз повторили название, спросив, запомнила ли: «Запомнила, не дурочка». Пока бежала, без конца повторяла новое слово и очень боялась, споткнуться.
        Денег у меня нет, но  попрошу тётю Шуру отложить штук пять, а мама придёт и заплатит. Вбегаю в магазин, там действительно много народа. Встала в очередь, волнуясь, что пока дойду до прилавка, ничего не останется, поэтому прислушиваюсь к тому, что люди просят, взвесить, налить, завернуть. Никто не спрашивает то, зачем прибежала я. Сахарный песок, постное масло, пшено, макароны…  наконец, вот он – прилавок. Тётя Шура перегибается и спрашивает: «Юля, где записка?»    Громко и чётко прошу  отложить до маминого прихода пять штук…. Гул в магазине стихает почти мгновенно, а опешившая тётя Шура глупо спрашивает: «Зачем они тебе, Юля?» Лаконично отвечаю: «Надувать». Мальчишки, прибежавшие следом за мной, выкатываются на улицу, рыдая от смеха. С тех пор разноцветные воздушные шарики у меня не переводились. Папа привозил из  каждой  поездки в Сталинград.

       У нас с мамой чёрная полоса. Почти каждый день кто-то из нас разбивает тарелку или чашку. Сначала папа подшучивал над нами, а потом  стал выходить из себя, и я слышала, как он выговаривал маме: «Вам только чугунной посудой   пользоваться». Лучше бы он этого не говорил, потому что на следующий день мама сожгла чугунную сковородку. Поставила её в плиту, хотела что-то испечь, но её вызвали к больному, она ушла надолго и забыла совсем про сковородку. Потом в плиту положили дрова, затопили, а утром мама вместе с золой выгребла  тяжёлое и бесформенное.  Мы с ней долго рассматривали «это», недоумевали, пока мама не вспомнила: «Да это же  сковорода!»

Мама, папа и я идём в гости к знакомым. Знакомые – родители моей подруги  Тани.  Мы, дети, тихонько играем в уголке, взрослые сидят за столом. Вполглаза  наблюдаю за происходящим там. Слышу, как уговаривают моих родителей выпить. За папу  не переживаю. Он скажет,  нет, значит – нет, нельзя. А мама… ей всегда неловко отказывать, когда  о чём – то просят. Переживаю  и мучаюсь вместе с ней. Вдруг уговорят, а у неё больное сердце. Не выдержав, подхожу к ней со спины и шёпотом, как мне кажется: «Мама, сделай глоточек, а остальное я допью».