Глава 11 Жизнь в храме

Дни потекли по новому, незнакомому руслу — и Милана с удивлением замечала, что привыкает быстрее, чем ожидала.

Утро начиналось с пения жриц — низкого, протяжного, на грани между молитвой и музыкой. Милана научилась узнавать гимн Хатхор по первым нотам и просыпалась раньше будильника, которого здесь не существовало — просто тело подстроилось под ритм этого мира быстрее, чем разум успевал это осознать.

Небвер взял на себя её обучение — терпеливо, методично, как учитель, у которого ученица способная, но из совершенно другого мира.

— Ты говоришь на нашем языке, — сказал он в первый день занятий, — но не знаешь письма. Это нужно исправить.

— Зачем? Если я понимаю речь и так.

— Потому что жрица, которая не умеет читать священные тексты, вызывает вопросы, — сказал он спокойно. — А вопросы при дворе — это опасно.

Милана взяла тростниковую палочку.

Иероглифы оказались сложнее, чем она представляла по школьным учебникам — не просто картинки, а целая система, в которой один знак мог быть и буквой, и словом, и подсказкой к произношению, а порядок чтения зависел от направления, в котором смотрели изображённые птицы и звери.

— Почему сова смотрит влево? — спросила Милана, разглядывая папирус.

— Потому что текст читается справа налево, — терпеливо объяснил Небвер. — Если бы он смотрел вправо, читали бы слева направо.

— Это очень... неэффективная система.

— Это система, проверенная двумя тысячами лет, — сказал Небвер с тенью улыбки. — Возможно, ваша эффективность — просто другое слово для нетерпения.

Милана улыбнулась.

Дни занятий шли один за другим — и постепенно знаки на стенах храма, которые в первый день казались просто красивым узором, начали складываться в смысл. Она читала имя Хатхор, узнавала символ жизни — анх, начинала различать царские картуши. Это было похоже на то чувство, которое она помнила по своим первым годам учительства — когда ребёнок, с трудом складывавший буквы, вдруг сам, без подсказки, читает целое слово, и в его глазах вспыхивает восторг открытия.

Только теперь этим ребёнком была она сама.

Ритуалы оказались сложнее иероглифов.

Жрица Мерит — та самая, с огромными тёмными глазами, что принесла ей одежду в первый день, — взяла на себя обучение церемониям. Терпения у неё было меньше, чем у Небвера, но искренности — больше.

— Не так, — говорила она, поправляя положение рук Миланы во время утреннего ритуала очищения. — Систр держат вот так, у бедра, не у груди. Ты не баюкаешь его, ты приветствуешь богиню.

— Прости, — говорила Милана, перехватывая инструмент. — В моём мире нет систров.

— В твоём мире нет вообще ничего полезного, судя по тому, как ты держишь систр, — фыркала Мерит, но без злобы — скорее с той дружеской насмешкой, которая возникает между людьми, проводящими много времени вместе.

Постепенно между ними завязалось что-то похожее на дружбу — Мерит оказалась младше Миланы лет на пять, выросла при храме с детства и знала о дворцовых интригах больше, чем положено знать простой жрице.

— Аменхотеп вчера снова спрашивал про тебя, — сказала она однажды, расчёсывая Милане волосы перед вечерней церемонией. — У стражи, у служанок. Хочет знать, с кем ты говоришь, что ешь, куда ходишь.

— Зачем ему это?

— Затем, что информация — это оружие, — сказала Мерит серьёзно. — А ты для него — угроза, пока он не поймёт, как тебя использовать или как от тебя избавиться.

Милана почувствовала холодок.

— Ты говоришь это так спокойно.

— Потому что выросла при дворе, — пожала плечами Мерит. — Привыкла. — Она помолчала, потом добавила тише: — Будь осторожна с финиками, которые тебе приносят не от моего имени. Я слышала разговоры.

Это было первое прямое предупреждение — и Милана приняла его всерьёз.

Запахи, звуки, тяжесть жары — всё то, что в первые дни казалось ошеломляющим, оглушительным, требующим постоянного внимания, постепенно становилось фоном, привычной тканью жизни.

Милана научилась узнавать время дня по углу света, падающего через высокие окна храма. Научилась различать жриц по голосам ещё до того, как видела их лица. Научилась есть финики и лепёшки руками, без неловкости, которая мучила её первую неделю. Запах ладана, который сначала казался густым до тошноты, стал просто запахом дома.

Дома, — поймала она себя на этой мысли однажды вечером, сидя у окна с видом на Нил.

Слово пришло само, без усилия, и от этого было особенно тревожно.

Иногда, в редкие свободные минуты, она садилась с папирусом и тростниковой палочкой и писала — не молитвы, не ритуальные тексты, а просто слова. По-русски — буквы здесь никто не мог прочитать, и это давало странное чувство свободы, как дневник, который точно никто не подсмотрит.

«Девятый день», — писала она. — «Учусь читать иероглифы лучше, чем читала их в музее на школьной экскурсии. Учусь держать систр. Учусь не вздрагивать, когда меня называют дочерью богини. Соня, если ты это когда-нибудь прочитаешь — что вряд ли, — знай: я не сошла с ума. Или сошла, но очень методично, по плану, с домашними заданиями».

Она остановилась, посмотрела на следующую строку, которую собиралась написать, и долго не решалась.

«Здесь есть человек. Военачальник. Хоремхеб. Я не знаю, что между нами происходит, но это что-то, чего я не чувствовала очень давно. Может, никогда».

Она перечитала строку.

Потом, чуть подумав, добавила:

«Это глупо. Я здесь временно. Я должна вернуться. Но скарабей молчит насчёт того, когда именно. А я, кажется, не так уж сильно тороплю события».

Конфликт внутри неё не утихал — он жил параллельно с привыканием, не вытесняясь, а просто соседствуя с ним, как два голоса, говорящие одновременно.

Один голос — разумный, осторожный, тот самый, что напоминал про незаполненные журналы и испуганную Соню — говорил: это не твоя жизнь. Ты должна найти способ вернуться. Каждый день привыкания — это день, который ты крадёшь у себя настоящей.

Другой голос — тише, но всё настойчивее — говорил: а что, если здесь и есть твоя настоящая жизнь? Что, если там, в твоём времени, ты просто терпела существование, а здесь — впервые живёшь?

Этот второй голос пугал её больше первого.

Вечером того же дня, возвращаясь из храма во дворец по садовой дорожке, она встретила Хоремхеба — он шёл навстречу в сопровождении двух воинов, что-то обсуждая на ходу с серьёзным лицом, но увидев её, отпустил спутников коротким жестом.

— Как продвигается учение? — спросил он, останавливаясь рядом.

— Я умею читать имя Хатхор и держать систр так, чтобы Мерит не закатывала глаза, — сказала Милана. — Прогресс налицо.

В уголках губ Хоремхеба появилась лёгкая усмешка — редкая и неожиданно тёплая.

— Через месяц ты будешь знать наши обряды лучше половины придворных жрецов, — сказал он.

— Через месяц, — повторила Милана медленно. — Ты думаешь, я буду здесь через месяц?

Вопрос вышел серьёзнее, чем она хотела. Хоремхеб посмотрел на неё внимательно.

— А ты сама как думаешь? — спросил он тихо.

Милана не ответила. Просто смотрела на Нил, блестевший за деревьями сада, и чувствовала, как два голоса внутри неё спорят всё громче — без надежды на скорое примирение.

— Я не знаю, — сказала она наконец честно. — И это самое страшное.

Хоремхеб не сказал ничего утешительного. Он просто стоял рядом — молча, твёрдо, как человек, способный быть опорой без лишних слов — и этого, как ни странно, оказалось достаточно.