Глава 12 Война на пороге

Новость пришла утром, с гонцом, покрытым пылью дороги — лошадь под ним была загнана почти до изнеможения, а сам всадник едва держался в седле от усталости.

Хетты перешли границу на севере.

Дворец, который ещё накануне жил своим обычным неторопливым ритмом, в одно утро превратился в растревоженный муравейник. Военные советники собирались в зале совещаний, гонцы сновали туда-сюда, во дворе строились отряды — Милана слышала их шаги и команды через открытое окно своих покоев, и звук этот был совсем другим, чем мирные звуки последних недель.

Она нашла Хоремхеба в оружейной — он проверял снаряжение, отдавал короткие распоряжения слугам, и лицо его было сосредоточенным и закрытым, как захлопнувшаяся дверь.

— Это серьёзно? — спросила она, останавливаясь в дверях.

Он поднял глаза — на секунду что-то мягкое мелькнуло в его взгляде, но тут же исчезло, уступив место деловой сосредоточенности.

— Серьёзно, — сказал он, не тратя слов на смягчение правды. — Хетты не просто прощупывают границу. Это полноценное вторжение. Я выступаю с войском завтра на рассвете.

Земля под ногами Миланы как будто чуть качнулась.

— Завтра, — повторила она.

— Промедление будет стоить дороже, чем спешка, — сказал он, проверяя ремень на наруче. — Если мы не остановим их у границы, через две недели они будут стоять под стенами столицы.

— А если ты не остановишь их у границы? — спросила она тихо. — Что будет с тобой?

Хоремхеб остановился. Посмотрел на неё прямо.

— Тогда я не вернусь, — сказал он просто, без рисовки, без попытки смягчить. — Война не делает исключений для тех, кого любят дома.

Слово повисло в воздухе — он сказал его впервые, и оба, кажется, услышали его одновременно: любят.

Весь день дворец готовился к выступлению войска.

Милана впервые увидела египетскую армию не на росписях храмовых стен, а живую — колесницы, выстроенные рядами, лучники, проверяющие тетивы, пехотинцы с копьями и щитами из твёрдой кожи. Лошади ржали, пыль поднималась столбами, командиры выкрикивали приказы, и во всём этом была организованная, отточенная веками сила, которую Милана раньше не замечала за пышностью дворцовых церемоний.

Это были живые люди. У многих из них были жёны, дети, матери, которые сейчас стояли у окон и смотрели на этот же двор с тем же страхом, что и она.

Война больше не была абстракцией из учебника истории.

Она была завтрашним рассветом.

Вечером Небвер нашёл её в саду — она сидела у пруда, не в силах ни читать, ни заниматься ритуальными текстами, просто смотрела на воду, в которой, как и в прошлый раз, отражались первые вечерние звёзды.

— Ты беспокоишься, — сказал он, садясь рядом без приглашения.

— Это так заметно?

— Жрица Хатхор, забывшая про вечернюю молитву, — заметная редкость, — сказал он мягко.

Милана не нашла сил для улыбки.

— Скажи мне честно, — попросила она. — Ты видишь будущее? Знаешь ли что-то, что может мне помочь?

Небвер вздохнул — устало, по-человечески, без той величественной отстранённости, с которой он держался при дворе.

— Я не вижу будущее, — сказал он. — Я вижу только то, что показывают видения, а они не отвечают на вопросы напрямую. Я не знаю, вернётся ли Хоремхеб с войны живым.

— Это не помогает.

— Я знаю, — сказал он просто. — Но ложь помогла бы тебе ещё меньше.

Они сидели молча. Вода в пруду чуть рябила от ветра.

— Можно спросить тебя кое-что, чего я не спрашивала раньше? — сказала Милана.

— Спрашивай.

— Почему ты так уверен, что я — та самая жрица из пророчества? Что, если ты ошибся, и я просто женщина, попавшая сюда случайно, без всякого великого предназначения?

Небвер посмотрел на неё долго.

— Даже если ты права, — сказал он наконец, — это не освобождает тебя от того, что происходит с тобой сейчас. Пророчества не делают чувства менее настоящими. И страх потерять того, кого любишь, не становится меньше от того, веришь ли ты в богов.

Это было не утешением в привычном смысле. Но это было правдой — а правда, как Милана уже успела понять в этом мире, ценилась здесь больше всего.

Ночью, перед самым рассветом, в дверь её покоев тихо постучали.

Хоремхеб стоял на пороге — уже в полном воинском облачении, с мечом на поясе, с тем сосредоточенным, далёким выражением лица, которое появляется у людей перед тем, как они уходят туда, откуда не все возвращаются.

— Я не мог уйти, не увидев тебя, — сказал он тихо.

Милана подошла к нему — близко, ближе, чем позволяла себе раньше.

— Возвращайся, — сказала она, и голос дрогнул сильнее, чем она хотела показать. — Просто возвращайся. Я не прошу о победах и подвигах. Просто — вернись.

Хоремхеб посмотрел на неё долго — и в этом взгляде было всё то, что слова не успевали вместить: нежность, страх, упорство, и что-то третье, древнее, для которого ни у него, ни у неё пока не было точного имени.

— Я постараюсь, — сказал он. — Это всё, что я могу обещать честно.

Он коснулся её щеки — коротко, осторожно, как касаются чего-то очень ценного и очень хрупкого.
— Дождись меня, — сказал он. — Не уходи в свой мир, пока я не вернусь. Прошу тебя.
— Я не знаю, как уйти, даже если бы хотела, — сказала Милана с горькой полуулыбкой.
Хоремхеб не отстранился. Его рука осталась на её щеке — тёплая, чуть шероховатая от тренировок с мечом и копьём, и в этом прикосновении было больше нежности, чем во всех придворных церемониях, что Милана видела за последние недели.
— Тогда позволь мне взять с собой хоть что-то стоящее, — сказал он тихо. — Что-то, ради чего точно стоит вернуться живым.
Милана подняла на него глаза.
— Что ты имеешь в виду?
Вместо ответа он наклонился — медленно, словно давая ей время отстраниться, если она захочет. Она не захотела.
Поцелуй был коротким — но в этой краткости было сосредоточено всё то напряжение, что копилось между ними недели: его сдержанность военного, привыкшего держать чувства под замком, и её растерянность человека из другого мира, который давно не позволял себе хотеть кого-то так сильно. Губы у него были тёплыми и немного солёными — от пыли, от усталости долгого дня подготовки к походу. Милана почувствовала, как у неё подгибаются колени — не театрально, а по-настоящему, физически, как будто тело вдруг забыло, как держать равновесие без опоры.
Она обняла его — обеими руками, крепко, прижимаясь к нагруднику доспеха, который был холодным и твёрдым в противовес теплу его кожи у шеи. Он ответил тем же — одна рука легла на её спину, прижимая ближе, вторая осталась на щеке, большим пальцем чуть касаясь скулы, как будто он запоминал наощупь черты её лица перед долгой разлукой.
Поцелуй стал глубже — не торопливым, а таким, в котором чувствовалась вся накопленная нежность, которую оба прятали за разговорами о пророчествах, войне и долге. Милана забыла на секунду про скарабея, про чужое время, про Соню и дайвинг-клуб где-то за горизонтом тысячелетий. Был только он — его руки, его дыхание, смешавшееся с её собственным, и оглушительная, нелогичная уверенность, что это самое настоящее, что случалось с ней за очень долгое время.
Когда они наконец отстранились, оба тяжело дышали — не от долготы поцелуя, а от того, сколько в нём было сказано без слов.
— Это, — сказал Хоремхеб тихо, всё ещё не отпуская её, — ради этого точно стоит вернуться.
Милана прижалась лбом к его плечу — туда, где доспех уступал место просто коже, тёплой и мягкой.
— Тогда возвращайся, — прошептала она. — Это приказ жрицы Хатхор, если хочешь официально.
Хоремхеб тихо усмехнулся.
— Подчиняюсь, — сказал он.

Хоремхеб развернулся и пошёл прочь. Шаги звучали ровно и уверенно, и с каждым из них расстояние между ними становилось всё больше. Он так и не оглянулся — не потому, что не хотел, а потому, что боялся не найти в себе сил уйти.