Картинки моего детства

 Картинка 10.
В начале учебного года, когда я перешел в 5 класс, к нам   пришла новенькая девочка. Короткая стрижка, худая, но с большими глазами. Она была похожа на муху, и наши ребята сразу стали ее звать Муха. У нас было принято давать прозвища: если высокий, значит Гулливер, если маленький, то Гном, если полный, то Карлсон. А меня звали Рыжий, хотя я таким не был. И главное, никто из нас не обижался. Я постоянно знакомился с новенькими девчонками и это мне нравилось.Через неделю я написал ей записку: «После уроков жди меня у школьной теплицы. Пойдем вместе». Получив записку, она осторожно повернула голову и оглядела класс. Сидела она во втором ряду. Я ей помахал рукой. Ответ пришел быстро: "Договорились". Прозвенел звонок. Ребята стали выходить из класса. Новенькая тоже покинула кабинет, даже не взглянув на меня. Я стал укладывать учебники в школьную сумку и думал о новенькой. «Рыжий, давай быстрее, чего копаешься, нам полы мыть надо», — поторопил меня Гулливер. Они с Алисой были дежурными. Я спустился на первый этаж, взял из раздевалки куртку, подошел к окну, из которого была хорошо видна школьная теплица. Ученики разных классов выходили из школы и расходились по разным сторонам. Новенькой среди них не было. Я уже стал волноваться. Может, передумала? Постояв еще какое-то время, заметил девчонку у теплицы. Это была она, Муха. Я радостный выскочил из школы и  запнулся на ступеньках.Свалился вниз.  На коленке брюк образовалась дырка, да и коленка была в кровь стерта. Смотрю, а новенькая ждет меня. Была не была, подумал я, боясь, что она может уйти, побежал прихрамывая к теплице. Подлетел к ней,  портфелем закрыв дырку на брюках, попросил ее портфель. Она охотно протянула его и чуть засмущавшись пошла вперед. Мы молча шли к трамвайной остановке. Я нервно теребил ее портфель, а свой прижимал к коленке, а она ритмично покачивала мешком со сменной обувью.
Наконец, я нарушил тишину. "А ты смотрела ;След сокола;?", – спросил я. "Нет", – последовал ответ. "А ;Чингачгука;?", – не унимался я. "А ты читала про Белого Клыка?", – перехватила инициативу она. Я увлекся, рассказывая про страшный фильм "Вий", про ведьму, летающую в гробу, про чертей, вылезающих из стены, и про главного чудовища и не заметил , как стал размахивать портфелями, изображая чертей. Она увидела мою дырку и, улыбнувшись, сказала: "Страшные фильмы не люблю". И снова молчание. "А какие песни любишь?", – сменил тему я. "Разные. Могу дать свой песенник. У меня там много песен", – предложила она. "Завтра принесешь?", – тут же спросил я. "Хорошо. Только ты никому не показывай", – добавила она. "Даже сестре?", – уточнил я. "Ей можно", – улыбнулась она. "У нее тоже есть свой песенник", – поделился я. "Попроси у нее посмотреть", – предложила она. "Ладно", – согласился я. Так, в разговорах и молчании, мы дошли до остановки. Подошел трамвай номер два. "О, это мой. Тогда до завтра", – сказал я. "До завтра", – ответила она, прыгнула в вагон и помахала рукой.
Вдруг я заметил, что в моей руке остался ее портфель. Дверь закрылась, трамвай тронулся. Я показал ей, чтобы она вышла на следующей остановке. Она кивнула и улыбнулась мне в стеклянное окно. Я не стал ждать трамвая, а, прихрамывая, побежал вслед за уходящим вагоном, чтобы вернуть ей. В голове крутилась мысль: как же я мог так забыться? Как мог не заметить, что держу ее портфель? Глупость какая! Но в то же время, это было какое-то странное, приятное чувство – бежать за ней, чтобы вернуть то, что принадлежит ей.Трамвай набирал скорость, но я не сдавался. Я видел, как она смотрит на меня из окна, ее улыбка не сходила с лица. Это придавало мне сил. Я представлял, как она выйдет на следующей остановке, как я подбегу к ней, запыхавшийся, и протяну ей портфель. Что я скажу? Извинюсь? Или просто улыбнусь? Вижу, как трамвай остановился. Двери открылись, и она вышла. Я еще продолжал ковылять к остановке. Наконец-то я поравнялся с ней и, тяжело дыша, сказал: «Вот» – только и смог выговорить я, протягивая ей портфель. Мы стояли на остановке, я снова закрывал портфелем свою коленку. Она улыбнулась. "Спасибо тебе за то, что ты меня проводил".
Когда подошел мой трамвай, мы попрощались. "До завтра", – сказал я. "До завтра", – ответила она. Я сел в трамвай и смотрел в окно, пока она не скрылась из виду.Вот так началось мое знакомство с новенькой девчонкой.

Картинка 11.
Ничего на свете я не боялся так сильно, как зубного кабинета. И это был настоящий кошмар моего детства. Всё началось с обычного грецкого ореха. Я решил разбить его молотком, он раскололся на две половинки. Но дальше я не захотел продолжать и решил расколоть орех зубами. И вот тут случилось несчастье: не орех раскололся, а мой зуб. Я поранил десну, и изо рта потекла кровь. Я засунул в рот кусочек листа подорожника , как учила меня бабушка, если идет кровь, и ходил так целый день.
Зуб начал болеть, щека распухла , появился флюс. Мама сразу заметила, что что-то не так, и начала лечить меня дома. Сначала она измельчала анальгин и заставляла класть его на больное место, но это не помогало. Потом я полоскал рот содой, а на ночь мама подкладывала под щеку тёплую грелку. Но утром опухоль стала ещё больше.
Наконец мы поехали в детскую стоматологическую поликлинику. Я очень боялся этого места , друзья рассказывали страшные истории о том, как там мучают детей. Когда мы поднялись на второй этаж и сели в очереди у кабинета, я почувствовал характерный запах, услышал жужжание бормашины. Страх медленно охватывал меня; я закрыл глаза, пытаясь представить, что будет дальше.
Мама подтолкнула меня и тихо произнесла: « Наша очередь, сынок. Иди.» Я вошёл в кабинет, где сидели в креслах другие дети, кто-то нервно дрыгался ногами. Врачи в белых халатах ковырялись в их ртах. Мне пришлось тоже сесть в жёсткое кресло с подголовником и подставкой для ног. Включили яркий свет, который слепил глаза, и я увидел металлические инструменты, плевательницу с окровавленными ватными тампонами и, конечно, страшную бормашину, главный инструмент, которого я так боялся. Сначала врач попросила широко открыть рот и стала ковыряться длинным острым крючком. Мне стало больно, и я вскрикнул. Потом включили эту жужжащую машину, и засунула в мой рот. Запах был резкий, словно горелая кость, и я снова не смог сдержать крик.
После этого врач сказала, что зуб придётся удалять. Меня вывели из кабинета и отправили на первый этаж, в хирургический кабинет. Я стоял, не в силах пошевелиться, держа руку на опухшей щеке; сердце колотилось так, будто сейчас выскочит из груди. Мы медленно спустились вниз, и я увидел дверь с табличкой «Хирургический кабинет». Очереди не было, но меня это не успокоило.
Постучали, вышла женщина в белом халате с белой повязкой на лице, ещё одна мучительница, как я её тогда называл. Она взяла меня за руку и повела внутрь. В кабинете стояло огромное кресло, яркий свет фонаря слепил глаза, на столе лежали большие шприцы и металлические щипцы. Рядом на стульях сидели двое детей с широко раскрытыми от ужаса глазами, ждали своей очереди на удаление зуба. Меня посадили в кресло, врач взяла большой шприц с толстой иглой. Вежливо попросила открыть рот, и я послушно сделал это, хотя внутри всё сжималось от страха. Когда игла вошла в десну, я напрягся, будто струна, и сердце застучало ещё быстрее. Боль была резкой, но я старался не плакать, казалось, что если я заплачу, то меня тут же оставят одного.
Десна моя потихоньку разбухала, становилась такой твёрдой, будто камень. Тут в кресло сел мальчик. Вижу, как к нему подходит врач, а в руках у неё щипцы. Мальчик открыл рот, весь сжался. Врач опустила щипцы в его рот и начала рывками вытаскивать зуб. Голова у мальчика моталась из стороны в сторону вместе с рукой врача. Он застонал, схватился ручками за её руку. «Убери руки и сиди спокойно!» — крикнула врач. Я тогда закрыл глаза и, кажется, отключился на мгновение.
Очнулся от толчка. Открыл глаза, никого, я был один. Врач показала на кресло. Я отрешенно , медленно пошёл к нему, так же медленно сел. «Открывай рот и не шевелись», — приказным тоном произнесла она. Затем положила мне в рот два марлевых тампона. Пауза. Мы молча смотрели друг на друга Потом врач смотрела на мой зуб, на щипцы, выбирала, какие взять. Выбрав нужный инструмент подошла ко мне.
Тут я быстро закрыл глаза и как закричу, как говорится во все горло. «Чего ты орёшь, я ещё ничего не делаю!» — услышал я. А когда почувствовал, что щипцы уже во рту, снова заорал, ещё сильнее. Орал, как резаный, пока силы не кончились. Перестал. Открыл глаза.
Вижу такую картину: врач стоит со щипцами, а в их «клюве» мой окровавленный зуб. Рядом со мной стоят врачи с вытаращенными глазами. И моя мама. В её глазах вижу ужас, слёзы. Врачиха сунула мне другой тампон в рот и произнесла: «Заберите вашего истеричного сына! Всю поликлинику на уши поднял!» Я в тот миг испытал и страх и стыд одновременно. Я вышел из кабинета и увидел испуганные глаза детей и их родителей, которые стояли у кабинета. Опустив голову я поплелся к выходу.. Но когда я вышел из этого заведения, то поклялся, что никогда больше моя нога не ступит в этот дом ужасов.Никогда. Но я ошибся..

Картинка 12.
В шестом классе «Д», где я учился, шёл урок русского языка. До звонка оставалось десять минут, когда учительница Нина Александровна, достав из сумки книгу, произнесла заветные слова: «А сейчас продолжим знакомство с нашими любимыми героями». Мы дружно хлопали в ладоши, затихали и погружались в мир, полный приключений, тайн и загадок. Чтение книг вслух уже стало нашей доброй традицией. Слушая очередную книжную историю, я мысленно представлял себя на месте этого персонажа. Дочитывая последние страницы книг, начинались бурные обсуждения. Мы спорили о поступках героев, пытаясь понять их мотивы, делились своими впечатлениями. Нина Александровна внимательно смотрела на нас, улавливая каждую эмоцию, каждый жест, словно у неё созревал какой-то план. И однажды, на таком бурном эмоциональном обсуждении, задала вопрос: «Как мы относимся к театру?» Ответ был положительным. «А не поставить ли нам какой-нибудь спектакль?» И тут возникла пауза. Мы переглянулись, задумались. Нина Александровна прервала молчание. — Я вас понимаю. Это сложно, но интересно. Вы слушали книжные истории, и я думаю, стоит самим попробовать стать героями и прожить ту или иную историю. И мы согласились. Пьесу стали искать всем классом. Выбор пал на военное произведение о мальчике-разведчике «Первые рубежи». Оставшись в школе после уроков, мы прочитали пьесу. Она нас потрясла. Нам захотелось играть. Нина Александровна сказала: «Мало выучить роли, главное — погрузиться в заданную атмосферу военного времени». Затаив дыхание, мы ждали распределения ролей. Действующих лиц было много, в основном мужские роли: солдаты, офицеры и главный герой, мальчик-разведчик. Роль разведчика досталась мне. Я не ожидал такого дара судьбы! Ребята начали подходить ко мне: кто-то крепко пожал руку, кто-то одобрительно похлопал по плечу. Я понял, что никто не сомневался в моей способности справиться с этой ролью. Я и раньше со школьной сцены уже читал стихи, пел песни. Начались репетиции. Нина Александровна погружала нас в то нелегкое время: давала нам читать литературу о тех временах, приглашала ветеранов, которые делились своими живыми историями. Появилась военная форма, реквизит. Мы все осознавали, что актёрское мастерство заключается не только в произнесении слов, но и в способности прожить их так, чтобы зритель поверил. Наконец настал день премьеры. Школьный зал был полон: ученики, учителя, родители и ветераны. Во мне жило волнение, но не страх перед публикой; внутри горело лишь одно желание — показать истинный героизм мальчика-разведчика. Спектакль начался под звуки боя и тревожную музыку, записанную на плёнку. Первый акт прошёл хорошо. Был небольшой перерыв. Мы готовили очередную сцену, переодевались. Зритель шумно обсуждал первое действие. Начался второй акт. Всё шло хорошо. Но в самый напряжённый момент, когда на сцене должна была произойти перестрелка, магнитная лента запуталась, и звук внезапно оборвался. Наступила мёртвая тишина. Мы находились в «засаде», выстроенной из спортивных матов, разделяя сцену на две зоны: наши солдаты против врагов. Мой взгляд встретился с глазами Нины Александровны, и в них я увидел не панику, а призыв к действию, к импровизации. Я, не раздумывая, выскочил из своего укрытия, схватил лежавший рядом деревянный автомат и, пригнувшись, начал ползти по сцене, имитируя движение разведчика. Мои товарищи, сначала опешившие от неожиданности, быстро подхватили мою инициативу. Один из «солдат» начал отбивать ритм боя, стуча кулаком по мату, другой, изображая раненого, застонал, третий, схватившись за горло, упал, показывая, что его убили. Мы не произносили ни слова, но наши движения, наши лица, наши глаза говорили красноречивее любых слов. Зрители, затаив дыхание, следили за каждым нашим движением. Я добрался до «вражеской» зоны, где сидели ребята, изображавшие противников. Один из них, самый высокий и крепкий, должен был быть «главным фашистом». Я, не сговариваясь, бросился на него, повалил на сцену и начал «бороться». Это была настоящая схватка, полная энергии и эмоций. Мы катались по сцене, пытаясь вырвать друг у друга «оружие». В этот момент я почувствовал, что я не просто играю, я живу, как тот мальчик-разведчик, который рискует своей жизнью ради Родины. Внезапно, когда я уже почти «победил» своего противника, из-за кулис раздался громкий, чёткий голос Нины Александровны: «Враг окружён! Сдавайтесь!» Это был сигнал к завершению сцены. Мы, тяжело дыша, поднялись с пола. Зал взорвался аплодисментами. Это были не просто аплодисменты, это был шквал эмоций, восторга, благодарности. Люди вставали, кричали «Молодцы!» После спектакля к нам подходили ветераны. Их глаза были полны слёз, но это были слёзы радости и гордости. Они крепко обнимали нас, благодарили за то, что мы так искренне и правдиво показали их молодость, их подвиг. Один из ветеранов, седой, с орденами на груди, подошёл ко мне, положил руку на плечо и сказал: «Молодец, сынок. Ты — настоящий герой». На следующий день Нина Александровна подвела меня к школьному стенду, где висели разные приказы, объявления. Я увидел большую афишу. Театральная студия «Юность» при городском дворце пионеров делает набор в театральную студию. Прослушивание по средам и пятницам. Приготовить басню, стихотворение, прозаический отрывок. «Ты талантливый мальчик. Я в тебя верю! Дерзай!»
(Продолжение действует)