Мимолётность того прекрасного мгновения

В тот вечер на берегу не было ни ветра, ни чаек. Только песок, серый и мелкий, уходил в воду под таким пологим углом, что казалось — море просто устало и легло отдохнуть. На этом песке, как в Сказке о царе Салтане, лежала разбитая бочка, - пустая, с выбитым дном и проржавевшими обручами. Внутри всё еще пахло смолой и страхом неизвестности.

Рядом с бочкой стоял человек — в длинном плаще, накинутом поверх сюртука, с непокрытой головой, и его кудрявые, чуть тронутые сединой бакенбарды шевелил солёный ветер. Смуглое, с острыми скулами лицо его было сосредоточено, а в глубоких глазах, хранящих память веков и устремлённых в будущее, отражались и серое небо, и бескрайняя гладь моря. Он переключил своё внимание на тихо  плескавшиеся у его ног волны.   Наклонившись поближе,  сквозь воду увидел медуз.  Они плавали у самого побережья, прозрачные, светящиеся, живые. Их было так много, что, казалось, они запутаются в водорослях и разобьются о камни. Медузы  будто выжидали чего-то, словно у них не было сил уйти вглубь. Человек видел, как в их студенистых куполах, словно в живых хрустальных сферах, пульсирует призрачный свет, рождая внутри каждой крошечную копию звёздного неба. Он заметил, что медузы двигаются в такт едва уловимому подводному течению, выписывая замысловатые фигуры, похожие на буквы древнего алфавита, и кажется, они пытаются сложить из этих мерцающих знаков послание, адресованное только ему, поэту, стоящему на берегу между вечностью и мгновением.

Медузы напомнили ему о призрачности людских судеб — таких же прозрачных, бестелесных, светящихся изнутри собственной болью или радостью, но бессильных противостоять  сильному течению. Они были похожи на забытые письма, которые никто не отправил, или на сны, что не решаются стать явью. Поэту почудилось в них что-то от баловней света — тех, кто живёт на поверхности, сверкает, привлекает взгляд, но стоит прикоснуться — и остаётся лишь мокрый след. А ещё — от его собственных стихов: таких же прозрачных на первый взгляд, но хранящих внутри холодное свечение вечных истин. И, как эти медузы, они не тонут, но и не могут уплыть далеко — их держит у берега что-то незримое, может быть, сама память о тех, кто когда-то глядел в ту же воду и искал в ней ответы. «И мы, — подумалось ему, — все плывём в этом прозрачном свете, не зная, кому и зачем мы светим, и лишь изредка кто-то, наклонившись над водой, замечает в нас нечто большее, чем просто тень».

Пушкин поймал себя на мысли, что он  настолько погрузился во всё  это великолепие морской стихии, что и мысли его были так же тихи и ровны, как уставшая волна, лениво омывавшая янтарный песок. Александр понимал, что через время и расстояния двое его героев написанной им сказки, царь и царица, вполне могли и не узнать друг друга, встретившись вновь через много-много лет. Они тогда играли в сказку, а сказку, как и эту бочку, море просто выбросило на берег за ненадобностью. Может быть, когда бочку занесёт песком и затянет илом, её найдут другие люди. Примут её за остатки древней цивилизации, очистят от ржавчины, подладят и поместят в музей. Но никто не вспомнит тех слов, что когда-то были связаны с этим  приспособлением для дальнего плавания царицы и царевича. Никто не почувствует запаха смолы, которой она была пропитана. Бочка станет просто экспонатом, немым свидетелем того, что было и прошло. А ведь эта бочка плыла по морю, оберегая жизни двух живых существ, пока не достигла берега, куда её выбросило после морского шторма.

Интересно, подумалось вдруг Пушкину, а что чувствовала бы андерсеновская Русалочка, так же выброшенная разбушевавшейся морской стихией на пустынный берег, как дельфины или  киты?
Пушкин с детства знал эту сказку, но сейчас она пришла к нему иначе — не как история о любви, а как история о том, что случается, когда оказываешься на пустынном берегу, без права снова вернуться в свою привычную среду обитания.

Сначала испытываешь только страх и холод, песок, обжигающий кожу, и непонимание, где ты и как здесь оказалась. Потом — тишина. Такая густая, что её можно черпать ложкой. И вдруг — осознание: ты больше не в своей стихии. Здесь нет воды, в которой можно раствориться в свободе. Здесь только небо, слишком высокое, и воздух, слишком сухой. Попытаешься доползти до воды, но волны будут отбрасывать тебя назад, будто море отказывается принимать обратно.
И тогда ты замираешь, почти обездвиженная, лишённая привычной глубины и солёной невесомости, и лежишь в беспамятстве так долго, пока не почувствуешь, как песок начинает согревать твоё тело. Сначала это покажется странным — тепло без воды, сухое и колючее. Но постепенно, минута за минутой,  привыкаешь. Лишь спустя некоторое время, начав задыхаться, понимаешь, что можно дышать иначе, что воздух не враждебен, - он просто другой. И тогда, быть может, ты попробуешь приподнять голову и оглядеться. А вокруг — ничего. Ни дворцов, ни кораблей, ни знакомых голосов, ни принца. Только берег и горизонт. Да ещё палящее обжигающее солнце. И только теперь до тебя доходит, что именно в этой пустоте — твоё освобождение. Не ОТ кого-то, а ДЛЯ чего-то. Для того чтобы не оглядываясь
начать заново.
 
А что там, в воде, где ты, моя Русалочка, обитала раньше? Там всё осталось по-прежнему. Водоросли колышутся в такт течениям, рыбы скользят между камнями, кораллы медленно наращивают слой за слоем, не понимая, что она больше никогда не проплывёт среди их причудливого лабиринта. Принц, возможно, стоит на палубе и смотрит вдаль, не подозревая, что его женщина-сказка выброшена на берег другой судьбы.
Вода не хранит память, она принимает всех и отпускает, не спрашивая. И это, быть может, самое горькое — не то, что тебя нет, а то, что тот, другой мир, когда-то бывший твоим, продолжается без тебя.
Но для тебя теперь это не горечь. Это свобода. Потому что быть забытой морем — значит, наконец, ПЕРЕСТАТЬ БЫТЬ ЕГО ЧАСТЬЮ.


Пушкин нагнулся, поднял с земли что-то похожее на маленький изумрудный орешек — тот самый, из нашей несбывшейся сказки. Он был пуст внутри, как морская раковина.
"Вот тебе и ядра - чистый изумруд", - подумалось Пушкину.
Он размахнулся и ловким движением метнул орешек в море. Тот скользнул по поверхности, как плоский камешек-блинчик, легко касаясь верхушек волн, и исчез в бездне волн. Но в самом этом его мальчишеском жесте — бросить нечто пустое в вечность, не дожидаясь от неё ответа — было символическим завершением игры в сказку.

Золотая рыбка не приплыла, как бы Александр её не кликал. Желания не сбывались.
Пушкин стоял на берегу как свидетель чужих тайн — тех, что никогда не станут его собственными. Он видел их рождение, слышал их дыхание, но не мог ни кого-то спасти, ни что-то изменить. Только запечатлеть СЛОВОМ и так сохранить для потомков частичку своего личного. Если, конечно, кто-то из них сможет это прочитать и расшифровать чувственно-смысловой код.

Пушкин повернулся и пошёл прочь от этого места, оставляя свои следы вдоль линии прибоя, чтобы их тут же, по-хозяйски сгладила волна.

---

P.S. К берегу всегда что-то да прибивается. Однажды волной выбросило бутылку, закрытую пробкой. Её нашёл случайный прохожий. Он вынул пробку, достал свёрнутый лист, исписанный машинописным текстом, — но краска выцвела так, что нельзя было разобрать ни слова. Он пожал плечами, сунул листок обратно, закупорил бутылку и оставил её на песке. А потом пришёл прилив и забрал её. Теперь уже навсегда.