Цветы для Лизы

 


С высоты своих семнадцати лет Санька был уверен, что жизнь делится всего на две части: школа и всё остальное. Школа закончилась. До “всего остального” оставалось две недели. И тут такой облом!Санька вырос на рассказах родителей про студенческую молодость, стройотряды, слеты бардовской песни, романтику, крепкую дружбу и любовь сквозь лишения и трудности... Ему хотелось быть готовым и достойным этой взрослой жизни. Они с папой заключили пакт: золотая медаль и поступление в медицинский по одному профильному экзамену – и на оставшиеся 2-3 недели они вдвоем едут на машине в Карелию. Настоящая мужская поездка: тест на выживание – палатка, рыбалка, уха на костре, сбор грибов и ягод. Полное самообеспечение.
– Только ты, я и природа. Будем вставать в четыре утра. Настоящая рыбалка ленивых не любит.
Санька свою часть обещания выполнил. Весь год корпел над учебниками, занимался с репетиторами и поступил в медицинский. Ладно, пусть в третий, а не первый, но с одного экзамена! Честно говоря, это было не так уж и трудно: он был застенчивым и закрытым мальчиком и книги  – его лучшие друзья , а памятью он обладал отменной. Хотя для вида и изображал страдание, сидя часами за папиным письменным столом. А папа что?
Папа-хирург, усталый после особенно сложной многочасовой операции, отвлекся и попал в аварию по дороге домой. Слава Богу, отделался переломом ноги, но машина – вдребезги и поездка, само собой, накрылась медным тазом. И вот Саньку, как маленького, отправили к бабушке в деревню.
В детстве он обожал эти поездки. Небольшой деревянный домик с туалетом, рукомойником и душем во дворе, железная кровать с пышными пуховыми подушками и гремящими пружинами, скрип крашеных половиц, застеленных разноцветными ковриками и бабушка, не знающая чем еще побаловать единственного внучка. Свежесваренное вишневое варенье с невозможно вкусной пенкой, клубника с сахаром и сливками, парное молоко, сырники и пирожки...
Но теперь все было не так. Санька скучал. Слонялся по двору, хватался то за книгу, то за яблоко, то за шахматы. Внутри было какое-то глухое недовольство всем на свете.
Я не маленькой ребенок, а уже взрослый, – заявил он бабушке, когда она категорически отказалась отпустить его  на «Явах» на озеро с местными ребятами.
– Нечего тебе с этими обормотами делать. Они только орут тут под окнами пьяные по ночам, курят и девок задирают. Еще и на мотоциклах! Мало нам папиной сломанной ноги?
–А если такой взрослый, то лучше б залез на яблоню и урожай собрал! – отрезала бабуля.
Парни, нетерпеливо сигналившие во дворе, обидно загототали и с грохотом умчались, подняв клубы пыли.
Санька насупился. В знак протеста на яблоню он не полез, а подобрал какой-то прутик и побрел следом по проселочной дороге в сторону этого проклятого озера, на ходу стегая высокую крапиву на обочине  и продолжая в голове доказывать бабушке свою правоту.
За этими мыслями он не заметил, когда сошел с дороги. Очнулся, споткнувшись о торчавшую каменную плиту и едва не упав.
Санька осмотрелся и  нахмурился: здесь он никогда не бывал. Останки белого разрушенного здания, похоже, церкви, заброшенный сад с дикими яблонями и вишнями. А наткнулся ... «Видимо, старое кладбище», – догадался он, ощутив не то, чтобы страх, а так – легкий дискомфорт. Все-таки, он тут совершенно один. « Не будь как маленький!» – одернул сам себя и желая доказать, что ничего не боится стал расчищать покрытое толстым слоем грязи, земли и проросшей травы надгробие.
Был разгар августа. Солнце уже клонилось к горизонту, но жарило еще вовсю. Вокруг – давящая на уши тишина, только писк мошкары над травой. Воздух – раскаленный и такой густой, что его было трудно вдыхать, пронизанный ароматом разогретой земли, цветов и сада. Санька быстро вспотел и устал, орудуя руками и прутиком, но не успокоился, пока не проступила надпись:
Елизавета Андреевна Лебедева
1899 – 1916.
« Надо же – моя ровесница и тоже Лебедева. Может, родственница?».
От мысли, что можно навсегда остаться семнадцатилетним, Саньку передернуло и стало невыносимо жаль эту незнакомую девушку. Он быстро и неловко, обжигая  ладони жесткими стеблями, набрал целую охапку полевых цветов – белых, желтых, синих, всё, что не успело выгореть под беспощадным августовским солнцем и бережно положил на надгробие. Потом устало растянулся рядом, вытирая рукой пот со лба и отгоняя мошкару. Сзади к его плечу кто-то прикоснулся – легонько, словно ветерок подул. Санька подскочил как ужаленный и закрутился волчком, озираясь.
Перед ним стояла девушка. Белокурая, голубоглазая, с курносым носиком и очаровательной родинкой над верхней губой. В старомодном длинном белом платье и соломенной шляпе. Все это он разглядел позже. А тогда только ошеломленно, заикаясь, спросил:
– Ты... кто? Откуда здесь взялась?
– Так вот же. – девушка беззаботно кивнула на надгробие. – Спасибо за цветы.
– Ты... Елизавета Андреевна Лебедева?!
–  Ну, какая я тебе Елизавета Андреевна? Просто – Лиза, – она присела в шутливом книксене, а потом рассмеялась, видя, как окончательно растерялся длинный, нескладный рыжий парень, с подтеками грязи на веснушчатом лице и в смешных очках.
От ее заразительного смеха, переливающегося как звон колокольчиков, испуг Саньки сразу улетучился. Он шмыгнул носом и деловито спросил:
– Ты – привидение?
– Ты так думаешь? – девушка озадаченно  прислушалась к себе.
– Ну... наверное.
Она рассматривала свои ладони, смешно наморщив носик, потом оправила платье, осторожно потрогала косу.
– Странно... Не знаю.
– Как это – не знаешь?
– Не знаю и всё, – Лиза даже притопнула ножкой в туфельке на маленьком каблучке.– Я никогда раньше привидением не была.
– Господи, какой же ты рыжий! – опять рассмеялась  Лиза.
Санька привычно вспыхнул:
– Я знаю.
– Обиделся?
– Нет.
– Врешь.
Она выдержала паузу, вглядываясь в его чумазое лицо.
– Не сердись. Мне нравятся рыжие. Они красивые.
Лиза огляделась, нахмурившись при виде разрушенной церкви,
– Как тут все изменилось, – грустно пробормотала она. – Думаю, тебе надо поспешить домой, скоро начнет темнеть.
– Я тебя еще увижу? – спросил Санька. Почему-то уходить и бросать ее здесь одну казалось неправильным. А вдруг она тут замерзнет или испугается чего?
– А я откуда знаю, – пожала Лиза плечами, – Приходи завтра и узнаешь.
Санька сам не помнил, как добрался до бабушкиного дома. Молча выслушал все ее упреки, молча проглотил ужин, почти не чувствуя вкуса. Перед сном он по привычке открыл книгу. Прочитал страницу, потом ещё одну и вдруг обнаружил, что не понял ни единого слова. Такое с ним случилось впервые.
Он закрыл книгу, погасил свет и почти сразу провалился в сон.
Проснулся он удивительно бодрым и отдохнувшим. Былого сплина как не было.
«Наверное, напекло мне вчера. Солнечный удар», – решил будущий врач, но после плотного завтрака опять побежал на кладбище, клятвенно пообещав бабушке заняться яблоней после обеда.
Лиза уже ждала. Она сидела на поваленном стволе старой вишни, болтая в воздухе ногой.
– Доброе утро, – засияла она при виде запыхавшегося юноши. – Ты не сказал, как тебя зовут.
 – Санька, – смущенно буркнул он.
–  Значит, Александр… Нет, слишком официально. Саша… тоже не то. Сашенька. Вот так гораздо лучше. Мне
 нравится, – и в ее смехе опять послышались колокольчики.
– А какой сейчас год? – внезапно спросила она.
– 1983-й.
Она беззвучно сосчитала в уме.
– Значит, папенька уже давно умер.
– Похоже, ты его очень любила.
– Да, у меня больше никого нет. Я им очень горжусь. Он – лучший земской врач в уезде. Так все говорят. Был, – грустно поправилась она.
– А ты знаешь, что у меня папа тоже врач и я поступил в медицинский? И, вообще, у меня тоже фамилия Лебедев. Может, я какой-то твой потомок? – затараторил Санька, пытаясь отвлечь ее от печальных мыслей.
Но безуспешно.
– Какие у меня могут быть  потомки? – вздохнула Лиза, – я ж в семнадцать лет умерла, помнишь? А Государь сейчас кто?
– Какой государь?!  Ах да... ты ж не знаешь.
И Санька начал торопливо рассказывать, перескакивая с одного события на другое. Про революцию, войны, Гагарина, телевизоры, ЭВМ. Лиза то и дело перебивала: охала, задавала вопросы, качала головой, смеялась, не верила, просила повторить.
Внезапно она с визгом вскочила на ноги и отпрыгнула в сторону, как хороший спортсмен.
– Ты что? – удивился Санька.– Это ж – полевая мышка. Он проследил взглядом, как маленький пушистый зверек исчез в густой траве.
– Я их всегда боялась, – дрожащим голосом призналась Лиза. Убедившись, что все чисто, уселась обратно, чопорно расправила платье и приказала:
– Продолжай!
Юноша спохватился только, когда солнце стало опускаться за деревья и живот заурчал от голода.
– Ох, я ж бабушке обещал. До завтра, – прокричал Санька, на бегу помахав Лизе рукой.

– Никак не могу свыкнуться с тем, что ты рассказал, – призналась Лиза на следующий день. – Столько всего произошло и папе пришлось все это пережить одному, без меня....
– Расскажи мне о нем, – попросил Санька, чтобы отвлечь ее от грустных мыслей. – Я ведь мало что знаю о земских врачах. Только то, что у Чехова и Булгакова читал.
– Да, Чехова я тоже очень люблю,– Лиза улыбнулась. – Только папа шутил, что у Антона Павловича земские врачи гораздо разговорчивее, чем в жизни.
Папенька любил повторять, что настоящий врач обязан уметь жалеть.
– Жалеть? – недоуменно переспросил Санька.
– Конечно. Остальному можно научиться, а это – в сердце. Тогда ты все выдержишь и помощь от тебя будет реальная.
Работа врача, конечно, почетная, но ужасно тяжелая и физически, и эмоционально – на износ. Я старалась помочь папе, чем могла. Мыла инструменты, держала лампу во время перевязок. Разносила лекарства, готовила отвары по папиным рецептам. Так и умерла: заразилась тифом, когда в деревне была эпидемия, ничего сделать не смогли, – Лиза тяжело вздохнула.
– Папа, наверное, сильно горевал.
– Об этом мне больнее всего думать.
– Сейчас бы тебя антибиотиками вылечили, – заверил Санька. – Теперь без них никто не работает.
– Значит, вы научились побеждать болезни?
– Ну... многие.
Она облегченно улыбнулась.
– Это хорошо. Папа был бы счастлив это узнать.
Вечером Санька сидел на кровати, обхватив руками коленки и смотрел в окно. На улице бушевала летняя гроза. Стекла дрожали от раскатов грома, внезапные всполохи молний озаряли все вокруг, выхватывая из темноты раскачивающиеся на ветру деревья. Дождь лил стеной, где-то выла собака.
« Ты сможешь выйти на улицу к больному в любую погоду?» – вспомнил он слова Лизы. «Какая бесстрашная девушка, а мышей боится», – улыбнулся он, засыпая.
Следующая неделя пролетела ураганом. Санька старался проснуться пораньше, поглощал без всяких споров на завтрак все, приготовленное бабушкой, наскоро выполнял ее поручения и мчался на кладбище. Общение с Лизой было таким увлекательным! И оба постоянно узнавали что-то новое.
– Ой, что это? Какая огромная и страшная птица! – закричала Лиза, указывая в небо.
– Я ж тебе объяснял про самолеты.
– Я не очень поверила, – призналась она. – Я б никогда не решилась в такой сесть.
– А я летал в лагерь в Грузию, –  скромно похвастался Санька.
– Ты очень смелый, – она уважительно дотронулось до его руки. И от внезапно охватившей его гордости и радости он глубоко вздохнул и расправил плечи.
Он вообще стал иначе относиться к своей внешности.
– Не сутулься! Ты ж высокий и красивый! – как-то Лиза шутливо хлопнула его ладошкой по спине.
Он покраснел, но старался потом все время следить за осанкой, а дома перед сном начал делать отжимания.
– Что это ты к девушке на свидание в исподнем пришел? – театрально ужаснулась она в другой раз. Врач должен одеваться аккуратно и элегантно, тогда его пациенты будут принимать всерьез.
– Это шорты и футболка, жарко же! – смущенно пробормотал он. – Твое платье тоже очень странное!
Но перед следующим приходом долго  выбирал самую выглаженную рубашку и придирчиво рассматривал себя в зеркало, стараясь пригладить непокорные вихры.
Лиза постоянно менялась: то она – печально-серьезна, то по-детски любопытна и игрива.
Шариковая ручка, которую он захватил с собой вместе с блокнотом для наглядности некоторых своих объяснений, вызвала у Лизы неподдельный восторг. Она  щелкала кнопочкой, рассматривая выскакивающий и исчезающий стержень, рисовала замысловатые узоры на бумаге.
– Удивительно это! Пишет и в чернила макать не надо.
Потом схватила его руку и долго всматривалась в стрелки  наручных часов, подаренных родителями на шестнадцатилетние.
– Вот так наглядно видишь, как исчезает время...– настроение ее опять сделало резкий скачок, и Санька торопливо начал рассказывать что-то легкое, чтоб ее отвлечь.
Лиза снова смеялась – легко, будто кто-то тронул  маленькие колокольчики. Он поймал себя на мысли, что специально рассказывает смешнее, чем обычно.
– Пойдем в деревню, поищем твой дом, – предложил как-то Санька.
Лиза, объяснявшая ему в этот момент пользу тысячелистника, сразу замолчала.
– Не могу.
– Почему?
Она пожала плечами.
– Не знаю. Смотри.
Она подвела его к старой полуразрушенной ограде.
Лиза сделала осторожный шаг. Потом еще один. И вдруг остановилась, будто натолкнулась на невидимую стену. Попробовала снова...тот же результат.
– Значит, дальше нельзя.
И впервые пришло осознание, что их время заканчивается.
В этот же вечер бабушка объявила:
– Звонила твоя мама. Послезавтра они с дядей приедут за тобой
Санька всю ночь не спал.
А на следующий день он почти не слушал, о чем говорит Лиза.
Просто смотрел на нее, стараясь запомнить.
Как она наклоняет голову, когда сосредоточена. Как поправляет выбившуюся из-под шляпки прядь. Как смеется. Как морщит носик. Как щурится на солнце...
Мысль, что он всего этого никогда больше не увидит, казалось невыносимой.
– Ты сегодня какой-то бука, – притворно обиженно надула Лиза губки на прощание.
В последнее утро он пришел с огромным букетом полевых ромашек. Лиза как-то призналась, что они – ее любимые.
Долго молчал. Потом буркнул:
– Я не хочу уезжать.
Лиза улыбнулась с легкой грустинкой.
– Надо.
– А я не хочу!
– Все равно надо.
Он еще немного помолчал.
– Кажется... я тебя люблю.
Она долго смотрела на него. Взяла за руку. Погладила.
– Сашенька, так нельзя. Меня уже нет. Моей жизни больше не будет. А ты должен прожить свою.
И обязательно стать таким врачом, чтобы мы с папой гордились.
– А когда встретишь девушку, которая сможет идти рядом с тобой... не отпускай ее.
– А как же ты?
– Я останусь здесь, где ты меня и нашел.
И добавила почти шепотом:
– Спасибо за цветы.
Когда Санька поднял голову, рядом уже никого не было.
Только ветер шевелил ромашки над старым надгробием.
Он тяжело побрел дом, спотыкаясь из-за застилавших глаз слез. Но это были уже не детские  слезы.
Прошел год. Саша сидел на скамейке в городском сквере с толстым учебником на коленях и готовился к сессии. Почему-то ему лучше запоминалось на свежем воздухе. Почувствовав, что пора передохнуть, он поднял голову и начал рассматривать прохожих: маму, устало трясущую коляску, пытаясь укачать малыша, целующихся у куста жасмина влюбленных, спортсмена, делающего растяжку.. Вдруг взгляд его упал на девушку, сидевшую на лавочке напротив.
Она была полностью погружена в книгу, сосредоточенно наклонив голову. Потом поправила выбившуюся прядь и чему-то рассмеялась. Заливисто, будто звякнули колокольчики.
У Саши на мгновение замерло сердце, а потом забилось быстро-быстро.
Он долго смотрел. Потом решительно встал и подошел.
И впервые в жизни сам начал разговор с незнакомой девушкой.
Порыв ветерка донес легкий запах ромашек.