Глава 65 Е Ф К

В советском литературоведении о Евгении Книпович говорили, что это "последняя современница близкая поэту". Действительно, погружаясь в жизнь поэта, с радостью знакомишься с этой молодой девушкой, скрасившей последние нелегкие годы поэта.

В революционные годы (1918-1921 гг.) в доме Блока появляется его близкая подруга Евгения Федоровна Книпович. На страницах своих ежедневников поэт часто упоминает о ней, обозначая ее инициалами Е.Ф.К., то есть Евгения Федоровна Книпович. О ней не так много пишут блоковеды, так как они отталкиваются от блоковской поэзии, а об Е.Ф.К. он стихов не писал, не потому, что она была этого недостойна, а просто в последние годы жизни Блок "оглох", он уже не слышал музыки поэзии и виршей не слагал. 

Поводом для знакомства 19-летней Жени Книпович с Блоком стало то, что в декабре 1917 года она послала поэту по почте свои стихи, потому что была не уверена в своем творчестве. Стихи были еще «дооктябрьские», и в ответном письме Блок сказал: «Я мог бы сделать Вам довольно много технических замечаний относительно Ваших стихов, которые пока — ничьи, но могли бы стать Вашими при известных условиях..."
…Оттого ли, что Вы так любите искусство, Вы очень замкнулись — лица не видно, голоса не слышно. По стихам и по письму мне кажется, что Вас не коснулись события… Не думайте, что я Вас призываю думать о политике. Я Вас призываю к потрясению, к прозрению, к удивлению, с которого начинается поэзия, так же и философия».

Евгения в ответном письме не стала спорить, но о «незатронутости» событиями сказала довольно сердито. В ответ тут же пришло коротенькое письмо: «Простите, если я Вас не понял. Я не хотел Вам причинить неприятность. Переписываться теперь трудно, если хотите — зайдите просто, позвонив по телефону, чтобы застать меня дома». Так и произошла их первая встреча и трехчасовой разговор, но говорили они не о поэзии, а о революции, жизни, культуре.

Затем встречи и переписка продолжались. По воспоминаниям Книпович, самой большой любовью Блока среди великих реалистов Франции оказался Флобер. Возможно в этом он следовал вкусам своего отца. Он даже переводил в свое время «Юлиана Милостивого». А роман «L’Education sentimentale» по его настоянию на заседании редколлегии «Всемирной литературы» стал называться «Воспитание чувств». Запомнилась Книпович и ненависть Блока — исступленной, какой-то физической — к буржуазии. Об этом писали и многие другие его мемуаристы и современники. В это время он готовился к написания статьи "Интеллигенция и революция" и "12".

Но вскоре Евгения стала замечать сложность и неоднозначность личности Блока. "Скоро я стала интуитивно ощущать и существование дремлющего «второстепенного» — отголосков всего того, что выходило на поверхность в самые глухие годы реакции. «Баюкающая» привлекательность мыслей о самоубийстве, двойники, многие, которые живут в нем... Я тогда... определила это как существование двух Блоков, и этот второй сковывал меня в общении, потому что «второстепенного» хватало и у меня самой".

27 марта 1918 года, во время их очередной встречи, «второстепенное» вышло на поверхность: неверие в себя, груз прошлого, ощущаемый через образ одного стихотворения Ибсена («труп в трюме», который не даст кораблю дойти до цели), гибель в ледяных пространствах и, наконец, он задал прямой вопрос: «Как вы думаете — выкручусь я?»

Она не восприняла те слова, с которых начался этот разговор: «У меня умерла сестра». Юная Женя не поняла, что это не столько вопрос, сколько просьба. Она, казнилась, что обманула оказанное ей Блоком доверие, и это привело к отчуждению, и к тому, что она на три летних месяца уехала из Петрограда.

Но через три месяца в письме она попыталась ответить на вопросы, вставшие в том мартовском разговоре.
«…У меня такое чувство, — писала она 1 сентября 1918 года, — точно я стою под висящей лавиной. И не об этом ли говорил Ибсен в «Когда мы, мертвые, пробуждаемся»? Неужели нельзя встретить солнце и не быть погребенной под снегом?.. Теперь я понимаю, почему Вы говорили, что стихи о Прекрасной Даме лучшее, что Вы написали. Тогда с Вами был тот луч солнца, за которым Рубек шел на гору и который Вы потеряли в красивом сне, в хмельной радости мира, — в Нечаянной радости, которую Вы сейчас ненавидите за это. Верно ли я поняла? И верно ли я поняла «Двенадцать» как залог того, что из своего мира Вы вырветесь в мир большой? Потому что знать то, что Вы знаете, и не выкрутиться — это невозможно. Вы знаете много, скажите, есть ли спасенье, дойдет ли солнечный луч? Не пророчества я жду от Вас и не откровения, но сейчас я не верю Вашим словам о том, что Вы не выкрутитесь, как не можете им верить и Вы».

В ответ на это она получила замечательное письмо, что он тоже часто думал о ней в эти месяцы и что ничего для них не потеряно и они снова будут что-то «делать вместе». Вот тут-то она и стала заведующей группой архивных разысканий Репертуарной секции Тео Наркомпроса, получивши двух «подчиненных», которые оба были старше нее. И кроме того, она была «вовлечена» в работу по Гейне и для народной серии «Всемирной литературы», а после праздника первой годовщины Октября должна была по требованию Блока написать статью о «Мистерии–буфф» Маяковского к ее первой постановке.

Далее она вспоминает: "Я не помню точно когда, но, очевидно, еще в конце 1918 года, Блок сказал мне: «Я хочу вас познакомить с моей мамой, и потому, что мама — это я, и потому, что она живет в том же доме, и у нее тепло, и там мы можем хорошо встречаться и говорить вдвоем и втроем»". В 1919–1921 годах они виделись настолько часто, что переписки между ними быть не могло.

И вскоре Александра Андреевна попросила, чтобы я не звала ее по имени–отчеству, а называла бабушкой. И часто из верхней квартиры спускался Блок, и мы с ним, как благонравные дети, садились рядом на маленький диванчик, и топили печку, и сидели у печки, и шли долгие разговоры. А когда Блок колол лучину для самовара или растопку для печки, яростно ворча на недостаточно сухие поленья, я должна была ассистировать, сидя рядом на табуретке. Разговоры шли и о прошлом, и о сегодняшнем дне, о литературе и о людях, о друзьях юности — Андрее Белом и Сергее Соловьеве, неистощимом на выдумки авторе оперы «Подкидыш», где он единолично исполнял все партии — мужские и женские.

И несмотря на всю доброжелательность рассказов, вывод Блока о друзьях юности был однозначен: «Мы с мамой — искони здоровые; они — искони больные». Много было говорено и о современной литературе, Блок научил ее понимать и любить творчество Андрея Белого, особенно его прозу. Не только «Петербург», но и «Серебряного голубя», которого она раньше не знала.

Оба они — и мать и сын — высоко ценили Розанова за тот — в их восприятии — дух глубины и пытливости в исследовании человеческого сознания и подсознания, который живет в «Уединенном» и «Опавших листьях». Но, отдавая должное таланту Розанова, Блок все-таки ощущал его как глубоко чужого. И не только из-за духа «Нового времени» и личных выпадов против самого Блока. По-видимому, это ощущение чуждости было взаимным. ПО словам А. Белого, Розанов так определял внешность Блока: "Античная маска, за которой прячется лицо колдуна из «Страшной мести».

Иногда Блок брал обеих — Александру Андреевну и Евгению — «наверх», в свою квартиру. Великий книголюб, он «хвастался» редкими и любимыми книгами, показывал альбом по имени «Всякая всячина», где по его плану были вклеены фотографии, картинки, рисунки. «Экспозиция» в альбоме не была постоянной — она менялась.

Ей хорошо запомнился разговор 31 июля 1919 года, когда Блок ей показывал «Всякую всячину». «Блок стоял, нагнувшись, за моим креслом, показывая мне свою «Всякую всячину». И действительно «всякая всячина» — тут и Стриндберг, и немецкая пестрая лубочная картинка «Gott sch;tze uns» (или что;то в этом роде), затем портреты друзей, рисунки Анненкова, Чехонина, Добужинского — подаренные; ликорники из бекетовского архива, «мазня» (по выражению Блока) Городецкого, Гоголь в гробу и т. д. и, наконец, целая страница портретов отца. Дойдя до этого, я вся сжалась — весь ужас страшного мира глянул на меня из этих глаз, и вместе с тем похож на Блока. У него были (по словам Александры Андреевны) зеленые глаза, сросшиеся брови, очень черные, бледное лицо, непомерно яркие губы. «Похож он на Сашу?» — спросила Александра Андреевна. «Да… есть». — «На которого, на этого? На этого?» — снова нагнулся ко мне Блок».

В то время Женя Книпович не была связана с литературной средой и не испытывала никакого желания в нее входить. И Блок свою юную подругу ото всех изолировал, он хранил ее только для себя. "Сейчас я сказала бы, что он «ограждал» меня от моих ровесников,.. особенно от тех, отношения с которыми могли стать неповерхностными. Против внешних или же «светских» встреч, редких при моем образе жизни, он — не возражал".

Исключение было сделано для женатого Алексея Михайловича Ремизова. С ним Блок ее познакомил сам и затем спокойно и с удовольствием расспрашивал об их встречах.   

"С Ремизовым у меня образовался род дружбы, хотя мы и разные по возрасту и по складу. Я, очевидно, ему чем-то нужна, и он мне также. Так и сидим вдвоем у печки... Но и дружба с Ремизовыми все-таки находилась «под контролем». Когда (где-то в начале 1920 года) Серафима Павловна... предложила поселиться нам вместе, что облегчило бы мой быт, «добро» со стороны Блока я на это не получила".
«Ох, ревнивище, ревнивище», — качала головой Серафима Павловна.

В первую встречу Жени с матерью Блока в мае 1918 года на чтении «Катилины» в Школе журнализма они не «поглянулись» друг другу. Женя восприняла ее как нервную старушку, она же решила, что «барышня с папиросой — это очередное Сашенькино донжуанство».

Но впоследствии их очень частое личное общение (с конца того же года) восстановило истинное положение вещей. В этой старой женщине — больной, маленькой, хрупкой — жила какая-то «внеличная» сила. В ней не было ничего «дамского», как в Анне Ивановне Поповой (вдове Д. И. Менделеева, матери Любови Дмитриевны), ни профессорски–светского, как в Александре Дмитриевне Бугаевой — матери Андрея Белого; обе они бывали у Жени в Москве. В ней ощущалось что-то старинное, дворянское — от 40–х годов, а может быть, и от 30–х, — высокая, наследственная культура, романтизм, изящная насмешливость тех женщин, с которыми дружили Пушкин, Гоголь, Тютчев, Баратынский. Но ней было то, о чем Блок говорит в «Возмездии»:

Так было и с моей семьей:
В ней старина еще дышала
И жить по–новому мешала,
Вознаграждая тишиной
И благородством запоздалым
(Не так в нем вовсе толку мало,
Как думать принято теперь…

И нигилизм здесь был беззлобен,
И дух естественных наук
(Властей ввергающий в испуг)
Здесь был религии подобен...

И заколдован был сей круг:
Свои словечки и привычки,
Над всем чужим — всегда кавычки,
И даже иногда — испуг…

Александра Андреевна до страсти любила и очень тонко воспринимала музыку. С ней никогда не бывало скучно и тогда, когда они были вдвоем: она развертывала передо мной «пестрый свиток» семейных преданий или вспоминала о Тургеневе, Достоевском, о жизни в Шахматове, о друзьях сына. Со своей "бабушкой" Женя часто бывали в консерватории и на концертах.

Отношения молодой подруги Блока с женой Блока Любовью Дмитриевной складывались по–разному.
Поначалу приняла она ее появление хорошо и просто, быстро «признала» нового члена семейства. Хохоча, она рассказывала Александре Андреевне о той сцене, которую ей устроила Л.А. Дельмас при встрече на рынке, требуя объяснения, «почему эта девочка заняла такое место в вашем доме?». Но постепенно и у нее возникло недовольство, появилось ощущение, что «девочка» получает «не по чину», что Блок слишком близко сошелся с ней, что он, любитель одиноких странствований, слишком часто делает Женю спутницей и товарищем в загородных прогулках. Существование этого «подтекста» стало ощущаться очень явственно, хотя и без мещанских «выпадов». И особенно все это обострилось к ранней весне 1921 года.

Женя часто посещала театр с Блоком. Она всю жизнь хранила билеты в Большой драматический театр, полученные от Блока. На них рукой Блока написано - «первый ряд литер А», а иногда и название пьесы. Это еще одно свидетельство его чудесного педантизма: если даже они шли вместе, все равно все должно быть по форме. Но чаще они приходили в театр порознь. Конспирация? И профиль Блока возникал слева от нее (1–й ряд литер Б), уже когда гас свет или даже в первом антракте.

«Вы, маменька, и Е. Эф. Книпович». Блок никогда не называл ее по имени не только в глаза, но, по свидетельству Александры Андреевны, и за глаза. И только раз, в записной книжке 1920 года, стоят слова «Два Жени у нас (Иванов и Книпович)».

Где-то в начале 1919 года состоялось ее знакомство с Корнеем Ивановичем Чуковским, перешедшее в дружеские отношения, «разрешенные» ей Блоком. Познакомил их сам Блок на каком-то из спектаклей Большого драматического театра и усадил Чуковского на свое место рядом со ней, а сам ушел в другой конец ряда и оттуда все поглядывал — идет у них разговор или нет.
Когда Женя Книпович видела их вдвоем — Блока и Чуковского, то ее поражала их контрастность: Блок был «статичен», а Чуковский — весь в движении. Как-то в озорную минуту Книпович ему сказала, что он похож на вербную игрушку — крокодила из дощечек, его держат за хвост, а он извивается и гнется во все стороны.

Что касается «статичности» Блока, то, по мнению Книпович, она была особой. В ней не было ничего «каменного», «застывшего». Это была величавая статика динамичной силы, скрытая за таким спокойствием, какое свойственно, например, портретам людей Возрождения. Известно, что Вячеслав Иванов написал в своем послании Блоку:

Я видел: мрамор Праксителя
Дыханьем вакховым ожил,
(«мрамор Праксит–эля», — дразнила мужа Любовь Дмитриевна).

Первый раз Блок с Женей поехали в Стрельну вместе и бродили по парку и сидели на ступеньках лестницы и почти не разговаривали — от какой-то блаженной лени и отрешенности от всего «городского». Добираться до Стрельны можно было либо на поезде, либо на трамвае, который шел от Нарвских ворот, очень долго, дребезжа и раскачиваясь. Потом они уже приезжали туда порознь и встречались после купанья на условленном месте («у грота с колодцем») и бродили по дорожкам и сидели в траве все с тем же ощущением блаженной отрешенности.

Летом 1920 года Блок стал носить очень красивый аметистовый перстень своего отца. Как-то в Стрельне Женя захотела рассмотреть перстень поближе. Блок снял его с пальца и вдруг сказал: «Поносите его, хорошо? А потом я его опять возьму». Я, конечно, согласилась. Было это 17 августа 1920 года, за год до смерти поэта. Перстень, перекочевавший на ее руку, естественно, вызвал большое оживление и толки в кругу знакомых и незнакомых.

От Нарвской заставы они возвращались на Офицерскую пешком. Александра Андреевна встречала нас, обожженных солнцем, смеющихся, возгласом: «Саша, Женя, ну на что вы похожи!» Озорство продолжалось и далее. Блок не давал ей встать с места и с комической осторожностью возил меня в кресле по комнате, повторяя: «Маменька, Е. Эф. Книпович переутомилась».

А осенью 1920 года кончились летние прогулки ы Стрельне. Женя вернула в конце сентября перстень его законному владельцу, получив взамен красную розу, и приступила к своим обязанностям во Всемирной литературе. Началась работа над статьями о Гейне, о Пушкине, и походы в театр, и встречи с людьми и на людях.

И постепенно, очень постепенно у Блока - в жизни, отношениях, быту проступали черты внутреннего неблагополучия, тревоги, раздражения, нависала какая-то еще неясная угроза. К Евгении Блок был в ту пору неизменно добр и ласков, но шутки и смех становились все реже и реже. А вопросы его о том, где, в чем живет то, что родилось в Октябре, становились все настойчивее.

Травля, развязанная против Блока «главными интеллигентами» (его выражение), стихла в пределах страны, перекинувшись за рубеж. Но родную ему литературную среду, в которой он черпал новые идеи и мысли теперь не было. Оставались рядом лишь Андрей Белый, который был погружен в свою антропософию, да Иванов–Разумник, который находился в плену левоэсеровской революционности. 

Блок был великим и страстным книголюбом, и в марте 1921 года Евгения, желая как-то его развлечь, подарила ему первое издание «Горя от ума» из библиотеки своего деда. В книгу были вклеены листы тонкой пожелтевшей бумаги, где выцветшими чернилами было вписано все выброшенное из текста цензурой. Блок любовно, как живое существо, взял книгу: «Спасибо, я рад, я, может, еще смогу потом и больше обрадоваться. Но сейчас — для меня есть только то, что с собой в могилу».

Затем была поездка в Москву — страшная поездка, подорвавшая последние его силы и волю к жизни. Он очень изменился — даже внешне — после этой поездки.

В конце мая Женя вынуждена была уехать в Москву, к матери, похоронившей только что сына — ее младшего брата. Командировку (что тогда было не просто) выхлопотал ей Блок. Она даже не успела проститься с ним, уезжая.

Вернулась она в конце июня, и за время ее отсутствия Александра Андреевна уехала в Лугу, к своей младшей сестре — Марии Андреевне, «тете Мане», милой, самоотверженной, первому любящему, наивному биографу Блока. О последних неделях жизни Блока Книпович написала большое письмо Корнею Ивановичу Чуковскому, который в это время был в деревне.

***
К концу жизни Е. Ф. К. говорила, что Александр Александрович Блок определил ее жизненный путь и путь в литературе. Как бы мы ни оценивали ее путь, это так. Она познакомилась с Блоком двадцатилетней барышней, пробовавшей писать стихи, при его покровительственном участии занялась переводами, написала рецензию на два спектакля и два небольших предисловия к прозе Гейне. Эти работы начинающей литераторши интересны тем, что к ним имел отношение Блок. Но главное, она вошла в окружение поэта, стала довольно близкой, преимущественно в последний год жизни, ему и его семье — матери, затем тете и жене. Литературная репутация появилась гораздо позже.