Тайны щучьего зуба Гл 43. Чистыми руками

Глава 43. Чистыми руками 

То, что здесь происходило, меня обескуражило. В центе выруба, в загоне, границы которого закрыты забором из досок, паслось небольшое стадо оленей. Справа от него, стояли два больших чума, покрытых оленьими шкурами, и три лабаза, из струганных бревен.

Мы с Виктором, открыв рты, рассматривали все это, ожидая Ченча. Тот был невдалеке от нас, собрав вокруг себя группу незнакомых людей в синих спецовках, ставил им задачи. По обрывкам фраз, мы поняли, что они сейчас будут укладывать вокруг чумов пласты беломошника, которые штабелями в форме квадратных форм – метр на метр, возвышались рядами по краю болота. Туман Пил-ойка вел себя буйно, будто гневаясь тому, что сейчас происходит на вырубе: темные тучи, вырываясь из-под болота, охали, как человек.

Видно, Пил-ойка понимал, что обречен, дни его свободы сочтены. Скважины, которые будут устроены на этом месторождении нефти, запрут его в трубы и отправят в печи, или на переработку, или еще куда. И, ощущая эту безысходность, волновался, выпуская наружу больше газов, сгорающих в воздухе. Пыхтел со стонами, пытаясь выбраться из подземелья, содрогая землю.

– Такого еще не видел и не ощущал, – прошептал Виктор. – Что-то произойдет.

– Ладно, успокойся. Хотел бы расправиться с нами твой Ченч, давно бы это сделал, – пытаюсь хоть как-то погасить беспокойство товарища. Хотя понимаю, что сам ничего толком не понимаю, что произойдет с нами после подписания «дружеского договора» с англичанами, или американцами, или представителями с какой-то другой страны. В их лице должны здесь быть представители неизвестных нам иностранных фирм мистера Тома и сэра Джоржа. Они станут хозяйничать здесь после того, как Виктор подпишет документ на передачу своего угодья в их пользование. Но, кажется, Ченч настроен эту ситуацию в срочном порядке поправить, сменив Виктора собою.

И Петровичу некуда деваться, зная, что его жизнь для Ченча и гроша не стоит, как и его детей с внуками. А подтверждением этому стали показанные нам Ченчем паспорт Петровича, который хранился у него в городской квартире, и документы на аренду угодья. И, последняя фраза, не досказанная им: «Вся твоя родня гостит у меня на даче, так что…».

– Столета с Чачей видишь? – Спрашиваю у Петровича.

– Ты о тех, что у огородки с оленями стоят, трусы! – Сплюнул Витька. – Смотреть на них не могу.

– Ну, нашел, чем попрекать их, – возмутился я. – Не глупи, Столет находится в таких же тисках, как и мы. В лесу сам по себе не проживешь. Да и Чача, вспомни, как его в то время убить хотели те, кого прав лишал за пьянку, за драки, за хулиганство. Таких очередь была в то время о-очень длинной. И теперь, как видишь, Ченч их обоих на узде держит.   

– Думал над этим. Все-равно. Ну как Столет мог из-за волка на меня буром полезть, застрелить же хотел!

– Не глупи! – Снова одергиваю Петровича. – Теперь видишь, кто у них хозяин? Еще неизвестно, понадобятся ли они мистерам и сэрам. Навряд ли те захотят сюда наведываться, чтобы пострелять оленей, иностранцам кроме нефти здесь ничего не понадобится, вернее доллара за нее. А таким как Ченч, это только на руку.

– В смысле? – Смотрит на меня Петрович.

– Откуда знаю. Вот смотри, когда ты работал в леспромхозе, то он, в смысле администрация леспромхоза отвечала за все ваше содержание на работах, так? – Глянув на его вопросительный взгляд, невольно сорвался. – Ну, для тех, кто на бронепоезде, повторяю. Они следили, чтобы у вас были инструменты нужные для пилки, техника различная, так? Вот. Чтобы вам было, где жить в лесу, что кушать, чтобы дороги были хорошие для проезда техники, так? Если понадобится, своевременное медицинское обслуживание происходило, так?

– Ну, ясно дело, как пить дать, – дошло до Петровича.

– Ну, а тем, кто будет от них, иностранцев управлять нефтедобычей здесь, тоже средства потребуются для работы скважин, трубы для прокачки нефти. Ну, все, что надо для соблюдения всех требований по охране природы, безопасности труда, охране этих объектов и так далее. Вот такие как Ченч, и будут крутить этими деньгами. Не думаю, что Ченч здесь самый важный человек. Он всего-лишь, чья-то рука, но, он тот, кто тоже хочет иметь с этого свой навар, то есть деньги, власть. Понял? А тот, кто от наших будет владеть наравне с иностранцами эти участки, те же люди, которым нужны деньги с добытой и проданной нефти. Мы их даже знать не будем.

– Он их шавка, как пить дать.

– Ты о Ченче? И я так думаю, как и то, что у них в пользовании таких участков в разных краях десятки, а может и сотни. И если кому-то из таких как мы, захочется им палки в колеса тыкать, что-то требовать, то для разборки с ними есть такие же Ченчи. Скажут – фас, и разорвут нас на части, раздавят, расплющат. Пропал человек, ну, значит медведь или волк его задрал в лесу, а может, потерялся и замерз…

– У-у-ух, сволочи! – Вовремя сдавил Витькину руку, чтобы эти слова он повторно громко не повторил.

Вижу, что Ченч нервничал, места себе не находил, покрикивал на рабочих и своих охранников, часто поглядывал на часы, смотря по сторонам на небо, по которому высоко ползли облака. Он кого-то ждал. И когда увидел вертолет, приближающийся к нам, с четырьмя мужиками побежал к окраине леса, где та машина начала приземляться.

Вертолет Ми-8 затих. Кто-то из летчиков, вышел им навстречу, держа в руке папку, наверное, с документами. Просмотрев бумаги, Ченч расписался в них и вернул ту папку назад. В это же время из открытого грузового трапа, люди, пришедшие с ним, выкатывали из салона вертолета синие пластмассовые бочки, ящики, шланги, канистры.

Когда винты вертолета стали раскручиваться, бочки ожили, поднявшийся от винтов смерч, раскидал их в разные стороны, значит, были пустыми. Но, что не менее заинтересовало меня, тот летчик, который выносил документы для подписей Ченчу, оказался пассажиром, не улетевшим назад, а оставшимся здесь. Проводив вертолет, они возвращались в сторону чума, обсуждая что-то.

Фигура этого человека, показалась знакомой, но узнать, кто это, мешали кустарники, скрывающие их лица. А вот походка того человека, все же подсказывала то, что я его не раз видел, и может даже знаю: сгорбленный, в разговоре резко дергающей у лица правой рукой. Кто же это? А еще левой рукой он часто снимает с головы шапку и вытирает ею шею. Кто же, кто же это? А еще постоянно осматривается! Кто же это?

– Привет, музыки, – окликнул нас Столет.

– О, наконец-то свиделись, – обрадовался Виктор и пошел к нему. Но Столет поднял руку, прося, чтобы Петрович остановился, и – продолжал смотреть за идущими к чуму Ченчу с незнакомцем. И только после того, как они скрылись с наших глаз, подошел к Груздеву.

Обнялись. Он крепко жал и тряс его и мою руки.

– Нашел оленей? – Спросил у него Петрович.

– Та, та, – кивал Столет головой, – та, та, вост он, – показывал на стадо, стоящее за загородкой. – Кормить надо, а они мох не хотит давати им. Сказы ему, а? Нада кусать оленя, кусать, а они не хотят, завтра убьют оленя, зачем кормити его. Вот как?

– А нас? – Спросил у него Петрович. – А нас тоже убивать будут.

– Не знай, не знай, – качает тот головой. – Безати вам нада, безати, копа их мала. А завтра много будит. Безать нада.

– Не слушайте его, – подошел к нам Чача. – Испугался Толян. Ченч сказал ему, если не приведет оленя, сам будет за них на охоте. Вот и крыша у Тольки поехала!

– Что нас ждет? – Спросил я у Чачи.

– Так ждут каких-то мистеров, завтра. А сейчас должен кто-то прилететь из власти местной, чтобы твои, Петрович, документы на твое угодье переоформить на Ченча, и не просто, а задним числом. Во-от!

– Что-то лицо у того мужика вроде знакомое мне, – смотрю на Чачу.

– Так твой друг прилетел, Ванятка, не узнал Барзилевича? Нет, Ченч не его ждет. А с местной власти кого-то инспектора. А этого и не ждал вовсе, прихлебай. Этому нужна вода бессмертная, и все. Вон сколько бочек для нее привез, моторы, насосы, шланги.

– Илья Ильич, откуда ты все знаешь? – Интересуюсь.

– Так пять дней здесь с ними. Ченч по рации орет на всю округу, у него пять или шесть дронов, там крутится, а здесь, – показывает на чум, – даже оператор сидит с телевизором, через них и искал вас. Вот нашел.

– Там и антенна, смотрю, установлена.

– Так, что же ты думал. Во всех твоих избушках, Петрович, его люди находятся сейчас, даже у развалюхи. Мишка, кстати, там одного из них вчера задрал.   

– Для чего они, не догадываешься? – Чача смотрит на Виктора. – Так что, Витя, плюнь на все свои идеалы там и все такое. Жить хочешь, веди себя хорошо, от этого, кстати, и наша жизнь на волоске висит.

Петрович обернулся ко мне, но не смотрит на меня, его глаза опущены в землю, его тело начало содрогаться, заплакал. И только сейчас я обратил внимание, как осунулся за эти несколько прошедших часов Виктор, как он постарел, поседел. Его борода на глазах стала терять серые оттенки, белея.

– Я видел, куда они ваше оружие отнесли, – говорит Чача. – Там, в их избе оно. Часть из их людей живет там, другая часть здесь, в чуме. – О, все ребята, мы – назад, – Чача, пригнувшись, ухватив рукой Столета, скрываясь за кустарниками, побежали в сторону загородки с оленями. 

– 2 –

Не спалось. Ночь холодная, теплого места нам с Петровичем, не досталось. Единственное, что нам разрешили охранники, это развести костер у болота, где выли моторы, с их помощью насосы, выкачивали «бессмертную» воду, стекающуюся туда из родника в бочки. Их тридцать три. Фильтр, очищающий ее, постоянно забивался от болотной жижи, рев мотора в этот момент становился натужным, шланг срывался из патрубка насоса, и вода, идущая по нему с напором, струей хлестала в разные стороны. Рабочий, отвечающий за добычу воды, матерился многоэтажно...
Наше любопытство к этому скоро улеглось. Раздражал ветер, приносящий запахи шашлыка. Завидовали Столету с Чачей, услаждающих хозяев олениной. Барзилевич с Ченчем ни разу и не появились перед нами. По громким выкрикам с чума, оставалось догадываться, что они, кроме закуски с выпивкой, спорили между собой и не могли прийти к какому-то единому согласию. Охранники с рабочими «гуляли» в отдалении от нас. Очень хотелось сходить к ним и попросить чего-нибудь покушать, но для этого у нас не хватало силы воли.

Вух, вух, вух – вздыхал Пил-ойка, озаряя зелеными всполохами небо.

– Музы-ыки, – вспугнул нас шепот Столета, – на, кусать. Тиха тока, там эта, тот, кто летела сюда, пьяна, ругается, Ченча стукнула. Пашла к роднику, в овраг. Что будет, не знаю. Прячься, ружжо у него.

– А Ченч, где. Напился?

– Нет, та умная, Чача позвала. Безати вам нада. Боюся за вас, – и исчез в темноте.

– Ты это, Витя, укутайся и будь за кустом. Схожу к ручью, посмотрю. Барзилевича хорошо знаю. Ты это, все, – и по отблескам костра пошел в сторону оврага, находившегося в шагах пятидесяти от нас.

К чему был готов? Да ко всему. В-первую очередь… Споткнулся о свернутый шланг и больно ударился коленом о пень. Ощупал его, свежий пень, здесь может, еще вчера росло какое-то небольшое, судя по его диаметру, дерево. Скорее всего, осина или ольха, уж больно темный он.   

Освещение полумесяца, косо освещавшего деревья, из-за чего тени от них, ложась на землю, не давали мне четко определить, возникающие впереди препятствия и как их можно преодолеть. Но, неожиданно возникший яркий свет фонаря, осветивший кромку дерева, растущего в обрыве, помог мне вовремя остановиться, в полушаге от обрыва.

Барзилевич сидел у родника и громко говорил с ним. Сначала было трудно расслышать, настолько бессвязной была его речь. Но, через некоторое время начал понимать.

– Я…, я…, я всех раздавлю. Я…, я…, жить хочу тысячу лет. Еще только скажи…, я…, убью. Ты, кто такой? Ты я? Да пошел ты… Да мне плевать…, хозяин я…, – выстрел вспугнул меня.

По огню из ствола, я догадался, что его сделал сам Барзилевич. Потом он повторил стрельбу, и тот, в кого он стрелял, был сам родник.

– На, на, на, – кричал он, – я тебя убил, Ванька. Я понял, что это ты. Ты, ты, – и снова прозвучало два выстрела. – Вода моя, моя вода. Я властелин! А-а-а, – застонал он и упал, по звуку, в сам родник.

– Вот и все, Борзой, и у меня чистые руки, – прозвучал голос Ченча. Я узнал его.
Руки мои затряслись. Пятясь назад, я побежал к костру, у которого должен был сидеть Петрович. К счастью не ошибся.

– Что за стрельба там? – Спросил Петрович.

– Не знаю. Я по-малому ходил, был рядом. Стреляли, вроде, в овраге, – а мои руки трясло, кажется и все тело.