1. 23. Как фашисты видят причину и следствие

    Для многих людей типичный фашист представляется эдаким злодеем, который полностью понимает, что он злодей, но его это устраивает, и он продолжает злодействовать. На самом деле типичный фашист далеко не всё понимает так, как это понимал бы на его месте обычный человек. Некоторые вещи фашист понимает радикально противоположными тому, какими они являются.
    Самые большие глупости делаются с самым серьёзным выражением лица, а поддержка самой неправой политики с самой фанатичной уверенностью в её правоте. И когда чья-то армия армия творит военные преступления, он зачастую бывает вообще не в курсе, что именно она творит.
    Происходит это потому, что фашистская идеология совмещает в себе два положения. Первое – их страна должна позволять себе в отношении других стран то, чего в отношении себя бы не потерпела. И вторая: вся критика в отношении действий, которые для этого потребуются, должна быть запрещена.
    Для имеющего (и не терявшего) ум и совесть человека означает, что, во-первых, если данное общество собирается творить в отношении других то, чего на их месте бы не потерпело, то оно не сможет не сотворить зла. И чем на большее оно замахивается, тем больше будет этого зла. И чем больше оно сотворит зла, тем больше ему будет резона это всё скрыть. И чем сильнее репрессии в отношении тех, кто посмеет об этом говорить, тем больше, значит, всего того, что ему есть скрывать. Примерно так это выглядит для адекватного и порядочного человека. Но для типичного фашистского сознания это так не выглядит. Для него это выглядит так: если нет никаких разговоров о том, что его армия творит зло, значит, она его просто не творит. Как-то так.
    Как это получается? А дело в то, что фашист в своё время сделал выбор – принял фашистскую доктрину. Доктрина учит, что они являются высшей расой, а другие низшими. И в связи с этим у него каким-то образом выходит, что им должно быть можно то, что другим нельзя. И при этом они должны быть каким-то образом правыми, а другие неправыми. И в связи с этим, когда они идут брать у других то, что у себя взять бы не позволили, они оказываются «правыми». А если они «правые», значит, они плохих дел каким-то образом делать не могут. Ну и т.о. всё, что они делают, каким-то образом быть не может плохим.
    Нормальный человек понимает, что нельзя о нельзя осуществить фашистскую доктрину в таком масштабе, в каком они осуществляют/собираются, и не сотворить при этом такого зла, о котором нельзя молчать. Ведь сколько людей придётся убить за то, что они не хотят становиться твоими рабами. А сколько сопутствующего ущерба будет нанесено? А сколько ультракрайних «идейных» эсэсовцев осуществят свои «идеи» в ультракрайней форме расправ над беззащитными, оказавшимися в их власти? Всё это для нормального человека вещи, о которых нельзя молчать. Но для фашиста это каким-то образом оказывается можно. Почему? Потому, что он принял доктрину.
    Фашизм – это запрет на критику системы (действий армии, руководства, и лично фюрера), если она каким-то образом выставляет их в невыгодном свете. Запрещены любые разговоры в формате «мы сотворили зло». «Зло» может творить только противник, а в отношении противника может быть только «мы воюем со злом» (как-то так).
    Далее происходит следующая вещь. Если фашизм творит в отношении других стран то, чего в отношении себя бы не позволил, но при этом критиковать это нельзя, а народ ведёт себя так, как будто всё нормально, значит, он каким-то образом находит этому оправдания. И даже если кто-то может и откровенно думать «А мы знаем, что мы зло, и нас устраивает быть злом!», то всё общество так думать не может. Большинству нужно считать «Мы на самом деле добро и боремся со злом», и им нужна пропаганда, которая это всё разжуёт и оформит.
    Оправдания могут быть разными (какие у кого рассудок пропустит, такие тот и примет), но какие-то обязательно должны найтись. Может быть, кто-то удовлетворился тем, что «если не мы их, то они нас, и потому мы просто защищаемся». Может быть, кто-то поверит, что это враг первым начал, а они просто отбили его атаку и пошли «наказывать». А может быть, кто-то приучается просто удалять из памяти неудобную информацию, и помнить только ту, из которой получается, что их сторона права, а другая нет. Каждый находит то, что ему удобно, но что-то находит, потому как если бы не находил, то выходил бы с протестом, а с протестом никто не выходит.
    В общем, в фашистском информационном пространстве получается примерно следующая штука. Когда их сторона бомбит города, сжигает деревни, травит газом пленных в концлагерях, они об этом не знают. Они знают только о том, что есть враг, который не успокоится, пока их самих не разбомбит до полной капитуляции. И более того, они не только не знают ничего, что могло бы посеять в них сомнения в своей правоте, но и воинствующе не хотят этого знать. Почему? Потому, что они приняли фашизм, а фашизм требует сочетать два положения: они должны творить в отношении других то, чего в отношении себя бы не потерпели, и чего бы они при этом не делали, критиковать это нельзя.
    Когда такое сочетается, всё, что в это не вписывается, просто отбрасывается под любым предлогом. Поэтому, если типичному фашисту начать рассказывать некоторые факты того, что творит его армия, он просто упрётся в «А это неправда!», и ничего не захочет слушать. И будет вести себя так, как будто точно знает, что это «неправда». И ему будет нечем подкрепить свои утверждения (кроме доноса на оппонента в гестапо), но он упрётся рогом, что неправда, и точка (у него это каким-то образом оказывается оправданным). И даже если ему привести такие доводы, на которые ему нечего будет возразить, он уйдёт, ничего не ответив, отсидится, а потом вернётся, и продолжит своё, как будто ему ничего не объясняли.
    Почему? Потому, что в таком состоянии фашистское сознание воспринимает всё происходящее в рамках веры в то, что чего бы не делали его воины, они всегда правы. Они «чистые благородные рыцари», а всё «зло и грязь» по ту сторону фронта. Все факты зла в его видении только на счету противника. В его собственной голове в директории «сколько мы сделали неправого зла» всегда нуль файлов, нуль байт.
    Формированию такого убеждения очень хорошо способствует запрет на критику системы. Во-первых, когда никакой критики не звучит, сознание конформистов и обывателей постепенно к этому привыкает. И им начинает казаться, что их армия не может творить зла просто потому, что им непривычно об этом слышать. А всё, что для обывателей непривычно, им кажется неестественным, неправильным, и в конечном итоге лживым.
    Во-вторых, когда никто не смеет такого говорить, конформист начинает думать, что если чего-то никто не говорит, то это не может быть правдой только потому, что этого никто не говорит. Потому, что такого «не может быть», чтобы это было правдой, и никто этого не говорил. У него на подсознательном уровне где-то срабатывает, что если бы это было правдой, об этом бы говорили. Ну а то, что это запрещено – в отношении этого просто срабатывает вывод, что «Ну и правильно запрещено, потому что неправда!» Короче, телега впереди лошади, «стадо леммингов просто не может ошибаться!»
    В-третьих, когда обществу запрещено заниматься самокритикой, способность к оной достаточно сильно сокращается. Как тело космонавта, слишком долго парящего в невесомости, отвыкает от земных нагрузок, так и разум фашиста, слишком долго пребывающим информационном вакууме, отвыкает нести груз ответственности за понимание определённых вещей. Потому, что ответственность за свою позицию (помимо совести) подкрепляется ещё страхом того, что если сделаешь безответственную вещь, то за неё придётся отвечать так, что лучше этого не делать. А когда критика системы в обществе запрещена, лояльный резидент избавлен от необходимости думать, что он будет отвечать оппоненту за то, что поддерживает политику, за которую нечего ответить. Потому что никто не посмеет задать вопросы, на которые нечего ответить, а значит, можно и не напрягаться, и не думать, что будешь отвечать, когда тебя спросят.
    В таком режиме фашист может достаточно быстро отвыкать задавать себе критические вопросы, которые задавать не хочется. А когда критические вопросы не задаются, рассудок начинает без вопросов пропускать убеждения, которые в ином случае так просто не прошли бы. Всё это прямое следствие запрета на критику действий армии и системы, который работает в фашистском обществе (и показатель того, насколько он работает эффективно).
    Потом, когда «космонавт» вернётся с небес на землю, если он много лет парил в невесомости, и ни разу не заставлял себя тренироваться, ему станет настолько же тяжело напрягаться, насколько было легко было расслабляться. И точно так же фашисту будет тяжело принять адекватную картину реальности, которую обстоятельства будут от него требовать, если произойдёт то, чего фашист более всего не хочет. И вот однажды прилетает вражеский бомбардировщик, и сыплет на его город то, что он так упорно не хотел знать, когда то же самое с его поддержки сыпалось на чужие города. И вот он видит своих соотечественников в луже крови, а их дома в дымящихся руинах, и новый расклад дел требует от его сознания реакции на происходящее.
    «А! – кричит фашист, – зло! Страшное недопустимое зло! Немыслимое, чудовищное, не имеющее никакого оправдания, которое ни в коем случае нельзя простить! Нужно отомстить!»
    Т.е, это не ему отомстили. А он должен «отомстить». А ему-то мстить было «за что?» Он же ничего «неправильного» не поддерживал. Потому, что чего бы его армия не делала, это для него называлось «так надо». А вот то, чем это ему вернулось, это получилось явное «а вот так не надо». И вот в этом отличие фашизнутого сознания, которое следует учитывать.
    Сознание другого, более нормального человека устроено обычно иначе. Если ты сотворил что-то неправое – сделал кому-то больно, то, когда он в ответ сделал точно так же больно тебе, то ты понимаешь, за что. И тебе может быть очень сильно больно, и нервная система может требовать, чтобы этого ни в коем случае не повторилось, но как бы тебе больно не было, ты не позволяешь себе спрашивать с того, кто это сделал. Потому что тебе понятно, что ему точно так же было больно, и больно по твоей вине, и потому вы квиты, и пытаться что-то после этого что-то тут ещё ему добавить – значит, выводить эскалацию конфликта на новый виток. И потому надо не спрашивать, за что, а на этом закончить, и просто не повторять то, что к этому привело, и на этом вопрос закрыть. Но только сознание фашиста именно, что так не работает.
    И если представить после этого диалог между фашистом и оппонентом по ту сторону фронта, который ранее получил от его стороны всё то же самое, что сейчас вернулось фашисту, то тот, наверное, сказал бы: «Что /цензура/, понял теперь, какого это?!» А фашист вот именно, что не понял. Для него есть только факт страданий, которые получил он, и стремление за это «отомстить». А всё остальное его фашистское сознание принимать просто не способно.
    Т.е. тут простым симметричным ударом ему ничего не объяснишь. Нужна какая-то более сложная метода информационно-силовой обработки, где будут объяснения того, что он не хочет понимать, и удары, заставляющие его понимать то, что по-другому он понимать не хочет. И только после того, как он вернёт способность понять все необходимые составляющие дела, требовать адекватной реакции.
    Сначала фашиста нужно заставить понимать то, что он отвык понимать. Затем заставить понимать истинные причины и следствия того, что происходит. Затем заставить пересмотреть своё понимание происходящего в соответствии с тем, чего требует это понимание. А затем уже задним числом ждать от него понимания того, что зря он позволил себе отучиться понимать определённые вещи.
    И чем больше фашист отвыкает от ответственности за свою позицию, тем, возможно, больнее окажется усваивание этого урока. Но такова цена принятия фашизма. Если фашизм проигрывает, то расплата за его ценности оказывается тем страшнее, чем приятнее было ими упиваться.