de omnibus dubitandum 7. 57

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ (1590-1592)

Глава 7.57. ЧТО В ИВАНОВО МАЛОЛЕТЬЕ БЫЛО, ТО И ТЕПЕРЯ ПОНОВИТСЯ...
 
02 апреля 1553 года*

*) С 1492 года, в Московской Руси впервые начали отпраздновать Новый год в сентябре. До этого праздник отмечали 1 марта, а перенесён он был Иваном III…

    Только успел соснуть немного, передохнуть часок-другой митрополит Макарий после долгой, утомительной пасхальной службы и снова встал, проснулся в обычный ранний час.

    Умылся старец, прочел краткую молитву и подошел в раздумье к широкому окну своей кельи, заменяющей и кабинет, и библиотеку. Распахнув половину рамы, состоящей из больших слюдяных окончин, вставленных в частый деревянный переплет, владыка зажмурился от снопа солнечных лучей. Вместе с порывом ласкового весеннего воздуха и с гулом трезвона пасхального ворвались они в небольшую келью, где пахло ладаном, кожей старинных переплетов и сухими травами, хранимыми в особом ящике на случай легкого недуга, когда Макарий любил пользовать себя домашними средствами.
   
    Стаи голубей, питомцы владыки, словно бы только и ждали его появления, сорвались с карнизов соседних хором великокняжеских, с подзоров Грановитой палаты, налетели от церкви Риз-положения, стоящей в самом углу митрополичьего двора, и тучей опустились на каменные плиты перед окном, на голые, покрытые почками ветви соседних кустов, на карниз окна, - куда только возможно, поближе к щедрому хозяину.

    Макарий, завидя гостей, добыл из нарочно приготовленного мешка сухого гороху и горстями стал кидать его птице, которая шумно ворковала, дралась между собой, переносилась с места на место, веселя старика этим гамом и суетой.
   
    Жилище митрополита Московского отличалось скромностью, хотя уже значительно превосходило ту простоту, с которой мирились первые владыки, жившие в незатейливых и тесных срубах.

    Каменное зданье митрополичьих покоев установлено было на высоких арках-подклетях. Обитаем был лишь второй этаж и верхняя светлица, где летом царила прохлада, такая желанная для отдыха после знойного дня.

    Во втором этаже, не считая передних и задних сеней, обширных и предназначенных для приема простого люда, было всего три просторных, но невысоких и просто обставленных кельи.

    Первая служила для приема, для работы и называлась "горницей". Вторая - "крестовая". Здесь, в большом киоте, помещались старинные образа: Бог Саваоф в чеканной, золоченой ризе, украшенной дорогими самоцветами; Богородица-Одигитрия, Ангел-Хранитель и чудотворец Макарий, покровитель владыки. Все иконы сияли дорогими окладами.

    В особом поставце - церковные и богослужебные книги, рукописные, в тяжелых переплетах, деревянные доски которых были обтянуты кожей, украшенною живописью и золотым тиснением.
   
    Список "Миней" на данный месяц, произведение самого Макария, лежал на почетном месте, поверх других.
   
    Задняя келья, столовая и спальня, отличалась широкими скамьями по стенам. Здесь на ночь, в переднем углу, под иконами, клали тюфяк Макарию, сверху - перинку, простыню и одеяло. А утром все уносилось в подклеть, в кладовую, пристроенную там, между арками. Если не приходилось владыке есть вместе с какими-нибудь почетными гостями, он и за трапезу садился не в Столовой палате, устроенной особо, а здесь же, в заднем покое.

    Передняя горница была тоже не пышно обставлена. Неизбежные лавки по стенам, одно кресло, обитое тисненой кожей, другой - стулец резной, кленовый, сиденье и спинка покрыты подушками рытого бархата. Два-три стола: один затейливый, складной, расписанный и выложенный разноцветными узорами из кусочков дорогого дерева; остальные с ящиками или прямые, резные, изукрашенные искусными мастерами, которыми полна была особая слободка митрополичьих "работных людей".
   
    Вообще, патриарший двор, отделенный от царского высоким тыном, но соединенный с ним деревянным извилистым "Чудовским переходом", представлял из себя целый городок, как и царский двор, только поменьше.
   
    Небольшое зеркало на стене в первой келье, подсвечники искусной работы, тонко чеканенные; часы с боем в углу, в тяжелом футляре, дополняли убранство лучшей, жилой кельи Макария. В углу же, на особом поставце, стояло несколько кубков, чаши, ковши - подарки великокняжеской семьи и больших бояр митрополиту по разным торжественным случаям.
   
    Только что Макарий, кинув последнюю горсть жадным голубям, успел сверить свои "воротные" часы, круглую, тяжелую луковицу, с "боевыми" часами, громко тикающими в углу, как за дверьми раздался обычный входной опрос:
   
    - Аминь! - откликнулся Макарий, давая тем разрешение войти.
   
    Служка вошел и, совершив обычное метание, доложил:
   
    - Отец протопоп Сильвестр тамо и Адашев, ложничий царев, Алексей Феодорович. Молют, владыко, видеть очи твои. Благословишь ли?...
   
    - В добрый час!.. Зови... Рад видеть... Мантию сперва одеть помоги... И клобук, вон...
   
    И Макарий, бывший в домашней зеленоватой ряске из тафты "таусинного" цвета, с нашивками, то есть с рядом мелких пуговиц, застегнутых на петли, да в камчатной легкой шапочке, - с помощью служки накинул на себя мантию из плотного бархата темно-вишневого цвета, украшенную жемчугом и изображениями четырех Евангелистов, черненными на серебре. Белый вязаный шелковый клобук был осенен крестом из самоцветов и окаймлен по сторонам четырьмя серебряными дощечками, тоже с изображениями святых, сделанными эмалью. Жемчужный, хитро вышитый спереди херувим и другие жемчужные узоры дополняли украшение белой невысокой митры, какую тогда носили московские первосвященники.
   
    Служка ушел. Распахнулась снова дверь, и вошли ранние гости Макария - Сильвестр и Адашев.
   
    - Что скажете, гости дорогие? - после первых привычных приветствий и благословений спросил хозяин, усаживая протопопа у стола с собою и указав Адашеву на скамью, тут же, близко, у стены. - Какие дела в такую рань вас подняли? Тебя, отче, и тебя, чадо мое?
   
    - Вестимо, дело есть. Зря не стали бы тревожить тебя, владыко! - со своей обычной суровой, отрывистой манерой проговорил Сильвестр. - Наутро крестное целование княжичу Димитрию приказано для ближних бояр, для набольших, а там и для всех... И для князя Володимера Ондреича.
   
    - Ведаю о том. Не без меня делается. Где ко кресту приводить - меня миновать можно ли?
   
    - Вот то-то и оно-то! Неладно это.
   
    - Что неладно? Не пойму, отец протопоп. Стар, видно, стал, туг разумом.
   
    - Ну что ты, Христос с тобой, отче-господине! Первый год м-м, что ли, друг с дружкой знаемся? Ты?... Да постой, был у тебя Данилко, брат вон его? Сказывал ай нет?
   
    - Данило Адашев? Как же... Нонче, как только я к себе собрался, он во храме и подошел. Говорил, как же...

    - Так вы вот насчет чего?...
   
    - Да, не по пустякам же, говорю... Вон толкуют: нынче спозаранку проснулся царь в памяти. Может, в последний то раз... Очень плох, сказывают. Так ты бы сам. Или через людей каких ближних... Вон хоть Михалко Висковатый, дьяк царский. И тебе он человек приближенный. И поговори. Пусть повременит с присягой али и совсем поотложит... Чего в голову пришло царю-то: малыша спеленатого в государи нам сажать?! Что будет?!
   
    - А что будет, как мыслишь?
   
    - И думать нечего: что в Иваново малолетье было, то и теперя поновится... коли навяжут царству...
   
    - Погоди, отец... Навяжут, говоришь ты... Бог так постановил, что сын по отцу наследник.
   
    - В малом деле, а не в государевом. Недавнушка в нашей земле энти порядки пошли. Раней братан второй по старшом на престол садился. Так и теперь Старицкий князь государем быть должон, коли Бог возьмет Ивана.
   
    - Ну, коли должон, так и будет. На все воля Божья.
   
    - Так воля ж Божья без людей не творится, владыко. Не робята мы с тобою, ведаем то.
   
    - Не робята, не робята, истинное твое слово, отец протопоп. А ведь про них и сказано: узрят царствие небесное... Ино дело и робятками быть хорошо же.
   
    Сильвестр нетерпеливо повел плечом.
   
    - Риторе сладчайший! Владыко милостивый! Не словеса твои, что слаще меду дивния, слушать мы пришли, а дела, помощи великой просить.
   
    - Рад... Что могу?... Все на благо Руси, на спасение душ христианских творить готов.
   
    - Так и я же о том же. Сколько лет видел ты дела мои. Не на благо земли мною что деяно ль? А ни макова зернышка. Так и ныне поверь: не на злое, на доброе мы с Алешей склонить тебя пришли. Да и дело-то все порешенное. Пристанешь ты к нам али нет, присяги той не примет никто, и не бывать, и не будет она!.. - даже ногой притопнув, отрезал властолюбивый, избалованный долгой диктатурой над Иваном фанатик-поп.
   
    - Вон оно что?... - протяжно произнес Макарий. - Ну, этого мне не сказал Данило. Сказывай, сказывай, что там у вас решено, как слажено? Може, тогда и я, чтобы горшего зла избежать, пойду на малое, на легчайшее.
   
    - Ну вестимо... Так и след... Так оно и надоть!..
   
    - А уж коли надоть, так и подавно! - с незаметной усмешкой произнес владыка. - Говорите ж, как дело обстоит?
   
    - Да вот, Алеша поведает тебе, владыко.
   
    Адашев, внимательно следивший не только за каждым словом обеих собеседников, но и за малейшим изменением в выражении лица у того и у другого, скромно заговорил:
   
    - Сдается мне, горячность да прямизна отца протопопа в сомнение ввели тебя, отче-господине. Ни на что не пришли мы склонять, а благословения и совета твоего испросить. Велика мудрость твоя. Не единожды и нам, как и всей земле, она в помощь бывала. Как сыну с отцом родным, дозволь поговорить с тобой, владыко, а никак инако...
   
    Кротко, ласково кивая головой, слушал Адашева Макарий, искренно любивший этого умного, чистого душой и нравами человека. Пользуясь Сильвестром, незаметно для того самого, Макарий всегда при этом опасался, что поп, по известного рода ограниченности и умственной близорукости, по грубости душевной, перетянет нитку или будет сбит вредными, опасными людьми и вместо пользы станет приносить вред Ивану и земле Руской. А для Макария, вышедшего из простонародья, родина и благо государства Московского были выше всего. Насчет Сильвестра не ошибся старик. В Адашеве владыка был больше уверен, как в сознательном, бескорыстном помощнике. Но события последних дней, заговор бояр в пользу Владимира, созревший в дни болезни царя, заговор, о котором прекрасно знал Макарий, не хуже Сильвестра, наконец, участие в заговоре Адашева - все это поколебало веру Макария в ум и в совесть Алексея.