de omnibus dubitandum 7. 63

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ (1590-1592)

Глава 7.63. УЯСНИТЬ СЕБЕ, НА ЧЬЕЙ СТОРОНЕ ПРАВО И, ПРАВДА...

03 апреля 1553 года*

*) С 1492 года, в Московской Руси впервые начали отпраздновать Новый год в сентябре. До этого праздник отмечали 1 марта, а перенесён он был Иваном III…

    Настало утро другого дня, назначенного для принесения присяги младенцу-царевичу. Все, что делалось во дворце, сейчас же сообщалось Ивану. А сюда с рассвета стали съезжаться на конях, и в колымагах, и в каптанках - вельможи московские, воеводы, бояре, князья и служилые люди, думные дьяки и прочий люд. Попозже - появились послы чужеземные, какие только в то время проживали на Москве. Они должны были видеть совершение присяги и сообщить о ней своим государям.
   
    Только, минуя Архангельский собор, до церкви Благовещенья, что у дворцовых сеней, - могли доезжать самые знатные из посетителей Кремля. Здесь все выходили из экипажей, спешивались с коней и шли дальше пешком до той палаты, где каждому указано было ожидать зова в место общего сборища. Свита послов оставалась частью в Посольском приказе, расположенном против Звонницы Великой, через площадь от которой находился Митрополичий городок; частью же люди следовали за послами в самый дворец.
   
    Общий сбор на этот раз был назначен в Передней Избе, непосредственно примыкающей к Каменным палатам, где в одном из покоев лежал Иван.
   
    Рядом с опочивальней царя, в просторном и светлом покое, собралися все близкие к нему люди или те, кто выдавался родом и знатностью своей, кто не желал смешиваться с толпой служилых людей и придворных. Небольшие сенцы вели из второй комнаты в Переднюю Избу, обширный и высокий покой, где могло вместиться много народу, как и требовалось в данном случае. Почти посредине горницы, против входа, был установлен там аналой, на нем приготовлено Евангелие.
   
    Двери в опочивальню Ивана раскрыты, и тяжелая ковровая завеса отделяет от нее передний покой. С каждым часом - все больше и больше народу сбирается здесь. Говор, стук дверей, то и дело впускающих новых посетителей, - ясно доносится до царя. Все находящиеся в покое резко делятся на три группы: сторонники Ивана, друзья Владимира и люди, которые не пристали явно ни к той, ни к другой стороне, а переходят от человека к человеку, толкуют о чем-то негромко, убедительно жестикулируют - словом, находятся "в движении" и не позволяют решать, за кого они станут в последнюю минуту.
   
    Каждый, входя, крестился на иконы, отвешивал земной поклон на дверь, за которой лежал Иван, кланялся всем присутствующим и затем занимал определенное место. "Царские люди" подсаживались к князю Ивану Федоровичу Мстиславскому (1522-1586) и к Михаиле Воротынскому, которые сразу выдвинулись в качестве коноводов "царёва гнезда"... "Княжевы люди" - сторонники Старицкого, с князьями Щенятей Патрикеевым, Одоевским и Шуйским во главе - сгрудились у окна, недалеко от входной двери, оживленно обсуждая план дальнейших действий. Они были в особенно напряженном, приподнятом настроении. Тут же волновался, о чем-то хлопотал отец любимца и руководителя царского Федор Адашев, недавно еще пожалованный в окольничии, заядлый недруг Захарьинского рода. Самого Алексея не было. Не пришел и Фунников, Никита, второй "казначей" Ивана. Он сказался больным, так же как и князь Димитрий Иваныч Курлятев. Тесть полоумного Юрия, хитрый старик князь Д.Ф. Палецкий затеял такую же двойную игру и решил, что не следует соваться в первую голову, а лучше поглядеть со стороны, чья возьмет, - туда уж и примазаться. Вот почему в назначенный час он не явился во дворец, обещая быть к вечеру. "Недужится-де малость...".
   
    Не было и самого Владимира Андреича. Но его ждали с часу на час. Зато все остальные, гордые родом, если не блещущие дарованиями, князья, былые дружинники московские, - все налицо: и Пронские, и Мезецкие, и Заболоцкий, князь Ростовский молодой, и Челяднин, из ненависти к Захарьиным - примкнувший к давним недругам своим. И Оболенский-Немаго тут, и Шереметевы... Князь Андрей Курбский в сторонке стоит, слушает, что будет. Молод да не глуп князь. И против царя ему неохота идти, да князя Владимира, своего прямого воинского начальника, проявившего так много мужества в боях под Казанью, - в обиду давать нельзя. И жалеет молодой, простодушный воин, что пришел, что вынужден был прийти, так как его стрельцы в карауле нынче. Жалеет он, что судьба поставила его в такое для честного человека затруднительное положение. Ну да авось послушает он: что тут люди станут толковать? - и уяснит себе хорошо, на чьей стороне право и правда... А уяснив, бесповоротно пойдет по правому пути.
   
    И чутко ловил каждое слово Курбский.
   
    Но молодые князья больше про коней, про охоту толкуют, про девок полногрудых, мясистых, сенных... Старики - на свои недуги жалуются... И лишь изредка словом осторожным о деле помянут, для которого созваны. Видимо, Владимирова приходу все ждут-дожидаются.
   
    Вдруг шум послышался за окнами, конский топ, звон сбруи конской, звук оружия.
   
    - Князь... Сам князь Володимер пожаловал! - пронеслось в горнице.
   
    И все не ошиблись. Конечно, только князь мог подъехать так близко к дворцу, к внутренним строениям, верхом, да еще с многочисленной свитой из вершников и своих стрельцов. В обычное время с более скромным количеством провожатых являлся к Ивану князь Старицкий. Но теперь все поняли, что осторожность не мешает. Вот почему, кроме обычных челядинцев и ратной охраны, по сану присвоенной Владимиру, - он и мать его, честолюбивая старуха Евфросинья, урожденная Одоевская, всех живущих в Москве новгородцев к себе зазывали при помощи Шуйских, поили, задаривали их, равно - и московских боярских детей из числа тех, которые под защитой князя и княгини, под крылом Старицких - в люди выходили.
   
    Из этих-то людей составился сильный отряд телохранителей, готовых грудью защитить князя Владимира, на которого, по словам княгини-матери, "козни во дворце царевом куют". И дружина эта все растет. А в дальнейшем - еще более грозное нечто затеяно, о чем потихоньку Евфросинья с Иваном Михайлычем Шуйским шепталась, с боярином митрополичьим по званию, с бунтарем и смутьяном по натуре.
   
    И сейчас этот боярин здесь, на месте... С низким поклоном встречает входящего князя.
   
    18-летний Владимир (09.7.1534-†1569), войдя довольно быстро в горницу, перекрестился на образ, отдал всем поклон и спросил:
   
    - А что брат-государь мой? Не лучше ль ему?
   
    - О-хо-хо!.. Где лучше?... Государе-княже, с чего лучшему быть? - с сокрушенным видом отвечал Шуйский, приняв вопрос, словно бы он был обращен к нему одному. - А все же ладней будет, сам не пройдешь ли, осведомишься? Лекарь сказывал, теперя не так уж опасно с государем видеться... Не больно уж лютует зараза хворобная в батюшке-царе... Так только ён замаялся, сказывали, на ладан дышит! - вполголоса заключил речь свою боярин, оглядываясь на дверь царя, на кучку его сторонников, толпящихся поодаль.
   
    - И то, пойду проведаю... К одному уж, и о крестном целованье потолкую, о нонешном. А то вот зовут на дело, а в чем оно - и не сказано. Как крест целовать? Каки таки записи давать? Оно - не шутка. Где рука, там и голова... сказано!..
   
    - Да, да... Конешно... Вестимо!.. - отозвались те бояре, "владимирцы", которые сгрудились у окна.
   
    - А моя дума такая, - степенно заговорил 30-летний Мстиславский, - что креста целованье и запись целовальная у царей наших завсегда одинаковы были. Чего тут еще загадывать, царя только зря тревожить недужного?...
   
    - Ну, это мне ведомо, какую я думу думаю! - раздраженно отозвался Владимир и своей валкой походкой кавалериста; тучного, изнеженного человека пошел к дверям, отделяющим первый покой от опочивальни царя. Распахнув и снова опустив за собой ковер, Владимир впервые очутился перед больным Иваном и даже чихнул от сильного запаха курений, наполняющего комнату.
   
    - Вот, добрая примета! Здрав буди, царь-государь! - отдав поклон лежащему царю, проговорил князь, стараясь получше вглядеться в изможденное лицо царя, чтобы решить самому, жилец или не жилец Иван на белом свете.
   
    Но, как нарочно, царь поместился на кровати так, что свет падал ему прямо в затылок, оставляя все лицо в тени. А сам Владимир - стоял в полосе света, бросаемой вешним утренним солнцем в слюдяные окончины покоя.
   
    - Спаси тя Бог на здравствованье, брате! Аминь!.. - совсем слабым, умирающим голосом заговорил Иван.
   
    Почему-то царю подумалось, чем слабее он покажется теперь брату и его сторонникам, тем скорее выплывут наружу замыслы врагов. А Ивану страстно захотелось узнать истину: кто друг ему среди окружающих трон князей и бояр? Простые служилые люди, созданные и возвеличенные юным царем по личному его желанию либо по указанию Сильвестра с Алексеем Адашевым, - те в счет не шли. Они были преданны по необходимости. Созданные Иваном, они исчезнут, как только того не станет. Их прямой интерес - стоять за царя. Но остальные? Те, кто уверял его в преданности, вымаливал наград и подачек? Эти ехидны-царедворцы, злобу и коварство которых Иван изведал уже с младенчества? Изменились они или все те же остались?
   
    И больной, еще бессильный телом, 27-летний Иван уже воспрянул духом, решил затеять "царскую игру"... Людские сердца изведать пожелал.
   
    При виде надломленной фигуры царя, при звуке его умирающего голоса - плохо скрытая радость озарила полное и маловыразительное обыкновенно лицо князя Старицкого. Но он с притворным соболезнованием сейчас же заметил:
   
    - А видать, слаб ты еще, брате-государе? Вон и голоса, почитай, не чуть твово!
   
    - Куда чуть?... Умираю, брате... Только и держусь, чтобы сына на трон посадить. Дитя неразумное. Митя мой. Кто об ём подумает без меня?
   
    - Не гораздо молвишь, государе-брате. А я да Юрий - нешто мы чужие ему? Кажись, дядьями приходимся. Кому в обиду дадим ли?
   
    - Вот и я... тако же полагаю, брате... спаси тя... Христос... што порадовал словом своим болящего, навестил... хворого... Так приступайте с Богом! Там, чай, все уж готово? - прежним угасающим голосом обратился Иван к Висковатому и Даниле Михайловичу Захарьину, стоящим тут же поодаль.
   
    - Готово, осударь!
   
    - Нет, ты погоди! - нетерпеливо перебил Владимир. - На кой ляд, прости Господи, присяга вся затеяна? И в чем присягать мне? Каку запись подписывать? В толк никак не возьму! Ну, хвор ты теперя, брате-государе. Да ведь дело, бают, у тебя на поправку идет! Чего ж людей булгачить? Меня, дядю, - племяннику-пеленочнику присягать неволить! Не бывало того в роду нашем царском, да и быть не надобно! Брось, брат Иван. Прямо говорю: лучше будет! - уж с явной ноткой раздражения, откинув дипломатию, закончил речь Владимир.
   
    Судорожно вздрогнуло все большое, исхудалое тело царя. Вот она, решительная минута начинается!
   
    - Не надобе присяги, толкуешь ты, брат? А как же, коли я помру? Кому стол достанется? Лучше, говорю, при жизни я...
   
    - Э, заладил: помру, помру... А и будет воля Господня, так Он же укажет: как быть? Знаю, кто тебя на присяги на энти подбивает... Они вон! - и Владимир презрительно кивнул головой на Захарьина. - Молодцы - довольно всем нам ведомые! Так не бывать по-ихнему! Я - прирожденный государь, не похуже тебя, брате! Младенцу не служивал и креста не целовал... А им, холопам, што за Митриевой люлькой встанут да почнут нами, князьями первыми, пошвыривать, - умру, не покорюся!..
   
    И Владимир вскочил даже с лавки, на которую опустился, у самой двери, когда вошел.
   
    - Такова твоя речь, брате?! - дрогнувшим голосом отозвался Иван. - Что же поделать нам? Ты сам ведаешь, хорошо ли, дурно ль творишь, коли не хочешь креста целовати! На твоей душе все, что потом станется! А мне до того дела нет. Господь видит... Его святая воля! Ступай себе с Господом.
   
    Голову опустил, задумался князь Владимир.
   
    Обращение Ивана к его вере, к его лучшим чувствам - тронуло князя. Конечно, всякому ясно, какая невзгода, какое кровопролитие настанет неизбежно, если Владимир с приверженцами своими решит изменить, порушить порядок престолонаследия, введенный Иваном Вторым, если вернется старый обычай: переход власти к братьям царя! В самом деле, уж не кинуть ли все? Не присягнуть ли Димитрию?
   
    Но тут взор Владимира упал на Захарьина, который, наклонясь к Ивану, пить ему подавал и что-то взволнованно нашептывал больному шурину.
   
    - Э-э-эх, кабы не энти гады! - чуть не вслух произнес Владимир, быстро отдал поклон царю и вышел молча в первую горницу
   
    Все бывшие тут бояре и князья - так и слились в одну тесную толпу у самых дверей и чрез ковер отчетливо слышали каждое слово громкой речи Владимира, угадывая тихие фразы царя.
   
    Когда Владимир, с надменно поднятой головой и угрюмо стиснув губы, появился по эту сторону ковра - вся толпа шарахнулась и разделилась на две половины: справа - его приверженцы, слева - враги или, вернее, - противники замыслов его и честолюбивой вдовы, княгини-матери, Евфросиньи Старицкой.
   
    С обеих сторон силы стояли почти равные. И если слева пятью-шестью головами числилось больше, так родовитостью и знатностью своей - партия Владимира перевешивала царскую, куда замешалось немало новых, худородных людишек...