Глава 13 Заговор

Дворец без Хоремхеба стал другим — тише, но не спокойнее. Тишина была настороженной, как перед бурей, и Милана с каждым днём всё яснее чувствовала, что эта настороженность направлена в том числе и на неё.

Пять дней минуло с того утра, когда войско выступило на север. С границы не поступало никаких известий. Небвер говорил, что так бывает всегда: гонцы возвращаются не раньше чем через две недели, а молчание ещё не предвещает несчастья. Милана пыталась в это верить. Получалось не всегда.

Она проводила дни за учёбой и ритуалами — это, по крайней мере, занимало руки и часть мыслей. Но всё чаще ловила себя на том, что прислушивается к звукам со двора, ожидая топот лошади гонца раньше срока.

Мерит нашла её на закате, в маленьком внутреннем дворике храма — взволнованную, без обычной насмешливой лёгкости в лице.

— Тебе нужно кое-что знать, — сказала она тихо, оглядываясь, прежде чем заговорить. — Сегодня утром в твои покои приносили финики. Не от храма. Не от кухни дворца.

Милана похолодела.

— От кого?

— Слуга сказал, что от имени фараона — особый дар больной жрице, чтобы поддержать силы перед важными церемониями. — Мерит понизила голос почти до шёпота. — Я проверила. Фараон никому не давал такого распоряжения.

— Ты думаешь, это Аменхотеп?

— Я думаю, что ты не должна была их есть, — сказала Мерит. — И я очень рада, что служанка, которая их принесла, побоялась входить без разрешения и оставила корзину у входа, а не отдала прямо тебе в руки. Иначе сейчас был бы другой разговор.

Милана почувствовала, как земля под ногами становится менее устойчивой, чем обычно.

— Где эта корзина сейчас?

— У меня. Я отдала её придворному лекарю — тайно, без объяснений. Он проверит.

Лекарь — старик с тяжёлыми, проницательными глазами и руками, изуродованными годами растирания трав, — пригласил Милану и Мерит в свою комнату на закате, когда дворец уже погружался в вечернюю суету и никто не заметил бы лишнего визита.

— Яд, — сказал он коротко, кладя на стол перед ними финик, разрезанный пополам. Внутри, на тёмной мякоти, виднелся тончайший слой светлого порошка, почти невидимого глазу. — Не сразу убивающий. Медленный. Тот, что вызывает слабость, спутанность мыслей, видения, которые легко принять за гнев богов.

— Зачем медленный? — спросила Милана, чувствуя, как голос дрожит. — Почему не сразу?

— Потому что жрица Хатхор не может умереть слишком быстро, — спокойно произнёс лекарь. — Это заставило бы многих задуматься. Он говорил об этом без тени волнения — так же буднично, как иной мастер рассуждает о свойствах дерева или камня.

— А медленное помешательство, спутанность речи, странное поведение — это легко объяснить гневом богини, не принявшей фальшивую избранницу. Народ бы сам отвернулся от тебя, без всякого насилия со стороны двора.

Мерит побледнела.

— Это значит, что кто-то готовился заранее, — сказала она. — Это не порыв. Это план.

— Это значит, — сказал лекарь, убирая разрезанный финик в тряпицу, — что вам обеим следует молчать об этом разговоре. Слишком многим выгодно, чтобы пророчество не подтвердилось окончательно.

Той же ночью Милана не могла уснуть — лежала, глядя в потолок, и прокручивала в голове разговор с лекарем снова и снова.

Кто-то готовился заранее.

Это означало, что угроза существовала с момента её появления — может быть, даже раньше. Это означало, что Аменхотеп — или кто-то ещё, прячущийся за его улыбкой, — не остановится на одной попытке.

Стук в дверь раздался тихо, но Милана вздрогнула так, как будто прогремел гром.

— Кто там? — спросила она, поднимаясь.

— Небвер, — раздался голос за дверью.

Она открыла. Жрец стоял на пороге с фонарём в руке, лицо его в неровном свете казалось ещё более усталым, чем обычно.

— Мерит рассказала мне, — сказал он, входя и закрывая за собой дверь. — Про финики.

— Что мне делать? — спросила Милана. Голос дрожал сильнее, чем ей хотелось.

Небвер сел на скамью у окна, помолчал, собираясь с мыслями.

— Не есть ничего, что не пробовала Мерит или я лично, — сказал он. — Не оставаться одной в незнакомых частях дворца. И самое важное — не показывать страха.

— Почему?

— Потому что страх — это признание слабости, — сказал Небвер. — А слабых, по мнению Аменхотепа, легко устранить незаметно. Сильных — труднее, потому что их падение вызывает вопросы.

Милана опустилась на скамью рядом с ним.

— Я не воин, — сказала она тихо. — Я не умею играть в придворные игры.

— Ты не обязана играть в их игру, — сказал Небвер. — Тебе достаточно оставаться собой — честной, прямой, как ты держалась перед фараоном в первый день. Это пугает таких людей, как Аменхотеп, больше, чем любые интриги. Они не умеют бороться с тем, что не понимают.

Утром следующего дня Аменхотеп сам нашёл её — в храмовом саду, среди цветущего тамариска, с той же безупречной улыбкой, что и при первой встрече.

— Дочь Хатхор, — сказал он, отвешивая лёгкий поклон. — Вы выглядите немного бледной. Не заболели?

Милана посмотрела на него прямо — без той настороженности, которую он, видимо, ожидал увидеть.

— Нет, — сказала она спокойно. — Я в полном здравии. Спасибо за заботу.

Что-то едва заметно изменилось в его лице — лёгкая тень удивления, тут же спрятанная за привычной маской любезности.

— Рад это слышать, — сказал он. — При дворе ходят слухи о всяких неприятностях со здоровьем у тех, кто слишком быстро поднимается слишком высоко. Берегите себя, дочь Хатхор. Высота утомительна для непривычных.

— Я заметила, — сказала Милана, выдерживая его взгляд без дрожи. — Но, к счастью, у меня хороший лекарь. И хорошие друзья, которые проверяют то, что мне приносят.

Пауза.

Улыбка Аменхотепа не дрогнула — но в глазах на мгновение появилось что-то острое, расчётливое, как будто он пересчитывал что-то у себя в голове.

— Разумная предусмотрительность, — сказал он наконец. — Двор фараона — место, полное случайностей.

Он поклонился и ушёл, оставив после себя то же ощущение холода, что и в первый их разговор — но теперь Милана знала точно: это не было воображением.

— Ты сказала ему, что знаешь, — заметила Мерит, появляясь из-за колонны, где, видимо, наблюдала весь разговор. — Это смело. Или глупо.

— Может, и то, и другое, — сказала Милана, глядя вслед удаляющемуся советнику. — Но Небвер прав. Страх — это то, чего он хочет от меня увидеть. Я не дам ему этого.

— А если он попробует снова? Не финики — что-то другое?

Милана посмотрела на Нил, блестевший за деревьями сада — спокойный, размеренный, равнодушный к человеческим интригам, которые тысячелетиями плелись на его берегах.

— Тогда я буду осторожнее, — сказала она. — Но я не уйду и не сломаюсь. Не сейчас.

Она сжала скарабея на груди — тёплый, живой, как всегда.

Где-то на севере, за горизонтом пустыни, шла война, исход которой был неизвестен. Здесь, во дворце, шла другая война — тихая, без мечей, но не менее опасная.

Милана решила, что готова к обеим.

Ночью, уже почти на грани сна, к ней пришло воспоминание — не своё.

Оно появилось не как сон и не как мысль, а как нечто, всплывшее из глубины, которой Милана прежде в себе не знала. Она увидела — на мгновение, размыто, как сквозь толщу воды — себя, стоящую перед алтарём в темноте, много раньше, в какой-то другой жизни, которая принадлежала не ей, а той, чьё имя было высечено в камне: та, что вернулась.

И в этом воспоминании была фраза — простая, ритмичная, как дыхание:

«Я — вода, которая не боится реки. Я — пламя, которое не боится тьмы. Смерть — не конец пути, а смена берега».

Милана произнесла её вслух, шёпотом, в темноте своей комнаты — и почувствовала, как страх, поселившийся в ней после разговора с лекарем, отступает, не исчезая полностью, но становясь меньше, тише, управляемым.

Это не было её знанием. Эта мантра принадлежала жрице, которая произносила её перед каждым опасным ритуалом, перед каждым испытанием, перед самой смертью — много раз, на протяжении многих жизней, накопленных в этих простых словах.

- Вспомни, — сказал голос в святилище.

Кажется, она начинала вспоминать.

Милана повторила фразу ещё раз — медленнее, вдумчивее, чувствуя, как каждое слово ложится не только на язык, но и куда-то глубже, в место, которое современная Милана-учительница никогда не знала в себе, а древняя жрица, видимо, знала всегда.

Яд Аменхотепа больше не казался таким страшным.

Не потому, что опасность исчезла — она была вполне реальна. А потому, что страх смерти, который всегда казался Милане абсолютным и непреодолимым, вдруг показался меньше, чем она сама. Меньше, чем то древнее знание, что текло в ней теперь вместе с кровью прежней жрицы.

Она уснула в эту ночь спокойнее, чем за все предыдущие дни — впервые чувствуя, что носит в себе не только страх, но и оружие против него.