Глава 61. Прозрение

Пройдет еще некоторое время, и Блок убедится в том, во что поверить поначалу было невозможно: теми месяцами 1917 года звучала не радостная «симфония новой жизни», а реквием, погребальный звон по людям, культуре, России. По стране, так сильно им любимой, но в реальности так мало и плохо понимаемой. И голос поэта ослабеет, а затем и совсем умолкнет. Роль «Орфея в аду» окажется для Блока непосильной. Таким образом, если в начале Блок видел в Октябрьской революции очистительную стихию и шанс на обновление и возрождение, то впоследствии он столкнулся с жестокой реальностью и глубоко разочаровался.

Прозрение Блока начинается в 1919 году. Вечером 15-гo февраля 1919 года по ордеру Петроградской Чрезвычайной Комиссии А. А. Блок был арестован у себя на квартире и немедленно препровожден в помещение Комиссии на углу Гороховой и Адмиралтейского проспекта, где он и оставался до утра 17-го февраля, когда ему снова возвращена была свобода. По-видимому, власть напряг тот факт, что поэму "12" напечатали левые эсеры, их противники в борьбе за власть. Его арестовали по подозрению в сотрудничестве с эсерами в подготовке захвата власти. И после двух допросов отправили в камеру.

В Дневнике Блок запишет: «Вечером после прогулки застаю у себя комиссара Булацеля и конвойного. Обыск и арест, ночь в ожидании допроса на Гороховой». Потом – новая запись: «Допрос у следователя Лемешева. Перевели в верхнюю камеру. Ночь на одной койке с Штейнбергом. В два часа ночи к следователю Байковскому...»

Арестованных на Гороховой содержали на чердаке – под самой крышей. Чердак был темен, но само здание в те годы и глубокой ночью было необыкновенно оживленным – окна были освещены ночь напролет. В то время здесь на лестничных площадках стояли пулеметы и шустро работали 450 только штатных сотрудников. В том числе, будущий писатель Исаак Бабель (он был переписчиком в иностранном отделе), будущий хитроумный теоретик футуризма Осип Брик и (только чуть позже) крупный советский поэт Александр Прокофьев. Здесь же работал по совместительству и будущий литературовед Павел Медведев, тот, который после смерти Блока почти сразу и на долгие годы станет сожителем Прекрасной Дамы – его жены.

Камера, в которую препроводили Блока, была набита народом. Поэт держался и здесь в своей обычной манере, несколько отстраненно. Лампочки тускло освещали лица поделенных на «пятерки» людей. Многие к нему подходили, хотели поздороваться и перекинуться парой слов. Он был широко известен, особенно после поэмы "12". Сокамерников сильно удивило, что большевики засадили в тюрьму поэта, строки из поэмы которого, красовались на каждом фонарном столбе в революционном Петрограде. Найти место на нарах на чердаке было нелегко, спать предлагалось на голых досках, и заснуть было трудно из-за вони и клопов. В тюрьме кормили супом из конины – одна миска супа на пятерых. На «пятерку» подавалась одна миска к обеду и ужину.Каждому арестованному выдали по деревянной ложке и они хлебали варево по очереди. Насколько Блок был чистоплотным и брезгливым, но – «голод не тётка», ел и он. Правда, старался выбрать компанию почище для «одномисечников».

В третьем часу ночи Блока разбудили и повели на очередной допрос – «на второй этаж, в ярко освещенную комнату, где за письменным столом сидел следователь, молодой человек в военной форме». Блок запомнил фамилию его – Байковский. Легендарной оказалась личность! Бережков, работник КГБ, в книге «Питерские прокураторы» свидетельствует: "Байковский, сын торговца мясом, не одолевший даже вступительных экзаменов в гимназию, в ЧК стал заведующим следствием и «первым принимал решения о судьбе всех, попавших сюда… Не имея доказательств, на основании лишь личных показаний или анкетных сведений, он выносил приговоры о расстрелах; использовал лжесвидетелей, создавал такие условия, при которых арестованный “ломался”». Так вот этот Байковский, как запишет потом в Дневнике Блок, возвратил ему документы. Оказывается освободили его по просьбе М.Ф. Андреевой и А. Луначарского. Повезло тогда поэту, многие подследственные оттуда так и не вышли.

Партию эсеров большевики разгромили в 1919 году в ответ на убийство руководителей столицы. Однако этот процесс будет повторен ещё и в 1921 году. Блок арестом был удивлён, но пока не испуган; он ещё не ощутил до конца опасности, исходящей от нового режима. Хотя его бывшие знакомые и друзья уже эту опасность поняли сполна. Некоторые из них навсегда покинут Россию, как Мережковские; другие срочно уничтожают фотографии, где изображены их дореволюционные родственники-военные.
Опасно стало иметь царские награды и иные поощрения старой власти.
Опасно выходить на улицу в дорогой одежде, в украшениях.
Опасно носить очки и пенсне.
Опасно ехать в такси и даже на извозчике, хотя их почти не осталось.
Теперь по ночным улицам Петрограда бродят лишь вооружённые военные да бандиты.

***
1 марта 1919 года друг Блока и директор частного издательства «Алконост» Самуил Алянский пригласил на небольшой юбилей своих авторов. Собрались они в доме на Фонтанке 56. В этом издательстве печатались многие писатели и поэты того времени: Андрей Белый, Замятин, Ремизов, Сологуб, Вячеслав Иванов. Именно в этом издательстве в 1918 году увидела свет знаменитая поэма Блока «Двенадцать» с иллюстрациями Юрия Анненкова. С. Алянский по сути праздновал лишь микроскопический юбилей издательства – девять месяцев его существования.
Угощение литераторов соответствовало скудному революционному времени - форшмак из воблы и трехлитровая бутыль спирта. Блок пришел первым – он по-прежнему был пунктуален - никуда и никогда не опаздывал. А следом пришли Андрей Белый, Ремизов, Иванов-Разумник, Мейерхольд, Пяст, Анненков, Морозов, Николай Радлов и переводчик, театральный деятель Владимир Соловьев. Неожиданно, когда все были уже за столом, забежала, да и осталась, подруга Ахматовой – красавица Олечка Судейкина.

Гости Алянского, осколки Серебряного века, довольно скоро захмелели – все–таки спирт пили. В воспоминаниях Константина Эрберга (К. А. Сюнненберга), опубликованных недавно (1979 г.), содержится рассказ об этом празднике. «Появилась водка, произведшая на присутствующих впечатление какого-то чуда, – пишет Эрберг. – Чудо в один момент было выпито, несмотря на то, что двое из нас почти не пили. “Еще!” – весело сказал Блок, обращаясь к хозяину, и стукнул ладонью по столу. Глаза его были, как всегда, ясны и светлы, и какая-то спортивная бодрость, казалось, окрыляла его тело. “Но, Александр Александрович, больше у меня нет”. – “Еще! Еще!” – зазвенел голос Блока, и кулак его ударил по столу. Хозяин послушно принес еще водки.
Через полчаса на меня глядели не ясные, всепонимающие глаза поэта Блока, а мутные, оловянные гляделки того, кто оскорблял поэта Блока каждым своим разнузданным жестом, каждым своим бессмысленным мычаньем… Когда я уходил, – заканчивает Эрберг, – мне запомнилась безобразная сцена. Кто-то открыл окно и, глядя вниз, сказал: “Ух, как высоко, – упадешь, костей не соберут”. Блок вскочил с места и стал пробираться к окну, работая локтями (комната была тесная). Какой-то голос закричал: “Не пускайте его!” Кто-то преградил доступ к окну. Хозяин охватил Блока сзади и стал его оттягивать. Блок с освирепевшим лицом отбивался, чуть ли не до драки...»

Эрберг ушел, потом ушли и остальные. Город был на осадном положении, на улицах комендантский час. Остались у Алянского лишь Блок, Белый, Анненков да Владимир Соловьев. Двое последних, не раздеваясь, устроились на оттоманке, Белый задремал в кресле, а Алянский и Блок – прямо у стола. Глубокой ночью в дверь постучали. Человек в кожаной фуражке на «ржавых волосах» и кожаной куртке, «фатальный ночной комиссар», по словам Анненкова, вошедший с двумя матросами, увешанными пулеметными лентами, оглядевшись, бросил: «Братская могила!.. Открыли бы форточку, что ли…» Потом спросил: «Имеются ли посторонние, не прописанные?» – «Да, – ответил Алянский. – Там, видите, у стола дремлет поэт Александр Блок…» – Комиссар удивился: «Который Блок, настоящий?..» – «Стопроцентный!» – ответил Алянский. Комиссар добавил: – Хорошо, что я сам оказался с патрулем… А Блока неужели вы не смогли уложить куда-нибудь?..»

***
В начале марта 1919 года Блок стал членом коллегии издательства «Всемирная литература» и главным редактором отдела немецкой литературы. А двадцать четвертого апреля Блок назначен председателем Управления Большого драматического театра. На всех этих должностях можно было получить какой-никакой паек, а иначе в то время было не прожить. Приходилось крутиться. Хотя все эти занятия "от нужды" никакого душевного удовлетворения не приносили.

Седьмого мая Блок описывает в дневнике свой обычный трудовой день и заключает написанное беспощадным итогом: «Скука существования не имеет пределов». Да, тошно, скучно, но необходимо, чтобы выжить. Корней Чуковский упоминает о своей огромной занятости в эти годы: «Я читаю в Пролеткульте, И в Студии, и Петрокомпромиссе, и в Оцупе, и в Реввоенсовете!» Грустно, потому что писателю и поэту необходимо время для творчества. Теперь нет ни времени, ни настроя душевного, чтобы творить. И Блок последние 3 года своей жизни уже ничего не пишет. Главного нет, оно ушло и упорно не возвращается. Третьего мая Блок задает сам себе риторический вопрос: «Кто погубил революцию (дух музыки)?»

А в июне, побывав в Ольгине и на Лахте и увидев там жуткое запустение, Блок изменяет своему восторженному отношению к революции и саркастически комментирует: «Чего нельзя отнять у большевиков — это их исключительной способности вытравлять быт и уничтожать отдельных людей. Не знаю, плохо это или не особенно. Это — факт».

Шестого июля 1919 года, Чуковский обращается к Блоку с шуточным филологическим вопросом: «Не окрашены ли для вас какой-нибудь особой эмоциональной окраской звуки: а о у ы э я ё ю и е?»
В ответ Блок с грустью пишет на страницах «Чукоккалы»: «Все это, конечно, имело свои окраски и у меня, но память моя заржавела, а новых звуков давно не слышно. Все они притушены для меня, как, вероятно, для всех нас. Я не умею заставить себя вслушаться, когда чувствую себя схваченным за горло, когда ни одного часа дня и ночи, свободного от насилия полицейского государства, нет, и когда живешь со сцепленными зубами. Было бы кощунственно и лживо припоминать рассудком звуки в беззвучном пространстве».

А что говорил Блок о революции в это время близким людям? Вот фрагмент из уже упомянутой книги К. Чуковского, где автор смог довольно много сказать в подцензурных условиях. Блок вопрошал в недоумении себя и его: "Что, если эта революция – поддельная? Что, если и не было подлинной? Что, если подлинная только приснилась ему?»

Художник Юрий Анненков в книге «Дневник моих встреч» имел возможность дословно и без оговорок привести те крики, которые вырывались у Блока в последний год жизни:
«Мы задыхаемся, мы задохнемся все. Мировая революция превращается в мировую грудную жабу". Или же: "Опротивела марксистская вонь».

Первый иллюстратор «Двенадцати» Анненков утверждает, что «для Блока революция умерла, когда ее стихийность, ее музыка стали уступать место "административным мероприятиям власти"». И 1919 год Анненков упоминает как рубежный для Блока.

***
Вот строки из письма поэта к близкой подруге Н. А. Нолле-Коган от 13 января 1920 г.: «Так долго я молчу, потому что жизнь очень трудна, вечная забота о пропитании, ношении дров и воды, забота о том, [чтобы] выправиться после каждого нового оскорбления и удара кулаком по лицу (последнее пока – фигурально, но всегда может стать действительным)».
"Теперь он плохо чувствует себя не только морально, но и физически: «С конца января я не могу выправится физически уже, чего со мной не бывало прежде», – пишет он 8 апреля в Москву Надежде Александровне Ноле-Коган.
Тогда подруга Блока предлагает ему приехать в Москву и выступить с чтением своих стихов за солидное вознаграждение. Она получает ответ: "Когда поправлюсь, думаю съездить в Москву... Баснословные суммы, увы! соблазняют меня, ибо я стал корыстен, алчен и черств, как все».

Блок приехал в Москву 7 мая 1920 года вместе с С. М. Алянским и поселился у Надежды Александровны Нолле-Коган на Арбате. На следующий день состоялось его первое выступление в Политехническом музее. И вот Блок с друзьями подходят к музею, и удивляются увиденному: "На улицах царило необычайное оживление, но с примесью какой-то тревоги. Прошли Арбат, вышли на Воздвиженку. Чем ближе к Политехническому музею, тем народу все больше и больше. Около музея давка, все билеты распроданы, а желающих попасть неисчислимое количество. Пробиваемся в лекторскую. Там Александра Александровича и Петра Семеновича тотчас же окружили, а я вышла взглянуть на аудиторию. Море голов, в руках у большинства цветы, оживленные лица девушек и юношей, атмосфера праздничная, приподнятая" (Нолле-Коган).

Вступительное слово произнес Петр Семенович Коган, затем стихи Блока читали артисты Художественного театра: Ершов, Жданова и др. Но вот на эстраду вышел Александр Блок. Раздалась буря рукоплесканий, все кругом дрожит. "Я ожидала оваций, но такого стихийного, восторженного проявления любви к поэту я никогда не видала (Нолле-Коган)". У Блока была своеобразная манера чтения. Поначалу казалось, что чтение его было монотонным, но монотонность эта была до предела музыкальная, выразительная, насыщенная темпераментом. Он доносил до слушателя в мысль стиха, и ритм, и «тайный жар», и образ, но все так благородно, просто, сдержанно. Лицо Блока величаво-сосредоточенно, жесты рук - ритмичны.

В перерыве к нему пришло множество народу. Поэты дарили ему стихи, женщины — цветы и письма. Кто-то подарил том Блока «Театр» в издании «Земля». Книга была обтянута лиловым шелком, по которому вышиты шелковые же серебристые ирисы, внутри очень своеобразные рисунки тушью. По окончании вечера, огромная толпа провожала его вплоть до Ильинских ворот. Ему поднесли такое количество цветов, что все друзья и близкие несли их.

После первого вечера и после каждого последующего, не менее триумфальных, он получал на адрес квартиры Коганов письма, цветы, стихи (в том числе от Марины Цветаевой), разнообразные подарки.

Как-то утром раздался звонок. Нолле-Коган вышла отворить дверь, и ей подали довольно большой сверток. Она положила все это в столовой на столе, около прибора Блока. Когда он встал и вышел к завтраку, то развернул пакет. В нем оказались две куклы: Арлекин и Пьеро. На Арлекине — лиловый костюм с черным; эту куклу он оставил себе. Пьеро в белом шелковом с черными шелковыми пуговицами одеянии, черное тюлевое жабо, через плечо перекинут атласный алый плащ, на руке кольцо, ажурные белые чулки, черные туфли, очень выразительное лицо. Эту куклу Блок подарил Надежде.

Прожив у в Москве до 18 мая, Блок уехал обратно в Петербург. Теплый прием и любовь публики придала поэту жизненных сил. Подбодрили и встречи с Балтрушайтисом, с Вячеславом Ивановым и с Георгием Чулковым в доме у Коганов. Обедал Блок со Станиславским, разговаривал с Немировичем-Данченко в Художественном театре. Надежда на сценическую жизнь «Розы и Креста» пока еще им не утрачена.

По возвращении домой Блок занимается заготовкой дров и частенько наезжает в Стрельну. Он опять бодр. Физически.

Два вечера Блока проходят в Доме искусств, во втором участвует и Любовь Дмитриевна с чтением «Двенадцати». Но, несмотря на успех, он отмечает: «…не могу наладить нервов после моего вечера». И отказывается от выступления в Доме писателей.

Открывая в августе 1920 года вечер Рейснер и Городецкого в Союзе поэтов, Блок говорил: «Мы давно их не слыхали и не знаем еще, какие они теперь, но хотим верить, что они не бьются беспомощно на поверхности жизни, где столько пестрого, бестолкового и темного, а что они прислушиваются к самому сердцу жизни, где бьется – пусть трудное, но стихийное, великое и живое, то есть что они связаны с жизнью, а современная русская жизнь есть революционная стихия». Он призывал слушателей «с трепетом и верой в величие эпохи» приникнуть ближе к сердцу «бурной стихии», призывал жадно дышать «воздухом современности, этим разреженным воздухом, пахнущим морем и будущим».
Однако тут же добавил: «.. настоящим и дышать почти невозможно, можно дышать только этим будущим».

А комиссарша Рейснер и ее муж Федор Раскольников теперь новые хозяева жизни. Вернувшись после боев Гражданской войны, бывшая поэтесса-декадентша Лариса пригласила Блока к себе. Она теперь располагалась в самом красивом здании города – Адмиралтействе. Лариса не только работала здесь в 1920-м, но и жила: ее муж - морской начальник большевиков Федор Раскольников, «устроил» себе квартиру именно в Адмиралтействе. Он станет командующим Балтийским флотом, а сама она, в отлично пригнанной черной морской форме, которая, говорят, очень шла ей, – комиссаром Главного морского штаба. Рабочая комната Ларисы- «Три окна на Медный всадник, три окна на Неву», – ориентирует нас Ахматова, которая была однажды у Ларисы. То есть угловая комната на третьем этаже.
Жила она с мужем, отцом и матерью в шикарных апартаментах в другом крыле здания,  там, где до революции обитал с семьей адмирал Григорович, бывший морской министр России. Здесь устраивали они приемы - современники вспоминали неких дам в креслах, куривших здесь пахучие папироски, пуфики, бесчисленных краснофлотцев-ординарцев, тянувшихся перед Ларисой в струнку, и роскошные обеды едва ли не на царских сервизах. Блока, к слову сказать, в те же примерно дни, Чуковский позовет на лекцию, где взамен гонорара их угостят… супом и хлебом. «Любопытно, – пишет Чуковский, – Блок взял мою ложку и стал есть. Я спросил: не противно? Он сказал: “Нисколько. До войны я был брезглив. После войны – ничего”».
Вот так изменилась жизнь. Одни в те годы едали на сервизах, другие – суп, да одной ложкой. Та же, видать, закономерность: чем лучше человек, тем труднее ему жить. А разъезжала по Петрограду Рейснер в “дело–нэ-бельвиль”, автомобиле бывшего царя.

В апреле 1921 года в дневнике появилась горькая запись: «…вошь победила весь свет, это уже совершившееся дело, и всё теперь будет меняться в другую сторону, а не в ту, которой жили мы, которую любили мы». Позже, в предсмертном бреду, Блок даже требовал от жены уничтожить все экземпляры ненавистной теперь поэмы «Двенадцать».