Свидетель

Глава 1: Паразит паразитов

Солнце садилось за кривой, изломанный горизонт крыш. Последние лучи окрасили тучи в цвет разбавленного кровью молока и угасли, оставив город во власти сырого, промозглого сумрака. Недавний дождь размыл улицы, превратив их в русла чёрной жижи, и теперь эта жижа чавкала под ногами редких прохожих, затягивая их следы в свою бездонную память. Тучи, смешанные с промышленным дымом, всё ещё нависали над Ягдарском, такие низкие и плотные, что, казалось, до них можно дотянуться рукой. Газовое освещение работало редко, лишь в нескольких кварталах вокруг мэрии, да и то — через раз. Остальной город тонул во тьме.

Когда-то Ягдарск дышал. Когда-то его рудник давал золото, достаточное для того, чтобы держать здесь конторы трёх банков, два ломбарда и дюжину лавок по обмену драгоценного металла. Теперь ломбарды стояли заколоченными. Витрины лавок зияли пустыми глазницами, и только выцветшие вывески напоминали о былом изобилии: «Скупка золотого песка. Лучшая цена в губернии». Лучшая цена больше никого не интересовала — рудник иссяк, и вместе с ним иссяк Ягдарск.

Лишь одно заведение ещё теплилось на перекрёстке Кривой и Заводской — корчма без названия. Её держал старый немец, чьего имени никто не знал, а спросить уже и не решались: за двадцать лет он сделался такой же частью города, как ржавый копёр над шахтой. Говорили, что он приехал сюда ещё в восьмидесятых, когда золото текло рекой, да так и остался — то ли по глупости, то ли по какой-то своей, одному ему ведомой причине. Теперь его корчма была последним местом, где ещё принимали золото. Не бумажные ассигнации, не медяки — только золото. Бывшие старатели, опустившиеся, больные, забытые всеми, кроме собственной жажды, порой находили мелкие крупицы в отвалах породы или в щелях брошенных бараков. Они приносили эту жалкую добычу немцу, и тот молча наливал им кружку пива. Одна кружка — одна щепоть золотого песка. Курс не менялся уже десять лет.

Анна прошла мимо корчмы, не поворачивая головы. Из приоткрытой двери пахнуло кислым пивом и мокрой шерстью. Кто-то внутри хрипло засмеялся и тут же закашлялся — долго, надсадно, с булькающим звуком. Чахотка. Или что похуже. Она ускорила шаг.

Дорогу она знала наизусть. Двенадцать часов за швейной машинкой — сначала простой, потом ножной, когда отказал паровой привод, — вымотали её до такого состояния, что ноги двигались сами, без участия разума. Левая подошва отклеилась ещё неделю назад, и теперь в ботинок затекала грязь, холодная и вязкая. Анна не обращала внимания. Она думала о хлебе, которого сегодня уже не купит, и о хозяйке, которая утром снова поднимет цену. Ещё месяц — и придётся искать угол в другом доме. Вот только в других домах уже никто не жил.

Улица сужалась. Здесь, вдали от центра, заброшенные дома стояли сплошной стеной, и от этого было ещё темнее. Окна без стёкол, двери без запоров, крыши, провалившиеся внутрь, — всё это гнило и плесневело под бесконечными дождями. В подвалах, говорили, прятались бродяги. Днём их не было видно, но с наступлением темноты они выползали — безликие, закутанные в тряпьё фигуры — и рассасывались по чёрным проёмам брошенных зданий, как тараканы по щелям. Анна их не боялась. Она работала на фабрике уже шесть лет — достаточно, чтобы понимать: бродяга боится её ровно так же, как она боится бродяги. Все они здесь — на одном дне, просто одни пока держатся за край, а другие уже отпустили.

Но сегодня что-то было не так.

Она почувствовала это раньше, чем осознала. Не взглядом, не слухом — чем-то более древним, спящим в каждом человеке со времён, когда его предки ещё жались к костру, слушая вой в ночи. Улица, бывшая просто тёмной, стала тесной. Воздух сгустился, как перед грозой. Звуки — чавканье грязи под ногами, собственное дыхание, далёкий собачий лай — стали глуше, словно их замотали в вату.

Анна остановилась.

Сердце ударило в рёбра — раз, другой. Она огляделась. Никого. Только чёрные провалы окон, только тени, только покосившийся фонарный столб с разбитым плафоном.

Показалось.

Она пошла дальше, но теперь — быстрее. И по мере того как она ускоряла шаг, страх внутри неё рос, ширился, расползался холодной трещиной. Ей начали вспоминаться лица. Старый старатель, что утром просил милостыню у фабричных ворот и смотрел на неё слишком долго. Двое мастеровых, что шли за ней от самого рынка, пересмеиваясь о чём-то своём. Пьяный из корчмы — она не видела его, но слышала кашель, и теперь этот кашель словно преследовал её, отдаваясь эхом где-то позади.

Шаги.

Она их услышала — или ей показалось? Мягкие, осторожные, не шлёпающие по грязи, а словно скользящие над ней. Анна резко обернулась. Никого. Улица была пуста, и эта пустота была хуже, чем если бы там кто-то стоял.

Она почти побежала. Но бежать было некуда. Трубный переулок — она уже свернула в него, не заметив, — был тупиком. Она поняла это мгновением позже, когда упёрлась взглядом в кирпичную стену бывшего склада. Из груди вырвался то ли всхлип, то ли короткое, загнанное дыхание.

И в этот момент мир изменился.

Это не было обмороком. Сознание не погасло — оно сузилось, свернулось до размеров булавочной головки, оставив её один на один с телом, которое вдруг перестало ей принадлежать. Она всё ещё видела — но как будто из глубины длинного тёмного коридора. Видела свою руку, упёртую в кирпичную стену. Видела, как пальцы скребут по шершавому камню. Но не чувствовала ни холода кирпича, ни боли от содранных ногтей.

Тьма сгустилась. Она была уже не вокруг — она была внутри, за грудиной, в животе, в глазницах. Холод пришёл не снаружи, а изнутри — такой холод, что зубы застучали, но и этого звука она не услышала. Она слышала только одно: ритмичный, влажный звук. Будто кто-то пил. Медленно. Со смаком.

И боль.

Боль была не такой, как она ожидала. Не резкий удар, не ожог — а тягучая, глубокая, расползающаяся от шеи к плечам, к груди, к животу. Как будто её медленно вытягивали из самой себя, выцеживали по капле, оставляя взамен только пустоту.

А потом всё исчезло.

Последнее, что она увидела — или ей показалось, что увидела, — было лицо. Обычное лицо. Такое же, как у любого работяги с фабрики. Недельная щетина. Запавшие глаза. Бледные, сухие губы, которые шевелились беззвучно, как у человека, читающего молитву.

Или считающего золото.

---

Утро — или то, что должно было быть утром, — встретило её тишиной. Не той тишиной, что бывает в предрассветный час, когда даже птицы ещё не проснулись, а иной — глухой, плотной, как вата, которой закладывают уши покойнику. Анна лежала неподвижно, и мысль о том, чтобы пошевелиться, казалась ей чужой, заимствованной у кого-то более живого.

Первым вернулся звук.

Скрип. Монотонный, размеренный, с короткими паузами — такими, какие бывают, когда пишущий обмакивает перо в чернильницу. Скрип-пауза-скрип. Этот звук был единственной нитью, связывающей её с миром, и она держалась за него, как утопающий держится за верёвку, не зная ещё, ведёт ли она к берегу или на дно.

Потом пришла боль.

Шея — правая сторона, там, где пульсирует жилка, — горела тупым, ноющим огнём. Анна попыталась поднять руку, чтобы дотронуться до больного места, и это простое движение отозвалось такой слабостью, что перед глазами поплыли чёрные круги. Рука была чужая, непослушная, словно её отделили от тела и приставили обратно, не заботясь о том, чтобы соединить нервы как следует.

Затем — запах.

Плесень. Сырость. Холодный пепел давно прогоревшей печи. И что-то ещё — металлическое, резкое, напоминающее запах монет, которые слишком долго держали в потной ладони. Кровь. Её собственная кровь, запёкшаяся на подушке.

Анна разлепила веки.

Потолок был низкий, покрытый сетью трещин и пятнами плесени, которые складывались в подобие карты неведомого архипелага. Она знала этот потолок. Она просыпалась под ним каждое утро вот уже два года — с тех пор как переехала в этот дом, в эту каморку под самой крышей. Свой угол. Своя кровать. Своя плесень.

Это было неправильно.

Она помнила улицу. Помнила грязь под ногами и чёрные провалы окон. Помнила стену Трубного переулка — кирпичную, в подтёках, — в которую она упёрлась ладонями, не в силах бежать дальше. А потом... пустота. Чёрный провал в памяти, и в этом провале — только влажный, ритмичный звук. Будто кто-то пил.

Она должна была быть мертва.

Анна медленно, превозмогая головокружение, повернула голову.

В углу комнаты, у единственного окна, занавешенного какой-то тряпкой, горела свеча. Огарок, поставленный прямо на дощатый пол, оплывал воском, и пламя подрагивало от сквозняка, которого она не чувствовала. У её кровати, спиной к ней, сидел человек. Он был высок — даже сидя, он возвышался над спинкой стула, — и одет в тёмное, потёртое пальто, какие носят мелкие чиновники или отставные военные. Из-под пальто виднелся край тощего кожаного чемоданчика, с какими ходят доктора. На стуле рядом с ним лежал небольшой блокнот в картонной обложке.

Человек что-то писал. Его спина была прямая, как аршин проглотил, а движения пера — точные, скупые, без единой лишней завитушки. Он не рисовал и не размышлял над бумагой — он фиксировал. Как счетовод. Как лаборант. Как человек, для которого слова — это просто цифры, только в другой форме.

— ...Объект: женщина, приблизительно двадцать восемь лет. Социоэкономический статус: фабричная рабочая, неквалифицированный труд. Время контакта с нарушителем: десять часов четырнадцать минут вечера, тридцатое октября. Нарушитель: неопознанный дикий упырь, предположительно класс опасности «В». Статус свидетеля: критический. Объём кровопотери: семьдесят процентов. Рекомендация...

Он говорил вполголоса — даже не говорил, а бормотал себе под нос, и это бормотание было лишено всякой интонации. Слова падали одно за другим, как капли из плохо закрученного крана.

Анна попыталась заговорить, но из горла вырвался только сиплый, нечленораздельный звук. И всё же этого хватило. Перо замерло на полуслове. Человек медленно, без тени удивления или испуга, повернулся.

Лицо у него было худое, измождённое — такое лицо могло принадлежать и сорокалетнему, и шестидесятилетнему, время здесь не имело значения. Глубокие складки у рта. Запавшие щёки. Седые виски, уходящие в короткий, по-военному аккуратный ёжик волос. Глаза — светлые, почти бесцветные — смотрели на неё без враждебности, но и без сочувствия. Так смотрит часовщик на сломанный механизм: не со злобой, не с жалостью, а с холодным профессиональным интересом, прикидывая, сколько времени займёт починка и стоит ли она вообще затраченных усилий.

— Очнулись, — произнёс он. Это был не вопрос.

Он отложил перо, закрыл блокнот и положил его на чемоданчик. Затем поднялся — плавно, без единого лишнего движения, как будто его тело было собрано из хорошо смазанных шарниров, — и шагнул к кровати. Анна инстинктивно вжалась в подушку.

— Не двигайтесь, — сказал он ровно. — Швы ещё свежие.

— Швы? — её голос был чужим, хриплым. — Какие швы?

Вместо ответа он наклонился и, не спрашивая разрешения, отогнул край её воротника. Его пальцы были сухими и холодными — она почувствовала это даже сквозь туман, окутывавший её тело. Он осмотрел её шею с тем же выражением, с каким минуту назад смотрел в блокнот, и удовлетворённо кивнул.

— Заживает. Хорошо.

— Кто вы? — Анна попыталась сесть, но его рука — лёгкая, но непреклонная — удержала её за плечо.

— Лежите, — повторил он. — Я врач. Моя фамилия Хамт. Я здесь затем, чтобы вы не умерли.

— Я... я уже умерла? — слова вырвались раньше, чем она успела их обдумать. Но едва прозвучав, они показались ей единственно верными.

Хамт помедлил. Его бесцветные глаза изучали её лицо, и в них на мгновение мелькнуло что-то похожее на усталую, давно забытую иронию.

— Почти, — сказал он. — Но не совсем. Это было бы слишком просто.

Он отошёл к окну, отдёрнул тряпку и выглянул на улицу. Серый, безнадёжный свет хлынул в комнату, и Анна зажмурилась — такой яркой показалась эта серость. Хамт стоял к ней спиной, заложив руки за спину — не как отдыхающий человек, а как офицер перед строем.

— Вас укусили, — проговорил он, не оборачиваясь. — Существо, которое вы, вероятно, назвали бы вампиром. На профессиональном языке — нелегал. Незарегистрированный вампир. Тот, кто обратил вас, не имел на это права. Если бы он довёл ритуал до конца — выпил вас досуха и сразу после смерти дал свою кровь, — вы стали бы полноценным вампиром. Но он этого не сделал. Он прервался — возможно, я спугнул его. В вас ещё оставалась человеческая кровь, когда я ввёл вам вампирскую. Смешение дало иной результат. Вы не вампир. Вы упырь. Паразит паразитов — так мы это классифицируем.

Он замолчал, давая ей переварить услышанное. Но Анна не переваривала. Слова отскакивали от неё, как горох от стены, не желая складываться в смысл.

— Я... я помню только холод, — прошептала она. — И звук. Будто кто-то... пил.

— Это он и делал, — сухо подтвердил Хамт.

— И вы меня спасли?

Хамт обернулся. Его лицо оставалось бесстрастным, но в том, как он помедлил с ответом, ей почудилось что-то почти человеческое — сожаление, или его тень, или воспоминание о том, как это чувство выглядело когда-то давно.

— Я сделал то, что требовала ситуация. Не более.

Он вернулся к стулу, взял чемоданчик и извлёк из него небольшой флакон из тёмного стекла. Жидкость внутри была почти чёрной, и даже сквозь стекло от неё веяло холодом.

— Это кровь другого дикого, — сказал он. — Вам нужно выпить это, когда голод станет невыносимым. Вы поймёте, о чём я. Человеческая пища вам больше не подойдёт. Как и человеческая кровь — не советую пробовать, будет неприятно. Ваша пища — это паразиты покрупнее. Вампиры. Их кровь насыщена той силой, что течёт теперь и в ваших венах. — Он поставил флакон на стол у кровати. — У вас есть время до заката. Постарайтесь вспомнить нападавшего. Любая деталь — лицо, запах, слово — может оказаться полезной.

— Для чего? — голос Анны дрогнул.

Хамт взялся за дверную ручку.

— Чтобы найти его. И завершить начатое.

Дверь закрылась. Ключ повернулся в замке с сухим, окончательным щелчком. Анна осталась одна — с флаконом на столе, болью в шее и тишиной, которая больше не была тишиной. Где-то в глубине её груди что-то пульсировало — медленно, лениво, раз в несколько секунд. Она сосчитала удары. Четыре в минуту.

Хамт не соврал.

---

День тянулся бесконечно. Анна то проваливалась в тяжёлое, липкое забытьё, больше похожее на обморок, чем на сон, то выныривала обратно — к серому свету из окна, к пятнам плесени на потолке, к флакону на столе. Флакон стоял на одном и том же месте, но с каждым часом, с каждым мучительным пробуждением он словно вырастал в размерах. Он был центром всего. Он дышал.

Нет, это она дышала — часто, поверхностно, как загнанный зверь. Воздух в комнате стал плотным, вязким, он застревал в горле и не приносил облегчения. Анна села на кровати, спустила ноги на пол. Доски были холодными, но холод больше не тревожил её — он стал частью её самой, словно внутри поселился маленький кусочек той ночи, того переулка.

Она попыталась вспомнить молитву. «Отче наш» рассыпался на отдельные слова, а слова — на слоги, лишённые смысла. «Хлеб наш насущный» — хлеб. Она не ела почти двое суток. Но голод, который она чувствовала сейчас, не имел ничего общего с тем, что она знала раньше. Раньше голод был пустотой в животе, слабостью в коленях, мечтами о краюхе чёрного с солью. Теперь это был не голод — это была жажда. Иная, глубинная, поднимающаяся откуда-то из-под сердца, из того самого места, где теперь медленно, лениво пульсировала чужая кровь.

Она смотрела на флакон.

Она ненавидела его. Она хотела его.

Часы шли. Свет за окном начал меркнуть. Солнце не село — оно истекло. Тяжёлый, багровый оттенок, сочившийся сквозь тучи, вдруг иссяк, и мир погрузился в ту особую, неестественную для человеческого глаза ясность, которую Анна уже видела однажды — в Трубном переулке. Тени в углах стали глубокими, бархатными. Пылинки в воздухе превратились в медленные, ослепительные метеоры. Она видела каждую трещинку на штукатурке так ясно, будто та была в дюйме от лица. И она слышала. Слышала, как на улице, где-то очень далеко, бьётся чьё-то сердце — быстро, нервно, по-человечески. И другое — ближе, медленнее, размереннее. Нечеловеческое. Подобное ей.

Она забилась в угол за кроватью — единственное место, куда не доставал свет умирающего дня. Обхватила колени руками. Прижалась лбом к холодной стене.

Время шло. Она считала удары своего сердца. Три в минуту.

В коридоре раздались шаги. Тяжёлые, уверенные — она узнала их, хотя слышала всего раз. Ключ повернулся в замке. Дверь отворилась.

Хамт вошёл, и вместе с ним в комнату ворвался запах — резкий, тревожный, запах дыма и сырой земли, а под ними — тонкая, почти незаметная нить крови. Он закрыл дверь за собой и на мгновение замер, привыкая к темноте. Затем, не говоря ни слова, прошёл к столу, поставил на него новый флакон — такой же тёмный, как первый, — и только после этого повернулся к Анне.

Она посмотрела на него из своего угла. В неверном свете угасшего дня она увидела то, чего не заметила утром. Его левый рукав был рассечён от локтя до запястья — не разорван, а именно рассечён, словно бритвой. Из-под разреза виднелась полоса чистой ткани — он сам перевязал рану, туго и аккуратно, как умеют только врачи. Но кровь уже проступила сквозь бинты, тёмная, почти чёрная в сумерках. На скуле у него темнела свежая ссадина.

— Вы ранены, — сказала Анна. Её голос прозвучал глухо, без выражения. Она ещё не решила, рада она ему или боится его больше, чем одиночества.

— Задело, — ответил Хамт, не глядя на руку. — Ничего серьёзного. Не отвлекайтесь.

Он сел на стул — тот самый, на котором сидел утром, — и устало потёр переносицу. В этом жесте было что-то до неожиданности человеческое, что-то, что напомнило Анне старого фабричного мастера после долгой смены. Но когда он поднял глаза, в них снова была только холодная, бесстрастная оценка.

— Вы пили?

— Нет.

— Почему?

— А вы бы на моём месте выпили? — она не узнала собственного голоса. В нём звенела злость, что зародилась утром, только теперь она выросла, оформилась, обросла колючками.

Хамт посмотрел на неё долгим взглядом.

— Я на вашем месте не оказался бы, — сказал он наконец. — У меня другая специализация.

Он поднялся, взял с полки над печью жестяную кружку и налил в неё воды из своей фляги. Протянул Анне.

— Пейте. Обезвоживание вам сейчас ни к чему.

Анна взяла кружку. Вода была тёплая, с металлическим привкусом, но она заставила себя сделать глоток. Потом ещё один.

— Спасибо, — выдавила она. И тут же пожалела: благодарить его было всё равно что признать его власть.

Хамт проигнорировал благодарность. Он снова сел и теперь разматывал бинт на предплечье — быстро, сноровисто, почти не глядя. Рана была неглубокая, но длинная, с чистыми краями. Он осмотрел её, хмыкнул и принялся перевязывать заново.

— Что случилось? — спросила Анна.

— Встретил вашего знакомого, — ответил он, не поднимая головы. — Того самого, что оставил вам память на шее.

— Вы... вы убили его?

— Ранил. Он ушёл. — Хамт затянул бинт зубами и опустил рукав. — Дикие непредсказуемы. Предсказуемы только в одном: они возвращаются. Он вернётся. Возможно, сегодня. Возможно, завтра.

Он встал и подошёл к окну. За окном была уже полная тьма — такая, какая бывает только в городах, где не осталось уличных фонарей.

— Вы вспомнили что-нибудь? — спросил он, не оборачиваясь.

Анна закрыла глаза. Перед ней снова всплыло лицо — обычное, незапоминающееся. И слова, которые она скорее угадала, чем услышала.

— Он говорил про золото. Не мне. Сам себе. Бормотал что-то про расчёт. Что кто-то должен заплатить.

— Кто?

— Я не знаю. Я не слышала.

Хамт повернулся. В его бесцветных глазах что-то мелькнуло — не интерес, а скорее профессиональное удовлетворение, как у охотника, который нашёл наконец след.

— Это уже что-то. Золото и расчёт. Возможно, он не совсем дикий. Возможно, он что-то помнит из прошлой жизни.

— Прошлой? — Анна подняла голову. — Он что... был человеком?

— Все они были людьми, — ответил Хамт. — Когда-то.

Он взял со стола новый флакон и протянул Анне.

— Это свежая кровь. Не та, что я оставлял утром. Это кровь вашего создателя. Я взял образец, пока он был занят. Она сильнее. Вы будете быстрее, острее, выносливее. И вы будете чувствовать его — зов. Он тоже будет чувствовать вас, но это неизбежно. Вы уже настроены на него, как камертон на ноту.

— А если я не хочу его чувствовать?

— Тогда пейте то, что на столе. — Хамт пожал плечами. — Но предупреждаю: его кровь даст вам преимущество. Возможно, единственное.

Он направился к двери.

— Я вернусь через час. У вас есть время подумать. Он будет здесь до рассвета. С вашей помощью или без неё — он придёт. Вопрос только в том, встретите ли вы его голодной и слабой. Или сытой и готовой.

Он вышел. На этот раз он не запер дверь.

Анна сидела на полу, сжимая флакон, и слушала, как стихают в коридоре его шаги. Потом поднесла флакон к губам. Её рука дрожала — не от страха, а от желания, которое она больше не могла отрицать.

Она выпила.

Вкус был отвратительным и прекрасным одновременно. Холодный, как лёд, и обжигающий, как спирт. Металл и формалин, озон после грозы и что-то ещё — что-то, чему не было названия в человеческом языке. Жидкость потекла по горлу, и вместе с ней по венам разлилось тепло. Не человеческое тепло — другое, глубинное, сытое. Пустота в груди начала заполняться. Дрожь унялась. Мир перестал быть невыносимо резким.

А потом она услышала его.

Не ушами. Где-то в затылке, у основания шеи — там, где всё ещё пульсировала память о клыках, — возник тихий, монотонный гул. Как далёкий колокол. Как шаги в пустом коридоре. Он приближался. Он знал, где она. Он звал её. И она — она впервые за всё время — ответила. Не голосом. Чем-то более древним, чем голос. Зовом крови.

---

Ночь вступила в свои права. За окном не было слышно ни собак, ни ветра, ни шагов случайного прохожего. Тишина стояла такая плотная, что, казалось, её можно резать ножом. Но внутри этой тишины, под ней, где-то на уровне позвоночника, Анна различала иное: гул. Он нарастал медленно, исподволь, как отдалённый гром.

Она сидела на кровати, выпрямив спину и положив руки на колени. Поза, которой она не принимала никогда в жизни. Поза ожидания. Поза хозяйки, встречающей гостя.

Гул усилился. Теперь к нему добавился звук — реальный, физический. Шаги. Медленные, размеренные, они приближались не со стороны двери, а словно из самих стен, из углов, из плесени на потолке. Воздух в комнате стал холоднее. Свеча на столе мигнула и погасла сама собой. Но Анна продолжала видеть. Её новые глаза различали каждую деталь в темноте, и сейчас они смотрели туда, где пространство между шкафом и стеной начало сгущаться, темнеть, складываться в фигуру.

Он вышел из пустоты бесшумно, как выходят из воды, — только ряби не было.

Он был невысок, но ладно скроен. Одежда — старая, но не рваная: суконные штаны, заправленные в стоптанные сапоги, рубаха навыпуск, поверх неё — потёртый жилет, какие носили старатели лет двадцать назад. Лицо — обычное, именно такое, каким она его и запомнила. Но выражение глаз было теперь иным. Не пустым. Не голодным. Они смотрели на Анну с интересом — спокойным, почти доброжелательным. Так смотрят на старого знакомого, встреченного в неожиданном месте.

— Добрый вечер, — сказал он. Голос у него был негромкий, с лёгкой хрипотцой. — Я почувствовал тебя. Ещё у реки. Ты звала.

Анна не ответила. Она не могла. Её сердце — то самое, что билось четыре раза в минуту, — пропустило удар. Не от страха. От чего-то другого. От чего-то, что поднималось из глубины её новой крови и требовало: подойди, прикоснись, узнай.

— Меня зовут Микола, — продолжал он. — Вернее, звали. Теперь-то какая разница? Я пришёл извиниться. За прошлую ночь. Я был... не в себе.

— Не в себе? — голос Анны наконец прорезался. — Вы убили меня.

— Нет. — Он покачал головой. — Я дал тебе новую жизнь. Лучшую. Ты ещё поймёшь.

Он сделал шаг вперёд. Анна не отодвинулась. Она должна была — её разум кричал об этом, — но тело не слушалось. Тело подало ему навстречу: плечи развернулись, подбородок приподнялся, обнажая шею — ту самую, со шрамом.

— Ты пила мою кровь, — произнёс он. — Я чувствую её в тебе. Это приятно.

Он стоял уже в двух шагах. От него пахло сухой землёй и старым потом. Запах старателя. Но под ним — другой, глубинный, как озон перед грозой.

— Ты боишься меня, — сказал он. — Зря. Я не причиню тебе вреда. Ты теперь — моя кровь. Моя родня.

— Родня не пьёт друг друга в переулках.

Микола моргнул. На мгновение в его глазах промелькнуло что-то похожее на стыд.

— Я был голоден, — сказал он просто. — Ты даже не представляешь, что это такое. Не тот голод, который ты знала. Это... как будто тебя выворачивает наизнанку и жжёт изнутри кислотой. Я шёл к реке. Думал — найду бродягу, может, пьяного. А нашёл тебя. Ты была тёплая, живая... Я не удержался. — Он вздохнул. — Теперь-то я сыт. Твой доктор постарался.

При слове «доктор» Анна вздрогнула. Хамт. Он должен быть где-то рядом.

— Откуда вы знаете про доктора?

— Я его видел. — Микола коснулся левого плеча. — Он стреляет серебром. Больно. Но не смертельно, если не в сердце. Я ушёл, а потом почувствовал тебя — уже не просто как жертву, а как своё. Ты понимаешь, о чём я?

Она понимала. В этом и был ужас. Она понимала его без слов, на каком-то дословесном уровне. Она чувствовала его голод — теперь утолённый. Чувствовала его одиночество — древнее, глухое, как заброшенная штольня. Чувствовала его тягу к ней — собственническую, как тянется корень к воде. И — Боже — она чувствовала ответную тягу в себе.

— Вы должны уйти, — сказала она. — Сейчас. Пока он не вернулся.

Микола улыбнулся. Улыбка у него была хорошая — открытая, почти застенчивая.

— Ты добрая. Из тебя выйдет хорошая ученица.

— Я не ваша ученица.

— Пока нет. — Он протянул руку и коснулся её щеки. Пальцы были холодными, но прикосновение — удивительно нежным. Анна замерла. Её разум кричал: отстранись, ударь, беги! Но тело не двигалось. — Ты привыкнешь. Ты поймёшь. Мы с тобой одной крови, Анна.

Он не договорил. Его лицо изменилось. Зрачки расширились, черты заострились, и в одно неуловимое мгновение он перестал быть человеком. Это был вампир. Тот самый, из переулка. Он наклонялся к её шее, и Анна поняла: он хочет снова погрузить её в сумрак, в то сладкое, вязкое небытие, где нет ни страха, ни боли, ни выбора.

Мир начал меркнуть.

И в этот миг дверь распахнулась.

Хамт вошёл бесшумно, но для вампира и упыря его появление было подобно взрыву. Серебряная пыль, которой он предусмотрительно обработал дверной проём и подоконник, вспыхнула в темноте бледно-голубым свечением — и Микола отшатнулся от Анны с шипением, в котором не осталось ничего человеческого.

— От окна, — скомандовал Хамт, и Анна, стряхнув оцепенение, метнулась в угол.

Микола развернулся к двери. На мгновение их взгляды встретились — вампира и судьи. Вампир оценил расстояние до выхода, увидел серебряное свечение на косяке и понял: не уйти. Тогда он сделал единственное, чего Хамт не ожидал. Он бросился не на него, а вбок, к дальней стене, той самой, что отделяла каморку Анны от пустующей соседней комнаты. Стена была хлипкая — доски и штукатурка, рассохшиеся от времени. Плечом вперёд, как тараном, он пробил её насквозь. Грохот, треск, облако пыли — и чёрный проём, в который он нырнул с быстротой, недоступной человеку.

Хамт выстрелил.

Пуля из нагана в тесной комнате ударила по ушам, как молотом. Серебряная пуля вошла в плечо вампира, чуть правее сердца. Микола споткнулся, издал короткий, сдавленный вскрик и исчез в темноте. Слышно было, как он продирается сквозь соседнюю комнату, как хлопает дверь — и тишина.

Хамт опустил револьвер. Из дула поднимался сизый дымок. Он стоял неподвижно, глядя на пролом в стене.

— Третий раз, — произнёс он тихо. — Третий раз он уходит.

Анна сползла по стене на пол. Её трясло. Отвращение — вот что она испытывала. Отвращение к себе, к тому, как она млела под пальцами этой твари, к тому сладкому, стыдному теплу, что разлилось внутри, когда он назвал её «своей».

— Вы говорили — он дикий, — сказала она глухо. — Он не дикий. Он разумен. Он говорил со мной.

Хамт убрал наган в кобуру под пальто.

— Я ошибся, — сказал он. — Это не дикий. Это нечто хуже. Он не просто убивает — он что-то ищет. Или кому-то мстит. — Он помолчал. — Вы держались хорошо. Лучше, чем я ожидал.

— Я не держалась, — ответила она с горечью. — Я хотела, чтобы он...

— Я знаю. — Хамт перебил её. — Это не ваша вина. Это кровь создателя. Она тянет вас к нему. То, что вы смогли предупредить меня и не бросились ему на шею, — уже больше, чем способны большинство новообращённых. — Он взял со стола свой чемоданчик. — Завтра мы идём в городскую больницу. Там работает человек, который может знать больше, чем говорит. Его фамилия Губанов. Патологоанатом. Он уже почти две недели изучает тела, не понимая, с чем имеет дело.

— Вы думаете, это связано?

— Я думаю, что Микола — лишь часть чего-то большего. И я больше не намерен недооценивать противника.

---

Ночь ушла, а вместе с ней ушла и та особая, хищная ясность, которую дарила Анне темнота. На смену ей явился день — серый, пасмурный, какой и должен быть в умирающем городе поздней осенью. Но даже этот скудный свет резал ей глаза, как осколки стекла.

Хамт пришёл рано. Вошёл без стука и сразу протянул ей широкополую шляпу из тёмного фетра.

— Ваша квартирная хозяйка оценила её в три рубля. Я дал пять. Считайте это подъёмными.

Затем он достал футляр с очками — круглыми, в тонкой металлической оправе, с очень тёмными линзами.

— Адаптивные. Чем дольше вы в них на свету, тем прозрачнее они становятся. Упырь — не вампир, вам не нужно вечно прятаться от солнца. Но процесс может занять месяцы. Шляпу надвиньте пониже. Остальное — ваша обычная одежда. Сегодня пасмурно, вопросов не возникнет.

Анна надела очки — и мир потускнел, смягчился, перестал колоть глаза тысячей игл. Она посмотрела в осколок зеркала у двери. Из отражения глянула незнакомка: бледная, в тёмных очках, с поджатыми губами. Только оловянный крест на бечёвке напоминал, что это всё ещё она.

— Готовы?

— Готова.

Они вышли.

---

Улица встретила их запахами: мокрая земля, дым из печных труб, кисловатый дух помоев. Где-то вдалеке скрипела телега, и возница лениво поругивал лошадь. Они шли по Кривой, мимо заколоченных ломбардов и лавок с выцветшими вывесками.

— До больницы путь неблизкий, — заговорил Хамт. — По дороге я расскажу то, что вам следует знать. Спрашивайте.

— Кто вы такой? Что такое Арбитрум? Почему всё это происходит в моём городе?

— По порядку. Арбитрум — это организация, контролирующая соблюдение Закона. Не человеческого, а иного, древнего, который регулирует отношения между людьми и Иными. Я — полевой агент. Судья. Я слежу за тем, чтобы зарегистрированные Иные соблюдали правила, а незарегистрированные — ликвидировались.

— Иные — это вампиры? Оборотни?

— И не только. В Ягдарске, по моим данным, представлены в основном вампиры и оборотни. Возможно — пара колдунов.

— Колдунов?

— Мэр, — сухо сказал Хамт. — Выходец из Англии, практикует ритуальную магию. Зарегистрирован. Легален. И констебль — вампир-аристократ. Тоже легален. И главврач больницы Шпитман — старый оборотень. Тоже легален. В том-то и проблема.

— Легален — значит, вы ничего не можете с ними сделать?

— Не без прямых доказательств нарушения Закона. Регистрация даёт Иному право на существование в человеческом обществе при условии соблюдения правил. Не убивать. Не обращать без разрешения. Не разглашать свою сущность.

— Но тот, кто напал на меня...

— Нелегал. По всем признакам. Я осмотрел вашу рану: укус капитальный, широкий, следы четырёх клыков, обе артерии разорваны. У зарегистрированного вампира удалён левый клык — без него невозможно обращение. На правом стоит магическая печать — как нарезы на стволе, можно определить, кто именно питался. У вашего Миколы, судя по ране, оба клыка на месте. Он вне Закона.

Анна помолчала, переваривая услышанное. Они свернули на Заводскую. Впереди показалась корчма — единственное здание, из трубы которого поднимался дым.

— Мы зайдём сюда?

— Нет. Но это место не простое. Хозяин — немец, имени которого никто не помнит. Держит корчму двадцать лет. Я уверен, что он Иной, но, вероятно, Светлый. Сейчас Светлые — не наша проблема.

— А кто — наша?

— Мэр. Констебль. Шпитман. Три зарегистрированных Иных, которые, по моим подозрениям, покрывают нелегалов. И Микола.

Они прошли мимо корчмы, и Хамт продолжил:

— Губанов живёт прямо над ней. Снимает угол у немца. Рубль в неделю. Молодой, амбициозный, недавно получил диплом лекаря. Одержим анатомией. Ведёт собственное расследование — заметил странности в телах, поступающих в морг, но его рациональный ум не позволяет сделать иррациональный вывод.

— Вы ему поможете?

— Мы ему поможем. А он — нам.

Больница приближалась. Серое двухэтажное здание с облупившейся штукатуркой, с красным крестом над входом. Анна вдохнула запах карболки и формалина.

— Вы чувствуете? — спросил Хамт.

— Да. Там кровь. Старая. И ещё что-то.

— Вот и посмотрим. Идёмте.

---

Больничный коридор был пуст и гул;к. Стены, выкрашенные когда-то в бледно-зелёный, теперь шелушились. Под потолком горела лишь каждая третья лампа. Пахло хлоркой, варёными овощами и чем-то сладковатым — запахом гниющей плоти, просачивающимся откуда-то снизу.

— Морг в подвале. Губанов почти не выходит оттуда.

Они спустились по ступеням. Запах усиливался, и Анна различала слои: формалин, карболка, застоявшаяся кровь, и ещё что-то, чего она не могла опознать. Её новые чувства раскладывали запах на составляющие.

Внизу была тяжёлая дверь с табличкой: «Прозекторская. Посторонним вход воспрещён». Хамт толкнул её без стука.

Морг был просторнее, чем ожидала Анна. Три металлических стола. На двух — тела, прикрытые простынями. Третий пустовал, но на нём стояла керосиновая лампа, чернильница и стопка бумаг, придавленная стеклянной банкой с чем-то розовато-серым. Вдоль стен — полки с инструментами и склянками. В углу, спиной к двери, стоял человек в белом халате поверх клетчатого жилета и что-то увлечённо зарисовывал в блокнот.

— Господин Губанов, — произнёс Хамт.

Человек вздрогнул, выронил карандаш, попытался поймать его на лету, не поймал и, чертыхнувшись, обернулся.

Это был молодой человек лет двадцати пяти — двадцати семи, с круглым, открытым лицом, на котором боролись приветливость и крайняя степень переутомления. Глаза красные, воспалённые. Пшеничные усы топорщились в стороны. На носу — очки с одним треснутым стеклом.

— А, коллега! — воскликнул он радостно. — Вы как раз вовремя! Взгляните-ка сюда, я тут такое обнаружил — вы не поверите! — Он осёкся, заметив Анну. — Ой. Простите великодушно. С дамой я, кажется, не знаком.

Он поспешно одёрнул халат, поправил очки и шагнул к Анне с протянутой рукой, но тут же отдёрнул её, заметив, что пальцы в чём-то буром.

— Лекарь Губанов, Алексей... э-э... отчество вам, вероятно, ни к чему? Можно просто Алексей. Или Лёша. Я здесь патологоанатом, прозектор, а также, по совместительству, единственный врач, которого пускают в морг...

— Губанов, — перебил Хамт. — Это Анна. Она помогает мне в расследовании.

— В расследовании? В том самом? Вы знаете, я ведь тоже кое-что нашёл! Я сопоставил данные по последним четырём телам, и если взять характер ран, степень обескровливания и время смерти, то получается... — Он осёкся, бросил взгляд на Анну и покраснел. — Но, быть может, это не для дамских ушей?

— Анна не совсем дама, — сухо заметил Хамт.

— В каком смысле?

— В том смысле, что её шею украшает точно такая же рана, как на тех телах, которые вы изучаете. Только она выжила. И это не просто совпадение.

Губанов замер. Его взгляд метался между Хамтом и Анной, и на его лице проступало выражение, какое бывает у человека, который только что нашёл недостающий фрагмент головоломки и понял, что картинка совсем не та, что он ожидал.

— Вы хотите сказать... — начал он.

— Я хочу сказать, что вы почти две недели изучаете тела, не понимая, с чем имеете дело. А мы знаем. И мы готовы поделиться с вами этим знанием, если вы, в свою очередь, поделитесь с нами своими находками. — Хамт помолчал. — Но сначала я должен признаться. В прошлый мой визит я забрал со стола несколько листов с вашими анатомическими зарисовками. Это было необходимо для дела. Прошу прощения.

Губанов открыл рот, закрыл, снова открыл. Возмущение боролось с польщённостью, и польщённость победила.

— Вы могли бы просто попросить! — сказал он. — Я бы с радостью...

— Я знаю. — Хамт достал из кармана сложенный лист и протянул ему. — Вот один из рисунков. Остальные верну, когда закончу. Обещаю.

Губанов развернул лист — свой собственный рисунок следов укуса на шее, зарисованных с почти художественной тщательностью.

— Зачем вам именно этот?

Хамт повернулся к Анне. Она поняла без слов, отогнула край платка и воротник. Губанов замер. Его взгляд метался между рисунком и шрамом.

— Позволите? — спросил он, и Анна кивнула.

Он склонился над её шеей, не прикасаясь, разглядывая.

— Четыре прокола, — прошептал он. — Следы резцов. Обе артерии... Как вы выжили?

— Мне повезло.

— Повезло? — он выпрямился. — С такими ранами не выживают. Это верная смерть в течение двух-трёх минут. Если только...

— Если только не вмешался кто-то, понимающий толк в медицине, — закончил Хамт. — Именно поэтому я здесь. Раны на телах, которые вы вскрывали, идентичны ране Анны. Один и тот же субъект.

Губанов вернулся на стул. Его руки дрожали — но не от страха, а от возбуждения исследователя.

— Я так и знал! То есть не знал, но подозревал. Все эти смерти от анемии, проколы на шее, чёрная жидкость в крови... Я думал, это секта. Какие-то ритуалы с кровопусканием. Знахари, жрецы из коренного населения — вы сами говорили про иглы и спицы в прошлый раз!

— Помню. — Хамт кивнул. — И я не исключаю эту версию. Но теперь у меня есть основания полагать, что за всем этим стоит нечто более организованное. Расскажите о телах. О самых странных случаях.

Губанов схватил блокнот и принялся листать:

— Вот тело номер четыре: девушка, шестнадцать лет. Внутренние органы не истощены — она не голодала. Но жидкая кровь, менее двадцати процентов от нормы. Её убили быстро. А вот тело номер девять — мужчина, двадцать пять лет, смерть от острой анемии. Под ногтями — золотая пыль. В крови — чёрная жидкость. Я подумал — порода, рудничная взвесь... Но это была не порода. Это было что-то органическое. Я не успел изучить образец — тело пропало. Вместе с медкартой. И ещё несколько тел. — Он сердито сдвинул брови. — Я уверен, что это Шпитман. Приказ о срочном захоронении из-за угрозы тифа — смехотворная отговорка!

— Шпитман, — повторил Хамт. — Что он за человек?

— Старый, циничный. Хирург от бога, но пациентов боится как огня — почти не выходит из кабинета. Я сперва подумал, что он болен. А потом заметил следы на руках. — Губанов понизил голос. — Морфий, понимаете? Обычное дело среди старых врачей. Работает по ночам, когда никто не видит, а днём отсиживается. Светобоязнь, перепады настроения... Классическая картина.

— Вы уверены, что это морфий?

— А что ещё? Я и сам задерживаюсь в морге допоздна, но когда я ухожу, он обычно только приходит. Пересекаемся редко. Может, оно и к лучшему.

Хамт переглянулся с Анной. Затем, не меняя тона, спросил:

— Вы живёте над корчмой «Шпак». Удобно, должно быть.

— Да, Бармэн держит комнаты наверху, — охотно подтвердил Губанов. — Рубль в неделю — почти даром. И Бармэн — человек интересный. Много знает о городе, о старых временах. Я как-то спросил его про знак на теле старателя — татуировку с номером артели. Он всё объяснил: «Старатели-самовольщики», номер артели, номер участка. Это карта к чьему-то тайнику с золотом.

— И много вы ему рассказали взамен?

Губанов слегка покраснел.

— Ну, он меняет информацию на еду. Рассказываешь интересную историю — получаешь салат с олениной. Я так, собственно, и питаюсь. Но медицинские подробности ему не по душе — говорит, аппетит порчу посетителям.

— А вы не пробовали расспросить его о чём-то другом? — Хамт перевернул страницу блокнота. — Например, о тех, кто приходит в корчму по ночам?

— Знаете, я как-то не думал об этом... — Губанов замялся. — Хотя... была одна история. Я недавно ходил в шахты. К востоку от города, старые выработки. Искал штрек «7-3-8» — тот самый, с татуировки. И там, на стенах, были царапины. Много царапин. Не от кирки и не от лопаты — будто кто-то скрёб ногтями. И ещё — я нашёл вещество. Чёрное, с золотистым отливом. Мягкое, как воск, но тёплое на ощупь. Я взял образец, но когда вернулся в город — склянка разбилась.

— Царапины, — медленно произнёс Хамт. — Вы не припомните, какой они были формы? Глубокие? Парные?

— Парные? — Губанов задумался. — Теперь, когда вы спросили... Мне кажется, некоторые шли параллельно. По четыре или пять. Я не уверен.

Хамт поднялся.

— Господин Губанов, вы оказали следствию неоценимую помощь. Я прошу вас продолжать вести учёт всех необычных тел. Особенно тех, что имеют схожие ранения. И если заметите что-то странное в поведении персонала — особенно Шпитмана, — немедленно дайте мне знать.

— Как я с вами свяжусь?

— Просто копите улики, а я зайду, как будет нужно. И советую не лезть одному в шахты — там сейчас обвалы бывают. — Хамт уже повернулся к двери, но Губанов окликнул его:

— Постойте! Тот, кто напал на вашу спутницу... вы знаете, кто он?

— Бывший старатель. И он всё ещё где-то в городе. Безумец.

— Старатель? — Губанов оживился. — Так вот почему на телах была золотая пыль! Он работает в шахтах! То есть прячется там!

— Мы рассматриваем такую возможность. — Хамт открыл дверь. — Спасибо за чай, господин Губанов. И за баранки.

---

Они вышли на крыльцо. Ветер швырнул в лицо пригоршню ледяной крупы. Анна пониже надвинула шляпу и поправила очки. Хамт задержался, застёгивая пальто.

— Вы даже глотка не сделали, — сказала Анна, когда они спустились на мостовую. — А чай был неплохой. Я пробовала.

— Не хотелось.

— Любите кофе?

— Нет.

— Что же вы тогда любите?

Он помедлил ровно на полшага.

— Я ем, когда голоден. Сейчас я не голоден.

Анна отметила про себя: после ночного боя с вампиром и целого дня ходьбы по городу — не голоден. Она пока не делала выводов, но запомнила.

Они шли по Заводской. Улица была пуста — только ветер гнал по мостовой обрывки старой афиши.

— Вы дали ему самый неважный рисунок, — снова заговорила Анна. — Тот, что с ранами на шее. А он говорил, что пропало несколько листов. Остальные остались у вас. Значит, на других было что-то более важное.

Хамт бросил на неё короткий взгляд.

— Вы наблюдательны.

— Так что было на тех рисунках? Вампиры? Оборотни?

— И то и другое. Губанов зарисовал не только раны, но и внутренние органы. Сам того не понимая, он зафиксировал физиологические отличия зарегистрированного вампира от дикого. И оборотня — от человека.

— И поэтому вы забрали их. Не как улики. Как учебник.

— Как справочный материал, — поправил Хамт.

— Вы обещали вернуть «остальные». Вы не сказали когда.

— Значит, он подождёт.

Анна хмыкнула. Впереди показалась корчма «Шпак» — приземистое двухэтажное здание с деревянной вывеской.

— Ещё кое-что, — сказала Анна, замедляя шаг. — Губанов говорил, что нашёл в шахте вещество. Склянка разбилась. Но он часто рассказывает Бармэну о своих находках. Что, если он отдал вещество ему? Просто показал? Или обменял на еду, на инструменты? Вы же слышали: он просил у Бармэна микроскоп, скальпели, формалин. Бармэн согласился достать. За что?

Хамт остановился. До корчмы оставалось шагов тридцать.

— Вы думаете, Бармэн мог получить образец и не сказать об этом Губанову?

— Я думаю, что если Бармэн — Иной, он мог узнать это вещество. Понять, что оно значит. И либо помочь, либо замести следы. Вы сами говорили: он держит корчму двадцать лет, и ни одной драки. В городе, где все пьют и теряют разум от голода. Это ненормально.

Хамт посмотрел на неё долгим взглядом. Ветер трепал полы его пальто.

— Вы задаёте правильные вопросы. Именно поэтому вы идёте со мной, а не сидите под замком. — Он помолчал. — Бармэн — Светлый, с вероятностью девяносто процентов. Но Светлые, как и Тёмные, умеют хранить секреты. Мы зайдём и поговорим с ним. Без обвинений. Просто разговор.

— Без обвинений у вас хорошо получается, — заметила Анна. — «Паразит паразитов», например. Обличили — и даже не запнулись.

Хамт посмотрел на неё. Его лицо осталось бесстрастным, но уголок рта едва заметно дрогнул.

— Это был диагноз, — сказал он. — Не обличение.

— Ах, диагноз. — Анна поправила шляпу. — Тогда ладно. Спасибо, доктор.

Он не ответил. Но когда они подошли к двери корчмы, Анна заметила, что он пропустил её вперёд — на полшага, едва заметно.

Она занесла эту деталь в свою растущую коллекцию.

---

Хамт толкнул дверь. С порога пахнуло теплом, кислым пивом, жареным мясом и чем-то ещё — сладковатым, пряным, незнакомым. Анна вошла следом, и дверь за ней закрылась с мягким, сытым стуком.

Первое, что она отметила, — чистота. Почти неестественная для заведения, где вечерами набиваются пьяные старатели и нефтяники. Деревянные столы, выскобленные добела. Медные кружки над стойкой, выстроенные ровным рядом. Пол без единой щепки. Керосиновые лампы под потолком горели все до единой — невиданная роскошь для Ягдарска, где экономили даже больничное освещение.

За стойкой стоял человек и что-то записывал в толстую амбарную книгу. Немец. Бармэн. Анна представляла его иначе — может быть, толстым, краснолицым, как трактирщики на картинках. Но этот был сухощав, жилист, с залысинами и аккуратно подстриженной бородой с проседью. Одет не в фартук, а в тёмную жилетку поверх рубахи — как бухгалтер, а не кабатчик. Он поднял голову, и Анна увидела его глаза: светлые, почти прозрачные, с тем особым выражением, какое бывает у людей, которые давно перестали удивляться.

— Добрый день, — произнёс Хамт. — Мы от господина Губанова.

— От лекаря? — Бармэн отложил карандаш. Голос у него был глухой, с едва заметным акцентом, который двадцать лет в Сибири так и не вытравили до конца. — Редко он кого-то присылает. Обычно сам приходит и портит аппетит моим посетителям. — Он хмыкнул. — Впрочем, сейчас посетителей нет. Садитесь. Есть будете?

— Салат, — сказал Хамт, усаживаясь за ближайший стол. — С олениной. Как для господина Губанова.

Бармэн прищурился.

— Лекарь рассказывал про салат. Значит, вы в курсе наших порядков. — Он перевёл взгляд на Анну. — А дама? Тоже салат? Или, может, чего погорячее?

Анна села напротив Хамта, стараясь держаться спиной к окну, хотя свет, пробивавшийся сквозь мутное стекло, был уже не таким болезненным — очки работали. Она заказала салат и, пока Бармэн удалился на кухню, принялась разглядывать зал.

И тут её зрение словно переключилось.

То, что мгновение назад казалось безупречным, теперь наполнялось изъянами — один за другим, как проступают трещины на старой фреске, когда к ней подносят лампу ближе. Чистый дощатый пол: в углу, у дальней стены, темнело пятно. Старое, въевшееся в дерево, не отскоблить. Не то вино, не то кровь — кто теперь разберёт. Потолок: узоры, которые она сперва приняла за причудливую резьбу, оказались плесенью. Она расползалась от углов серыми разводами, и чем дольше Анна смотрела, тем явственнее проступал её рисунок. Лампы горели все — но их было всего шесть на весь зал, и горели они тускло, едва разгоняя дневной сумрак. Масла пожалели.

Чистой была только стойка. Пара столов у окна. Посуда — медные кружки, тарелки, выстроенные на полках за спиной Бармэна, — блестела. Всё остальное было старым, заношенным, забитым временем и бедностью. Эта корчма видела всё. Щедрых нефтяников и опустившихся старателей, золотые самородки и краденые медяки, сделки за выпивку и драки за косой взгляд. Она стояла здесь двадцать лет и помнила каждого. Анна вдруг поняла: эта чистота — не отсутствие грязи. Это борьба. Ежедневная, упрямая, почти героическая борьба одного человека против запустения целого города.

— Вы тоже заметили, — произнёс Хамт негромко.

Анна перевела взгляд на него.

— Что?

— Изъяны. Сначала кажется — чисто. А потом глаз привыкает, и ты видишь: плесень, пятна, трещины. Это не обман. Это просто хорошая уборка. — Он помолчал. — Бармэн держит корчму в порядке двадцать лет. Здесь всё разваливается — рудник, железная дорога, дома, люди. А его полы по-прежнему скоблены добела. Это кое-что говорит о человеке.

— Это говорит, что у него нет другой жизни, — тихо ответила Анна.

Хамт не успел ответить: Бармэн вернулся из кухни с двумя мисками. Поставил перед ними — и Анна почувствовала запах. Раньше он вызвал бы у неё голод. Теперь — ничего. Просто тёплый воздух с нотками трав и мяса. Она взяла вилку, чтобы не обидеть хозяина, и ковырнула салат.

— Итак, — Бармэн опёрся локтями о стойку, — вы от лекаря. Что он на сей раз? Опять про покойников? Или про паразитов?

Хамт отложил вилку.

— Про старое золото, — сказал он. — И про людей, которые его ищут.

— Золото? — Бармэн хмыкнул. — В этом городе все ищут золото. Кто в земле, кто в чужом кармане, кто на дне кружки. — Он покосился на Анну. — А вы, сударыня, тоже из искателей?

Анна выдержала его взгляд. В прежней жизни она умела торговаться с перекупщиками ткани и врать мастеру, что опоздала не по своей вине. Прежняя жизнь кончилась, но навык остался. Она чуть улыбнулась — вежливо, но с лёгкой загадочностью, как, по её представлениям, улыбались женщины, у которых водятся деньги.

— Мы были в той же шахте, что и господин Губанов, — сказала она. — И нашли жилу.

Она не смотрела на Хамта, но почувствовала его взгляд. Даже сквозь тёмные линзы очков, даже не поворачивая головы. Это был не взгляд — ожог. Сухой, короткий, испепеляющий разряд. Бармэн, внимательно следивший за её лицом, не заметил ничего — слишком поглощён был новостью. Но Анна заметила. И на мгновение испытала мстительное, совершенно неподобающее моменту удовольствие.

— Жилу? — Бармэн оживился. В его светлых глазах мелькнул огонёк. Он вышел из-за стойки и подсел за соседний стол, развернув стул спинкой вперёд. — В старой выработке? У реки? И что за руда?

— Чёрная с золотым отливом, — ответила Анна. — Мягкая, воскообразная. Тёплая на ощупь.

Она повторила описание Губанова слово в слово. Бармэн кивнул — медленно, задумчиво.

— Знаю такое, — сказал он. — Старатели порой приносили. «Чёртово золото». Вроде и блестит, а ни в один сплав не идёт. Ломкое, как стекло, горит плохо. Но тепло держит. — Он потёр подбородок. — Я у лекаря спрашивал: мол, принёс образец? А он мне — разбилась склянка. Не донёс человек. Но я ему за рассказ неделю бесплатной комнаты дал. Заслужил. Он же не золото искал — он науку искал. А наука в этих краях штука дорогая.

— Бесплатную неделю? — переспросила Анна.

— А что? Человек едва дошёл. Промок, продрог, напуган был. Я ему сказал: отдыхай, лекарь. Поправляйся. — Бармэн усмехнулся. — Да только он всё равно на следующий день на работу пошёл. Вот ведь человек — сам едва жив, а всё туда же, к своим мертвецам.

Хамт отодвинул тарелку. Он так и не съел ни куска.

— Благодарю за рассказ. Мы, пожалуй, пойдём.

— Как знаете. — Бармэн поднялся. — Если что — заходите. С хорошей историей у меня для вас всегда найдётся горячее.

Они вышли на улицу. Дверь закрылась, отрезав тепло и запах пряностей. Серый день клонился к вечеру, и ветер стал злее.

Хамт повернулся к Анне.

— Жила, — произнёс он. — Вы сказали ему, что нашли жилу.

— Я сказала то, что он хотел услышать, — ответила Анна, не отводя глаз. — И он рассказал нам больше, чем рассказал бы на прямой вопрос.

— Вы не следователь.

— Нет. Но это не делает меня глупее.

Хамт помолчал. Ветер трепал его пальто.

— Вы не понимаете, что сейчас сделали. Для Бармэна каждая история о находке — это договор. Он дал Губанову бесплатную неделю не из доброты, а в обмен на рассказ. Теперь вы подтвердили, что месторождение существует. И он будет ждать вашего возвращения с образцом. А если вы не вернётесь — он поймёт, что его обманули. Бармэн не тот человек, которого стоит обманывать.

— Вы могли бы меня остановить, — заметила Анна. — Там, за столом. Могли сказать: «Моя спутница преувеличивает». Могли перевести в шутку. Но вы промолчали. Значит, моя ложь вам зачем-то нужна.

Хамт сунул руки в карманы пальто и зашагал прочь.

— Идёмте. Нам нужно успеть до темноты.

— Куда теперь?

— В шахты. Раз уж мы якобы нашли там жилу, стоит хотя бы взглянуть, что там на самом деле.

Анна пошла следом, пряча улыбку в воротник платка. Впервые за двое суток она чувствовала себя не жертвой и не инструментом.

---

Дорога повела их вдоль реки. Ягда — широкая, тёмная, с маслянистым блеском на стремнине — текла против их пути, и Хамт, сверяясь с какими-то одному ему ведомыми приметами, держался берега. Губанов шёл здесь же: кое-где на замёрзшей глине ещё виднелись отпечатки сапог — неглубокие, заплывшие ледяной коркой. Река уже начала подмерзать. У берегов стоял тонкий, прозрачный лёд, и под ним угадывалось движение тёмной воды — медленное, как дыхание спящего зверя.

Анна поёжилась — скорее по привычке, чем от настоящего холода. Она вдруг поняла, что не мёрзнет. Осенний ветер, тот самый, что ещё вчера пробирал её до костей, теперь ощущался иначе. Он был — она чувствовала его прикосновение к коже. Но внутри не возникало ответа — той дрожи, того сжатия, которым живое тело откликается на стужу. Только холод. Постоянный, ровный, глубинный — тот самый, что поселился в ней в Трубном переулке и уже никуда не уходил. Она была холоднее осени.

— Вы не мёрзнете, — заметил Хамт. Это был не вопрос.

— Только сейчас поняла. Холод есть, но он не беспокоит. Как шум в соседней комнате.

— Обычное дело. Кровь вампира меняет терморегуляцию. Вы не теплокровное существо в строгом смысле. Вы сохраняете ту температуру, которую имеете. Как камень. Или как труп.

— Спасибо. Очень поэтично.

— Я не поэт.

Они прошли ещё с полверсты. Берег становился круче, скалы подступали к самой воде, и тропа сузилась настолько, что приходилось идти боком, прижимаясь к мокрому камню. Анна двигалась осторожно, но без страха: тело слушалось иначе, чем раньше. Оно было легче. Быстрее. Как будто кто-то снял с него невидимый груз, который она таскала всю жизнь.

Впереди показался провал — тёмный зев штольни, зияющий в скальном склоне. Из него тянуло холодом и чем-то ещё — знакомым, резким, как озон после грозы.

Анна остановилась.

— Я чувствую его, — сказала она тихо. — Миколу. Он был здесь. Не сегодня, но недавно.

Хамт достал наган.

— Значит, мы на верном пути. Идёмте. И держитесь за моей спиной.

Он первым начал спуск.

Тропа, ведущая к входу в штольню, была не тропой вовсе, а оползнем — размокшим после недавних дождей, перемешанным с глиной и мелким камнем. Хамт сделал шаг и тут же увяз почти на половину голени. Глина чавкнула, нехотя отпуская его сапог, и следующий шаг дался с тем же мокрым, сосущим звуком. Он шёл — упрямо, тяжело, оставляя за собой глубокие ямы, которые тут же заполняла мутная вода.

Анна двинулась следом. Её шаг был легче. Глина проседала под ней, но не затягивала — след оставался не глубже стопы. Она посмотрела на цепочку ям, оставленных Хамтом, потом на свои отпечатки.

— Вы тяжелы. Или я сбросила вес, пока умирала.

Хамт не обернулся, но ответил сразу — тем же ровным, бесстрастным тоном, которым зачитывал протокол:

— Вы сбросили около восьми фунтов крови. В вас сейчас, полагаю, не больше шести. Но жир у вас никто не высасывал. — Он сделал очередной шаг, и глина снова чавкнула. — Так что да, это я тяжёлый. А вы просто лёгкая.

Анна хмыкнула. Комплимент от судьи. День определённо удался.

Она догнала его у самого входа в штольню. Из чёрного провала тянуло холодом, сыростью и тем самым запахом — озона, крови, Миколы.

— Вы знали дорогу, — сказала Анна. — Хотя Губанов не объяснял её. Даже в больнице не объяснял — только сказал: к востоку от города, старые выработки. Но вы шли так, будто уже бывали здесь.

Хамт помедлил, прежде чем ответить.

— Я читал его дневник.

— Что?

— Дневник Губанова. Он лежал на столе в морге, когда я приходил в прошлый раз. Я прочёл его. Там подробно описан маршрут. — Он обернулся. — И да, я взял не только рисунки.

Анна присвистнула — негромко, почти беззвучно.

— Вы обокрали человека, который вам доверился.

— Я взял улики. И информацию, которая может спасти жизнь.

— Вам и мне.

— В том числе.

Анна покачала головой, но в темноте штольни он вряд ли это заметил.

— Ладно. Что ещё вы узнали из дневника? Помимо маршрута?

Хамт шагнул в черноту.

— Что Губанов боится темноты. Что он честный исследователь, но плохой лжец. Что он просил у Бармэна инструменты — и Бармэн согласился достать их за две недели. Что в ночь перед походом в шахту он слышал стук в дверь — тот самый, ледяной, нечеловеческий. И что он нашёл здесь не только вещество и царапины. Он нашёл кости.

— Кости?

— Человеческие. Много. Он не записал этого в дневник — только в больничный отчёт, который я видел позже. — Хамт высек огонь и зажёг карманный фонарь. Луч света упёрся в каменный свод, выхватил из темноты ржавые рельсы, брошенную вагонетку. — Он не хотел верить, что это место — чьё-то логово. Списал на старые захоронения самовольщиков.

— А вы?

— А я думаю, что Микола живёт здесь. И охотится отсюда. И прячет здесь свои трофеи.

Они двинулись вглубь штольни. Воздух становился суше и теплее — странное тепло шло от стен, от каменного пола, от самого нутра горы. Анна провела ладонью по каменной поверхности и отдёрнула руку: камень был тёплым. Как кожа. Как живой.

— Что это? — прошептала она.

— Чёртово золото, — ответил Хамт. — То самое вещество. Оно повсюду. — Он направил луч фонаря на стену. В свете блеснули чёрные, маслянистые прожилки с золотым отливом. Они пульсировали — едва заметно, но безошибочно. — Оно тёплое. Оно живое. И оно, кажется, растёт.

Анна отступила на шаг.

— Это оно сделало Миколу таким?

— Не знаю. Но собираюсь выяснить.

Луч фонаря скользнул дальше и выхватил из темноты первую царапину. Длинную, глубокую, с неровными краями — как будто кто-то скрёб по камню ногтями. За ней — вторую. Третью. Четыре параллельные линии, как следы когтей. Или пальцев.

— Четыре, — сказала Анна. — Как и говорил Губанов.

— Четыре пальца. Или четыре года, которые Микола провёл в этих шахтах. Видите систему... Возможно, он сорвался и расцарапал чёрточки, отсчитывающие дни, но они чуть различимы. — Хамт опустил фонарь. — Идём дальше. Главное — впереди.

Они пошли вглубь, и тьма сомкнулась за их спинами.