Ипохондрия

глава 1
В доме престарелых «Кутья» каждый жилец очень собою дорожит, отчего происходит ипохондрия. Каждый прислушивается, боясь опасных симптомов. Специфика учреждения да и наш возраст настраивают нас ожидать смерти. Все прочие дела уже сделаны; что не сделано, то отброшено. Главный доктор Тимур Мамшин объясняет нашу унылость потерей гормонов: мол, когда нету гормонов, нет аппетита к жизни. Да пускай нету его, так даже лучше, но откуда берётся гнетущий страх смерти?! Если жить не мило, отчего же умирать не мило?   

Сильно верующий в Бога и в науку профессор по рефлексам академик Павлов заметил вот что: если в собачью миску долго ничего не класть, голодная собака при виде миски не будет вырабатывать желудочный сок, то есть из её желудка по трубочке сок не потечёт в ладонь или в стакан профессора. Миска собаку больше не обнадёживает. (Для такой истины вовсе не обязательно быть профессором и верить в Бога, достаточно быть атеистом со средним образованием. Академик Павлов просто имел призвание резать собак.)   

Доктор Мамшин объясняет апатию стариков по-медицински: гормонами. Если же говорить по-собачьи: у нас утрата надежды. В старости все миски пусты, все надежды оказались иллюзиями. Например, доктор собирает с нас деньги на закупку дорогих гормонов, но колет нам дешёвые витамины, превращая медицину в пустую миску. Но, поскольку суть нашей проблемы в изношенности надежд, уже на так важно, что вкалывает нам доктор.

Когда придёт к доктору смерть (к нему тоже придёт), она возложит на него груз тёмного прошлого. Не зря подлый человек сызмальства убивает свою душу и не верит в неё, отпихивает, чтобы она потом не наложила на него проклятье. Доктор оправдывается экономической необходимостью, отмахивается медицинским дипломом и ограждается безразличием. Даже не выслушал жалобу Оленьки Жилиной, для которой пожаловаться важней лекарства.   

Я отдал ему жигулёнка, чтобы он отселил меня в отдельную комнату. Если вы спросите, зачем главному врачу и по совместительству директору Д.П. мой ветхий жигуль, я отвечу кратко: ездить на работу. Его мерседес вызывает у всех ненависть. Почему-то мы уверены, что мерседес он купил за наши деньги: своровал, сэкономил, выпросил у спонсоров «для бедных старцев». Наша нелюбовь к нему взаимна, только нас он считает не жуликами, а ещё хуже - никчёмными людишками, живущими зря. А вот он живёт не зря, он живёт для яркой личности, для себя, поэтому вправе пользоваться нашими благами, нам-то всё ни к чему. А нам кажется, что не такие уж мы старые.         

После дарения жигулёнка я получил отдельную комнатку. Здесь пахнет иначе - бумагой, старой краской, пыльной пустотой. Оконная рама и подоконник облуплены, занавески нет, голая лампочка висит на проводе, как повесившийся Колобок; за окном двор и сварные ворота, за ними дорога, над нею сама собой висит небесная бездна. В прошлой комнате окно глядело на парадную сторону двора: на клумбу, на въездные ворота, за которыми дробит пространство рабочий посёлок Рикша, и небо, перечёркнутое шлейфом заводского дыма.

Новая комнатка мне больше подходит, потому что в прошлой комнате у меня был сосед Константин, постоянно жрущий. Салом, ветчиной, колбасой пропахли стены и матрасы. Мои мысли немного привязаны к поступающим извне сигналам, поэтому и я думал о колбасе, вынужденно. А теперь я один и больше времени провожу в комнате, тогда как прежде я чаще выходил в холл смотреть телевизор.

В холле мы играем в карты, в шахматы, смотрим сериалы, чаёвничаем, сплетничаем, даже танцуем в новогодний вечер, тут наша кают-компания.   

Обычно жильцов привозят к нам решительные родственники, но бывает и так, что кто-то приезжает по собственному почину, страшась одиночества. Одиночество замедляет время в часах, удлиняет тень на полу, будто в закатный час, а в «Кутье» всё-таки общество и даже противоположный пол. Некоторым этот пол нужен для «полноты жизни». Плотского пламени нет, но привычки остаются. Всякий человек, проживая свой лабораторный век в Институте Земной Судьбы, рано или поздно осознаёт, что надежда есть руководящая сердцем иллюзия. Время разоблачает надежду и выставляет её обманом, но сентиментальному сердцу и прежний обман дорог.   

…Обед нынче начался бурно: Дебора стучала по столу ложкой, потом двумя ложками. Ленточка вокруг её головы не сдержала стремление седых прядей торчать во все стороны; крупные черты лица насупились.
- Ну что ещё?! - взлаяла сестра Аглая.
- Меня обокрали, - заявила Дебора, остановив сигнал бедствия.   
- Опять? - хитро спросила сестра.
- Да, опять, и вы опять ничего не найдёте, - мстительно отчеканила Дебора.   
- Что на этот раз?
- Мыло.

Её полное звание - Дебора Мосфильмовна. В паспорте Максимовна. Однажды ей довелось поработать на Мосфильме, и это стало её личной сагой. В Д.П. «Кутья» действует закон увеличения личной значимости. Помимо славных воспоминаний, некоторые жильцы украшают себя усложнением имени: так образовался Васиилий. Или через отчество: Инга свет-РичАрдовна. Бывают реквизитные варианты: например, Матильда Львовна носит в помещениях огромную красную шляпу, всем напоминая, что она женщина, а женщина – это событие.   

- Окстись, кому понадобилось твоё мыло! - возразила сестра.
- Оно инкрустировано лепестками роз, оно дорогое, - с терпеливым достоинством объяснила этой дуре Дебора.
- Да не льсти себе, там не розы, там шиповник, - уколола в ответ сестра.   

Я тем временем принялся за еду. Пища возглавляет список житейских разочарований. Мало того, что она невкусная, она опасная. Сладкое превращается в диабет, кислое - в повышенную кислотность, жирное - в ожирение печени, жареное - в испорченную кровь. Только с горчицей всё в порядке, но горчицы много не съешь, если не брать пример с Гуго Пекторалиса.

- Тебе соврать ничего не стоит, лишь бы обратили на тебя внимание, - грубо вмешалась Инга свет-Ричардовна с острым белым носом и розовыми прозрачными ноздрями.
- Тебя, милочка, не спросили! - осадила её Дебора.

А ведь и правда у нас воруют. У меня стырили стиральный порошок, у Владлена блок сигарет, у Константина банку варенья (абрикосы с миндалём). К беседе подключилась обидчивая Сесилия Нежина  - Сосиска Нежная, всегда в голубом.
- Я просила-умоляла жену нашего директора, как женщину, заменить зеркало в прихожей: оно меня старит! Я когда вхожу с улицы нарочно закрываю левый глаз, а когда выхожу – правый глаз: чтобы не получить стресса.   

- А у меня кровать скрипит, - заметила тихая, миловидная Липа (всегда в белом платочке и сером льняном сарафане с изумительной цветочной набивкой на подоле).
- Одумайся, Липа! С чего бы ей скрипеть? - сестра к ней насмешливо.

- Всё-таки странная штука жизнь, - вразрез произнёс Константин, мой бывший сосед по комнате. - Ещё тридцать лет назад колбаса была съедобная, а теперь - бензоат натрия.
- Хавай что дают, Жрун, - отбрехалась Аглая. - А вы, чуткие барышни, жалуйтесь главному.
- Главнюку жаловаться бесполезно, - подытожила Дебора и копнула вилкой салат из постаревшей капусты.
- Жалуйтесь в Брюссель! - сестра удалилась величаво и зло.
- Там растёт брюссельская капуста, - заметил Константин, проследив косым глазом, как тень сестры убегает с линолеума в коридоре.

За порогом стоял жаркий день. Васиилий перед выходом на прогулку сделал себе шапочку из пищевой фольги, дабы не греть свой мозг, но всё же за десять минут сиятельного сидения на скамейке Вася так нагрелся и раздражился, что ушёл на тыльный двор и сорвал с головы не отражательную, но солнце-привлекательную фольгу, смял в сердцах и бросил под сиреневый куст. Под кустом лежала густая тень, говорящая о прохладе и целебных свойствах земли. Ага!

Любопытная Дебора подошла к нему спросить о целях и задачах копания земли палкой, на что он рассказал ей, прерывисто дыша, о намерении охладить перегретую голову погружением темени в почву, на одну всего минутку.
- На одну минутку всего, - добавил, сняв подозрение в чудачестве.
О том, что он при этом надеялся ещё хапнуть целебных земных токов, умолчал, разумеется.
- Так делают недалёкие собаки, - заявила ему Дебора и пошла прочь, высоко держа дымно-змеистую голову, перехваченную шёлковой лентой.

Васиилий ещё несколько минут копал удобной, крепкой палкой и откопал крестик. Непростой крестик, а золотой; от него тонкая цепочка уходила глубже в землю – но погоди, порвёшь! Оглянувшись по сторонам, Васиилий закопал ямку до вечернего, неспешного  часа.

Из окна своей комнаты, я наблюдал за тем, как он копает, закапывает… крестика не заметил. В моей комнатке тоже было жарко. Обрызгав пол водой и увлажнив махровое полотенце, я сильными, широкими взмахами стал изгонять жару в прохладный коридор, заодно уповая на обмен воздушных масс, но оттуда вышла ко мне Инга свет-Ричардовна.   
- Молчун, ты умеешь ремонтировать будильники?   
- Не знаю, не пробовал.   
- Попробуй, ради меня!
- Не ходит?
- Ночью звонил несколько раз: в час, в три и в пять. С петухами.
- Неси, посмотрю.

Она вынула из-за спины розовый будильник.
- Не-не, Инга, я не буду розовый…
- Почему?!
- У меня гламурофобия.
- Что?
- Всё, мне надо идти, уходим, - выталкиваю под локоть.
В коридоре ускорил шаги в сторону лестницы.
- Как это нехорошо с твоей стороны, а ещё мужчина! - укорила всем сердцем.
Что они вкладывают в это слово?

У меня нашлось несколько причин для нелюбезности. Во-первых, я устал починять цепочки, слуховые аппараты, заклеивать разорвавшиеся книги и журналы, передвигать мебель (шкаф и кровать поменяй, пожалуйста, местами), прибивать набойки на каблуки, переставлять ОС и ПО на компах, вешать на стену картину, зеркало, полочку и перевешивать их. Однажды по просьбе Анны Шахматовой (интеллектуальная, курящая шахматистка в чёрном парике-каре, с серыми сухими губами) долго и нудно удалял наждачкой заусенцы с её подоконника (заметим в скобках, что люди, которые ничего руками не делают, особенно придирчивы к чужой работе). Во-вторых, от посетительниц меняется в комнате воздух: он впитывает и некоторое время хранит гостью, вероятно, капельками воды. В-третьих, мне не нравится, что они внюхиваются в мою комнату, пытаясь по-животному разгадать обитателя. В-четвёртых, они уверены, что меня, поскольку я мужчина, можно и нужно применять в личном хозяйстве без зазрения совести. В-пятых, меня угнетают ароматы их духов, где сплелись женские мечты: жасмин, романтика свиданий, ползучее кокетство, узоры двусмысленных слов, мощное торжество спальни. В-шестых, …не помню. В общем, я пугаюсь, когда по коридору целенаправленно шаркают дамские тапочки. Всегда не вовремя.

Мне не до них. Обычно я занят: разгадываю загадку памяти. Порой отвлекаюсь на социальные вопросы, например, доказываю, что тв-реклама нарушает права человека. Затем возвращаюсь к названной загадке, о которой писали немало - от Блаженного Августина до Натальи Бехтеревой – писали в покорном изумлении. (Современным учёным изумляться западло: им всё ясно, если где-то действуют электроны.)   

Испуганный розовым будильником, я вышел во двор, где уже вкушали подмосковный воздух все наши. Беседку оккупировали чувствительные слушательницы Румыныча; глуховатые старцы, не околдованные голосом сказителя, шагали мерно по маленькому парку между бывшей котельной и оградой, по «булонскому» нашему лесу, где Потап даже нашёл гриб.

Почему-то гуляющие двигались мне навстречу, значит, я шёл против течения; что ж, я сменил курс и вместо угрюмых лиц вижу угрюмые затылки.

Историческая заметка: все жильцы в Д.П. «Кутья», кроме Потапа и Липы, - люди угрюмые. Возможно и так, что вообще все жители Земли с возрастом теряют весёлую резвость и входят в угрюмость. В процессе ознакомления с жизнью человек проходит две стадии оптимизма и третью, последнюю, пессимизма. Первая стадия - цветение юношеских надежд. Когда надежды юношей отцветут, настанет возмужалая озабоченность, связанная с необходимостью что-то предпринимать, вертеться вокруг денег, отбиваться от долгов. Когда данная озабоченность раскроет свою бесполезность, на измотанного человека навалится угрюмость. Угрюмый не ждёт ничего хорошего, он ожидает плохого; настроение ни к чёрту, люди вокруг раздражают, особенно щебет и пение тех, кого ещё опьяняют надежды и гормоны. Детский плач вызывает раздражение, будто напильником ведут по зубам, чмокающие поцелуи кажутся ласками хрюшек. Лучше всего тихий шаг, сумерки, отрадно-унылый сквер, затем встреча с телевизором, книгой, таблеткой, сном. «И ощутить сиротство, как блаженство» - вот было бы хорошо.

В беседке сидят 12 слушательниц, по парку бродят 20 неприкаянных жильцов, итого нас тридцать два - плюс-минус один-двое, поскольку мы открыты на вывоз и ввоз.

Послышался приятный запах табака - кто-то о чём-то думает, пуская душу плыть по воздуху… нет, это Владлен - ни о чём он не думает и только что-то выгадывает. Я обхожу его стороной, он окликает меня пустым вопросом насчёт ужина, я пожимаю плечами, словно примеряю чужой пиджак.

Владлен - самомыслящий либерал, его мнение всегда противоречит тому мнению, которое подсказывает совесть. Также ему нравится всех дразнить: он присылал нашим старцам соблазновые письма от гибких развратниц, а дамам - брачные визитки от страстного инкогнито. Когда все болеют за нашу футбольную команду, Владлен хихикает, и беда не в том, что наша команда играет неуклюже, а в том, что ему весело издеваться над нашей футбольной досадой, над нашим горем. Злорадный ухмылист, вот он кто. Зачем он живёт среди нас? Пускай ухмыляется в Америке или в Израиле, там тоже найдутся поводы. На кой мы ему? Но хуже всего то, что он докладывает о наших провинностях главнюку, а когда нет интересной информации, сам её сочиняет. Так месяц назад наябедничал, будто мы хотим раздобыть наркосодержащие вещества, чтобы устроить балдёж на всю предсмертную обитель. Потап (Миша Потапов) с удовольствием за это его побил, а мы впервые обрадовались применению грубой силы, которая тоже бывает полезной, слава крокодилу.         

У нас что ни человек - то поэма в прозе. Родственники сбагрили Потапа к нам из-за того, что он их терроризировал. Они готовы платить любые деньги, лишь бы его держали в «Кутье» без выходных. Понятно: юный человек мыслит гормонами, но взрослый человек, освободившийся от гормонального ига, должен включить разум. У Миши Потапова разум включился не в полную меру. Подростковая соревновательность и телесный нахрап в нём сохранились. Вероятно, этому помог тюремный опыт. В присутствие женщин Потап выцеливает кого-нибудь, чтобы над ним покуражиться.   

А Матильда красношляпная - разве не героиня поэмы? Потап сказал, что она есть Мотя Клизьма, карманница с Преображенского рынка и весьма ловкая шельма по части краденого золота. Теперь вишь заслуженный отдых в тихой гавани, только талант не пропьёшь: это она шарит по тумбочкам.   

Его слова подтвердились: она воровала из карманов и тумбочек не только симпатичные на взгляд сороки предметы, но и лекарства - поживиться чужим здоровьем. После того, как дамы её поймали, она стала на ночь запирать себя на ключ. Ныне ей никто не напоминает о былых шалостях, но вещи снова стали пропадать.   

Ужин выдался не скучней обеда. Давали котлету из хлеба насущного и манки манящей с гарниром из дважды тушёной капусты, бутерброд с нано-слоем сливочного масла и бледный чай, пахнущий свежемытыми полами. Завязалось продолжение прений, начатых в обед. Темы: исчезновение пластинки Б. Окуджавы, сроки хранения пищи (её старость) и грубость медперсонала (Аглаи).

Мы разрывались между едой в уста и горячим словом из уст, и лишь один Васиилий, потуплено светясь очами, завис лицом над тарелкой, будто над картой острова сокровищ. Видно, жить ему стало интересно.

Ревнивым сердцем словно бы заслышав наши обиды, явился в столовую главнюк – дипломированный представитель хищного мещанства. У него сдавленный голос, фарфоровые зубы с лёгкой внутренней синевой, манера прищуриваться в сторону собеседника, словно тот быстро уменьшается в размерах; он жестикулирует, сопровождая каждое слово кривлянием пальцев; субъект себя не стыдящийся.

Вот те раз! Не по громкой связи, а в телесной реальности!  Подсаживаться к нашему ужину главнюк не стал, ему, наоборот, надо было нас оглядеть. Рядом с ним, возле дверей, встала верная Аглая - тоже с пушком на мордочке: она и в должности сестры, и в должности нянечки. А что касается мытья полов, то принуждает к исполнению своих обязанностей нас, причём за проявленную небрежность мстит нам в облике сестры и вкалывает витамины с изуверским подвывертом иглы.

Он вглядывался в наши мятые лица, пытаясь разгадать, кто настрочил навет на него в Облздрав.

- Приветствую вас, дорогие жители нашей обители! Я здесь директор и главный врач, меня зовут, если кто забыл, Тимур Карманович, иначе говоря, мы тут вместе коротаем время, только вы живёте для себя, а я для вас. Порой мне трудно выполнять мои обязанности, и было бы легче, если бы вы меня хоть крошечку понимали. Не о многом прошу - о сочувствии. В юности я мечтал стать учёным, понимаете ли, у меня была роскошная идея в области гистологии. Представьте на миг: если делать очень-очень тоненькие срезы головного мозга… толщиной, скажем, от двадцати до ста нанометров, то в этих сечениях можно обнаружить стихи, научные идеи, чертежи ракет, программы по созданию искусственного интеллекта - всевозможные мысли разумного человека! Я мечтал о прогрессе, о неуклонном движении вперёд…
- Если двигаться только вперёд, детей не будет, - заметила кудлатая Дебора.
- И что вас удержало от науки?  -  угодливо спросил Владлен.
- Любовь. Женился я, вот что удержало. Пришлось делать практическую карьеру: сами знаете, семья кушать хочет.

Так ненароком он признался в том, что зашибает в «Кутье» деньгу. Всё верно: самец не взвалит на себя отряд перестарков ради копеек.   

- Я в детстве просила у папы монетки и смотрела на них в лупу, чтобы стать богаче, - с улыбкой милого признания молвила Дебора.  -  И тогда же осознала: если любишь деньги, добивайся взаимности.   
- Как её достичь? - откликнулась Матильда.
- Данный вопрос я решала всю жизнь, - покачала космической головой Дебора.
- Эй вы, у нас тут всё-таки дом престарелых, у нас не дурдом, - заметил Потап и фактурно вышел курить.

За ним потянулась во двор Анна Шахматова; можно было видеть через окно, как она жадно прикуривает от его спички, будто последний раз в жизни.

Главнюк потоптался, угадывая доносчика, и удалился ни с чем. Не хватило ему прозорливости. Вот идей много: умники теряются в лесу идей, аукаются, а прозорливости нет. Очень её не хватает.

Главнюк - тоже поэма в прозе и альфа-самец. Что главное в жизни самца? Засунуть. Но не по кратчайшему пути - о, нет! Названную задачу общество нарочно усложняет высокими требованиями к самцу, как то: мещанское процветание, карьерный рост, выгодный самопоказ, убедительное краснобайство и прочие завитушки, помогающие добиться расположения женщины, а также нужного её расположения в конкретном пространстве.

«Демократическое общество служит желаниям человека и при этом направляет часть его половой энергии на прогресс. Человек есть организм желаний. Социум есть организованное множество похотливых организмов, или, абстрактней сказать, интегральный квази-живой организм, в котором «клетки» мотивированы половым влечением. Силами правопорядка между желаниями индивида и потребностями социума поддерживается баланс». Из Краткого курса обществоведения, том 8, гл. 39.

После того, как он вышел, в столовую вошла его жена Виола - дюймовочка, изящная, маленькая, танцевальная. Судя по её глазам и походке, по расставу бёдер и плавности движений, у неё весьма поместительное, весьма растяжимое женское место, такое встречается у дюймовочек. Явилась она к нам вся лакированная, ароматная, в розовом платье с маленькими наружными сосочками в виде вишнёвых пуговок. Взрослая женщина, эх-ма! А в ранней юности она вышла за Мамшина, то есть была дура с большими пуговицами, однако замужество не мешает ей дразнить окружающих гормональными завлекалочками.

«Женщина - горькая конфета в сладком фантике», - вспомнился афоризм, к ней подходящий, точно влитой. Что ж, ничего нет страшного в таком определении; напротив, его следует знать и помнить с детства, ибо сердечные проблемы возникают по причине завышенных ожиданий. Надо остерегаться любви, говорит разум. А гормоны одному кричат: возьми её! Другому кричат: влюбляйся, пиши стихи! Галдят, заглушая разум.

- Я пришла вас попросить не жаловаться на моего мужа, если будут о нём спрашивать какие-нибудь члены из комиссии. Он в чём-то, быть может, провинился, но ведь каждый в чём-то виноват, правда же? Ради мира и дружбы я приглашаю вас всех в ресторан.
- Когда, Виола Сандалиевна? - подал голос Владлен.
- Завтра вечером. Оденьтесь поприличней. Автобус придёт за вами, как его… пазик.
- В какой ресторан? - спросила Дебора.
- «Заводь», возле тубдиспансера.   
- Там хорошо готовят утку, - одобрила Матильда тоном знатока.
- Вам идёт красная шляпа, - любезно заметила ей Виола.
- Не люблю утку с черносливом, - прорезался Жрун.
- Потому что у тебя плебейский вкус, - припечатала Дебора.

Виола покинула нас. Вернулись накурившиеся Потап с Анной Шахматовой, все допили чай и отправились кто куда: по комнатам дремать, на улицу гулять, в кают-компанию развлекаться. Ко мне доиграть шахматную партию зашёл отец Прискорбий (Нетленов). Он попал к нам в обитель по собственному желанию - смиренный, молчаливый, ни разу не пожаловался ни на что. В его малословии чудится некая тайна. Лицо приятное, взор ненавязчивый, почти невесомый. Мы оба не умеем играть, к тому же на задворках своего ума батюшка непрестанно молится, а я непрестанно разгадываю загадку памяти, так что на игровой доске мы с ним топчемся с одинаковой неуклюжестью.   
- Батюшка, будем считать, что я проиграл, - засуетился я, вспомнив о поведении Василия.
- Ну беги, коли торопишься, - батюшка нежно сложил фигуры.   

Народ в холле смотрел боевитый сериал, склеенный из нелепостей, среди которых особенно были смешны комедийные моменты, впрочем, это пустяки, ибо нам показывают всякую белиберду бесплатно. И раздался хруст. Батюшки! Жрун принёс чашку с чаем, поставил её на ковёр возле своих ног, затем встал и раздавил чашку.
- Костя, тебе стеклянный хрен нельзя доверить: вмиг разобьёшь, - сказал Потап.
- Третью чашку собрался пить, - заметила Матильда.
- Вторую! - жалобно простонал Жрун.
- А я тебе говорю: третью. Две ты в столовой выдул и в каждую нагрёб сахара полкило, питекантроп!
- Вот на кого уходит пищевой бюджет, - заметила свет-Ричардована.      
- Уже чай нельзя попить от души! - слёзно возмутился Костя и встал на колени собирать осколки.

Дебора на это всё игольчато сузила глаза, подняла к носу верхнюю губу, презрительно раздула ноздри. Да-да, все жильцы у нас - поэмы. Это поэмы о юности и смерти, смешанных в различных пропорциях, и, заметим, каждая пропорция задаёт основу для неповторимой индивидуальности.

Где же Вася? - спохватился я глазами. Ушёл. Должно, отправился откапывать что-то интересное: больно вид у него был за ужином авантюрный.

Глава 2
Задний убитый двор украшает островок сирени. Вопреки совету обрывать цветущие ветки, что якобы идёт на пользу растению, никто эти ветки у нас не трогает, и кустам это, видимо, приятно. Иногда под ними сидят дворник и сантехник - усталыми птицами. Я стал туда смотреть из окна холла.

Вечереет. Луна ещё не обрела яркость и выглядит бумажной. Во дворе появился Вася, Васиилий, в тёмном халате – желая слиться с потёмками; в руке у него корнекопалка (совок-желобок), лицо бледное. Не терпится ему копать, но темнота ещё не загустела. Он положил копалку под куст и отошёл от соблазна к воротам и далее пошёл к березняку - вялым шагом, опустив беременную голову.

Я тоже не знал, как скоротать время: самое лучшее - вернуться к своему столу. Ну вернулся, а мысли не приходили, поскольку я понуждал их явиться без их на то согласия. Посидев напрасно над клавишами, я снова заглянул в кают-компанию. Азартные старики резались в карты, а дамы ушли в знак протеста против мужского мата (у них собственный мат, матриархальный). Вон они прогуливаются вокруг цветочной клумбы. Старым дамам идут сумерки. Им ещё больше подошло бы Женевское озеро, но озера нет, есть неподалёку заливные поля аэрации, откуда прилетает к нам запах - эоловой почтой, и тогда уже всем закуривай!

Солнце, исполнив люксовую арию заката, скрылось, оставив ауру на четверть неба, в Рикше зажглись фонари. Я отправился узнать у Васи, что он обнаружил в раскопе, но столкнулся на пороге с возвратными дамами.   
- Ты куда?
- Подышать, - говорю.
- Мы подышали, но лучше нам не стало, - объяснила Дебора, чуть не вталкивая меня обратно в корпус.   
- А я подышать бескорыстно, - возобновляю путь наружу.   

Неприметный в сизых сумерках Васиилий сидел под сиренью на корточках в глубоком присяде, полы его халата разметались по земле. Он трудился двумя руками, обкапывая корнекопалкой что-то в яме и подсвечивая телефоном.
 
Довольно долго я наблюдал за ним сквозь чащу куста, пока не услышал знакомое:
- Ай-я-яй, - прошептал он в землю.
Я от имени земли обратился к нему, тихонько, чтобы не накликать инфаркт.
- Приветствую тебя, Васиилий! Добрый вечер тебе!
Он вздрогнул, обратил ко мне белое лицо с чёрными дырами глаз.
- Жалко лопаты нет, - я попытался втереться к нему в доверие и при этом заглянуть в яму. Она была глубиной сантиметров пятьдесят-шестьдесят и такая же в диаметре, но толком я в ней не разобрал ничего: там что-то было ни на что не похожее.
   
- Ишь, умный какой, а то я не знаю, что копать надо лопатой! На каждую работу свой инструмент предначертан, а где взять? С пожарного щита лопату скоммуниздили, у дворника в сарае только снеговые движки. Ты бы лучше забрался на кухню да разжился бы топором, я бы землю подрубал для скорости, - пояснил он, смирившись с моим участием.

Я вернулся в корпус, но как попасть в поварской цех?   
- Миша, у тебя опыт, помоги мне открыть замок, - обращаюсь к Потапу, одиноко сидящему возле телека.
- Некогда мне, сам откроешь, - Потап извлёк из нагрудного кармана заколку-невидимку. – Помни, без баб никуда, особенно в хитрых делах!

Я долго ковырялся в замке, пока не услышал за дверью шаги и сердитый голос:
- Чего ковыряешься!
Повар Боря Сорока объявился передо мной в белой рубашке и в носках.
- Чего ходите? Я только за Ларку взялся - слышу, кто-то возится в замке, а там ключ торчит, ключ изнутри! Понятно тебе, взломщик?   
- Какая Ларка? - спросил я из машинального любопытства, ибо нет у нас никакой Ларки.
- Женщина такая, вдвое моложе наших.
- Боря, одолжи топор.
- Топор! - ночью? - зачем?!
- Подковырнуть кой-чего.
- Не дам. Топора нет. У меня только тупица для рубки мяса, но тупицу я тебе и днём не дам. И кормить я тебя отныне отказываюсь.

- За что, Боря?
- Санкции! Ты мне позор устроил, я же не юноша кучерявый, чтобы менять состояние организма со скоростью переключателя. У меня солидный возраст, я кое-как настроился на Ларку, и тут тебя принесло, поскрёбыш!   
- Прости Боря! Прости, не думал тебя застать в такой…
- Да я сам не думал, - прошептал он, затем оглянулся и прибавил в глубину кухни с расчётом на чей-то слух, - а коли кушать хочется, коли невтерпеж - кушайте пиццу по телефону. Ах-ха-ха! Добрый пирог таким словом не назовут, - изрёк, но остался стоять в дверях, белея голыми толстыми коленками: ему понравилось тянуть время.

Я вернулся к Васе без топора, но копать уже не пришлось, потому что в земле открылась достаточная правда. Вася недвижно светил телефоном на останки человека. Цепочка от крестика вела к согнутому пальцу, от коего остались три косточки, ноготь, малая кожица, крошечная жилка. Палец принадлежал скелетированной руке, рука - плечу в гипюровой тонкой блузке. На лицо мы не смотрели, хотя и видели его. Васю чуть не вырвало. Он справился с позывом и решил позвонить в полицию, но была ночь, и он призадумался: в данный момент он оказался владельцем тайны, он схватил какого-то преступника за руку - информационно схватил. Более того, мы поняли, чьи это останки и кто преступник.

«Тварь!» - прошептал он. Мы вновь заполнили яму землёй и верхний слой причесали для невинности пальцами. Пока, прости, до завтра!

Вечер совсем потемнел, перейдя в ночь. Звёзды через дырки между облаками передавали землянам привет из отдалённых миров, но нас это не тронуло. Хорошую девушку убили, чего там вы лучами играете?! Так и Бога убьют, а вы продолжите безучастно искриться, потому что вы - стразы на рясе колдуна, веснушки на лице покойницы.

Вася повторил мой взгляд в небеса.
- Сияйте, вашу в кобылу мать! - прошептал сердечно.

Отдалённая музыка играет: в Рикше дискотека. Отдалённо шумит шоссе. Патефон полночного часа крутит свою войлочную пластинку. Сердце стучит в груди или в мозгу.
- У меня на хате пузырь. Мы с тобой по душам никогда не говорили, Молчун. Айда ко мне.
- У тебя там сосед, лучше ко мне, - отвечаю зеркально.
И вот мы сидим за столом, не включив большой свет, пьём казённую, готовимся к разговору. Я поступил в «Кутью» позже Васи, но девушку успел застать в живых.
   
- Как всё грустно на этом свете! Слушай, Молчун, сходи купи у повара Бори ещё пузырь.
- Да ну его, топора давеча не дал.   
- Водку продаст, - заверил Василий.
- Вряд ли, он там сдаёт половой экзамен. Ему трудный билет достался… по имени Ларка. Нервничает.   

Отдалённая музыка напоминала о посёлке, и мы решили сходить в дежурный магазин, пока не слишком поздно. Серьёзный разговор мы всё откладывали, потому что волновались.   

Дорога в магазин показалась далёкой. Гаишники чуть не зацепили нас, шагающих по проезжей части, но догадались, что мы из дома престарелых. Две девицы подступились предложить известные свои прелести, и тоже осеклись, увидев, что с нас, кроме какого-нибудь анального анальгина, взять нечего.
- Трасса кормит гаишников и девиц, - фенологически заметил Вася, которому стало досадно, что его удалили из списка «интересных граждан» (котирующихся котов).   

Наконец, мы заговорили о главном, о мёртвой девушке – не дождавшись комнаты и стола, потому что дорога была черна, как траурная лента, и при этом овеяна танцевальной музыкой. Мы составляли её портрет, перебивая друг друга, подсказывая слова. Если человек - это песня, то самой светлой песней была она, Валечка, Валериана.

Она росла в семье сельских учителей, и ей не на что было жаловаться, но к пятнадцати годам затосковала. Она затосковала по чему-то большему, чем школьные друзья. Не то чтобы найти ответ на свою тоску, она даже определить её не могла - лишь тайное волнение, блуждание глазами по людям и книгам. Ей хотелось расширить свою жизнь (потребность паруса), она принялась, как говорится, искать себя, только ни на каком увлечении не могла остановиться: рыбки, французский язык, звёзды, танцы…

Окончив школу, она ушла из дома, чтобы принадлежать своему поиску. Родителям оставила увесистые оправдания: мол, потребность в личном росте и самостоятельности… однако учиться не пошла, Валя устроилась уборщицей в доме престарелых. Вероятно, сей дом тоже не стал бы для неё пристанищем, быть может через год она перешла бы нянечкой в детский сад, но было ей не суждено туда перейти, поскольку Мамшин её убил. Ей ещё не исполнилось девятнадцати.

Валя была всеобщей любимицей, и старики повторно спрашивали, куда их душенька пропала. У меня возникло подозрение, что некоторые люди радуют Господа без религиозной праведности и молитвенных подвигов - просто отзывчивостью, светом души, улыбками. Так радует бабочка. Она была добра не по религиозной бухгалтерии, но по влечению (пусть левая рука твоя не ведает, что делает правая). В ней доброта была дарёная, и сама она была подарком для окружающих. Таким талантом она была наделена от природы или от Бога, кто знает.

- Уехала она, уехала, я вместо неё, - огрызалась Аглая.

Мамшин возненавидел Валю за недоступность, за непонятный внутренний свет, за безыскусную миловидность. Самец не может смириться с тем, что чья-то чистая красота недоступна ему. В час решающего домогательства главный доктор пустил в ход всё: мольбы, обещания, насилие, подкуп, упрёки.         
- Что же ты со мной такая недобрая? Вот я нуждаюсь в тебе, а тебе плевать.   
- Побойтесь Бога, у вас жена!
- Пустяки, у меня с ней рамочное соглашение. Раздевайся.
- Мне страшно.
- Да чего же тут страшного?! Я тебе как врач говорю, ничего с тобой плохого не случится. Я ж не прошу у тебя жизнь твою или душу твою! Немножко поделишься телом, и всё.

Как водится, врал: именно душу Вали он стремился через тело выудить и заполучить. Женские отверстия различаются несущественно, а вот души различаются капитально, и встречаются среди них драгоценные. Овладеть такой душой - забрать себе её свет и попрать! - вот истинная цель сладострастника. Цель недостижимая, но он с этим не соглашается.

Во всей полноте драгоценная душа даже собственному телу не принадлежит (это всё в иных сферах), но самец не может с такой метафизикой смириться. Напротив, у него разгорается азарт, на него нападает нестерпимая похоть.

Где нет разума, бурлит стихия. Инстинкты и страсти где-то сходятся в точку фокуса, в беса. Разъярённый самец всеми силами старается вытащить из желанного тела желанную душу.

А Валериана относилась к нему снисходительно. Ей казалось, будто он - сложная личность: в чём-то молодец, ибо избрал себе такое поприще - служение старикам, в чём-то подлец, но ведь так, дескать, и водится у людей. Валя слишком юна была понять, что молодец он был по необходимости, а подлец по призванию, то есть подлец натуральный.
 
Мамшин слегка сдавил ей горло, - как-то слишком легко получилось, почти без усилий, он даже вроде бы такого не желал, но её лицо вмиг потеряло обаяние маленькой улыбки, вмиг осунулось, голова поникла. Когда Мамшин понял, что девушка мертва, он так струсил, что даже не попытался её реанимировать. Ночью закопал поблизости - поскорей бы! - разумеется, в месте надёжном, где больше никто копать не будет. Не должен.

Глава 3
Утро наполнилось тоскливым светом. В воздухе что-то зудело, гудело - то ли тоска, то ли угроза. Ничего не происходило, но при этом что-то зрело. Главнюк не мелькнул у кабинета, его машина не прошуршала у клумбы - исчез? Не имеет права, ему ещё предстоит объяснять сыщикам, кого и почему он закопал.

Конечно, большой моральной сатисфакции мы от суда не получим. Наказание Мамшина - социальная процедура; так лечат болячку, не применяя к ней понятия вины. Вряд ли кто-то видит в нём одушевлённое существо. Его принадлежность к проекту человек - формальность, хотя Мамшин требовал к себе уважения. Виола тоже хочет к себе уважения, для чего напоминает о своём материнстве: «У меня сын!». При этом умалчивает о трёх абортах - минус трое. То есть, подобно супругу, лепит из фактов подходящую «правду».

Правда есть настоящее, переживаемое в свете должного; это основа человека. В мире самоутверждения правды нет. А что такое человек без правды? Прозорливцы, способные видеть будущий труп в живоходящем пока субъекте, утверждают, что для многих загробная жизнь закрыта по санитарным причинам - чтобы тот свет, где нет уборщиц, никем не засорялся, не пачкался.

Он и она живут безрадостно, зато беззаботно: их жизнь - возня. Жена, конечно, доставляет мужу неприятности - капризами, суетливостью, финансовым аппетитом, умением спорить и портить настроение, но это уже входит в мировой порядок. Своей вертлявой вулькой она понакрутила сложных узоров, однако и по этому поводу муж не отчаивался. Он как-то сделал ей пробный упрёк в неверности, но та ответила, де, у неё в чувствительном отверстии много нервных окончаний, они скучают, если их не раздражать и не ублажать как можно чаще. Муж попросил её не превращать вольное удовольствие в суровую брачную обязанность и напомнил ей о том, что исполняет немало иных обязанностей, от коих, в частности, она питается. Выслушав его просьбу, она шевельнула крашеными губами: «Ну я пойду?»

Прежде она делала попытки подмять его, навязать свою власть (желание помыкать мужем - важный мотив для вступления женщины в официальный брак), но поскольку доктор не любит её, да и не боится, у неё нет власти над ним. И всё же они вместе: они схожи между собой по качеству прохлады и пустоты, они одинаково смотрят на жизнь (как на карточную игру). В свободное от обязанностей время супруг тоже рисует половым органом узоры интимных отношений, - то есть брак у них прочный.
После убийства молодой нянечки брак ещё укрепился. Это произошло так. Однажды сестра Аглая расслышала глухие шаги посреди ночи - это директор что-то тяжёлое выносил из кабинета. Свою ношу он положил в авто, завёл мотор, объехал здание, потом с невероятной для нежного лентяя скоростью закопал нечто крупное под кустом сирени. Сестра не всё разглядела, зато имела зоркую догадливость, и наутро доложила о ночных делах Виоле. Виола всё поняла и чуть позже намекнула мужу, дескать она держит его за горло. Нет-нет, успокоила: хорошую жёнушку можно подкупить, только не жмотись, отстёгивай деньги без этих позорных записей в тетрадке - и прежний мир будет продолжаться. (Вот тогда-то он и придумал аферу с уколами. А забирать просрочку у пищевых ритейлеров догадался много раньше.)
Васиилий сидел за завтраком строго. Я с ним порой встречался взорами, и тогда муха не могла бы заживо пересечь линию нашего перегляда. Одним взором он задал мне вопрос: где Виолка? Я молча ответил: не знаю.

- Девочки, мальчики! - Дебора постучала вилкой по стакану. - Все помнят, что вечером у нас ресторан?
- Про такое не забудешь, - промурлыкал Потап.
После завтрака мы с Васей вышли совещаться.
- Смылись гады. Я мечтал самолично скрутить ему руки, - признался Вася.
- Представляешь, мне приснилось, будто, пока мы сидим в ресторане, они выкапывают останки Вали, - шёпотом признался я.
- Есть такое правило: не откладывай того, что необходимо сделать сейчас.

Вася позвонил своему влиятельному товарищу по прошлой жизни. Сей товарищ некогда работал следователем в московской прокуратуре, и Васин рассказ его живо заинтересовал.
Днём Тимур и Виола не появились. Обед прошёл в предчувствии безвластия. Из персонала была в наличие только Аглая, и нынче впервые она приняла участие в застольном разговоре «больных», как она нас называла.

- Где наша красавица Виола? - встрепенулась Дебора, из блескучего шарфика накрутившая персо-парижский тюрбан.
- А что? - спросила Матильда, не снимавшая шляпу даже в столовой.
- А то, что я видела её в рекламном ролике и хочу поздравить. Может, с этого начнётся у неё большая карьера, покуда красота не увяла.
- Про что ролик-то? - спросил Жрун.
- Про пылесос.
Да, недавно Виола снялась в рекламе одёжного пылесоса: там она весело чистила пиджак и призывно улыбалась белыми зубками.

- Мне было смешно смотреть, потому что Виола одежду никогда не чистит, мужу тем более, - фыркнула Аглая.
- Она своей рукой только подмывается, - с поучительной библейской хрипотцой предположила Дебора.
- Вряд ли, - возразила Матильда. - Она прекрасно корректирует брови. В ролике она получилась прелестной штучкой.

Аглая промолчала. У неё лицо нынче дикое - состоящее из ноздрей. Вся грубость, вся неспособность к доброте покрыла её лицо коркой. Я понял, что не Матильда вернулась к воровству; Аглая использует своё право заходить в любое помещение, обшаривать любую кровать или тумбочку.
Сменил тему весёлый повар Борис. Он вышел из кухонного закулисья с поварёшкой в руке, погрозил всем нам на всякий случай и предложил добавку щей. Костя Жрун поднялся с тарелкой. Аглая под шумок исчезла, и мы остались без надзора, одни - седые новобранцы на призывном пункте смерти. Костя приступил к поеданию добавки, но все остальные, доевшие, не расходилась, потому что завязался разговор.

- Как у меня в Завидово пели коты ароматными вёснами! - мечтательно вспомнила Сосиска Нежная.
- И кровати скрипели, - прибавил Владлен, хмыкнув.
- А у нас в Троице-Лыкове иногда росли фруктовые деревья, - похвасталась баба Нина (всегда на таблетках снотворного).
- У меня тоже был сад в Узбекистане, - сквозь щи пробулькал Жрун. - Грушу скушай, дыню скушай - всё равно будет медовая отрыжка.
Потап выступил с рассказом о таёжной бруснике. Словесное описание ему не давалось, зато он активно использовал мимику, интонации, вставные слова, и вскоре мы услышали пение птиц, хруст подсохшей таёжной подстилки и даже увидели тощего, сутулого заключённого, бредущего по мхам за брусникой.
Подъехали две машины: чёрная легковая и серый микрик. Василий вздрогнул, потому что ждал их, и побежал встречать. Благо, с ними приехал и Васин приятель, так что ему не пришлось долго докладывать о своём открытии. Важные пассажиры обошли корпус и, ведомые Васей, встали над начатой ямой. Сюда же подъехал затемнённый микроавтобус, из него вышли два парня в штатском: один с лопатой, второй с ножом и щёткой. Вася, чтобы всё видеть в деталях, забрался в куст.

Специалисты приступили к археологической работе… через полчаса Вася выскочил из куста и подбежал под моё окошко.
- Там девушка, да, она! - крикнул вверх.
- А эти чего говорят? - шепчу ему.
- Пока ничего, будет экспертиза. Они главнюка отыскать не могут. Бухгалтершу нашли, да та ни сном, ни духом.
- А Виола где?
- Поди, покупает билет на Майорку, - он пожал плечами.
- В Бутырку, - поправил кто-то из приехавших.

Останки извлекли, положили на чёрный полиэтилен, застегнули края на молнию, получившийся мешок бережно внесли в микроавтобус. Я так понял по форме тела, что оно не сохранилось цельным. Быть может, так и должно быть: с момента Валиной смерти прошло два с лишним года… не разделил же доктор её тело на две части.
Потом хлопнули дверцы, машины мягко укатили, забрав и Василия.

- Я так понимаю, что ресторан отменяется, - обратился ко всем во дворе Владлен.
- Чего от них ждать хорошего, - кивнул пищевой головой Жрун.
Ко мне ввалился Румыныч, плюхнулся на кровать.
- Аглая тоже виновата, - прошептал.
- Не уйдут, не уйдут они от расплаты, - заверил я.
- Вася вернётся - расскажет, - хлопнул себя по коленкам Румыныч.

Остались во дворе две-три растерянные фигуры, среди коих выделялась высокая Матильда, в красной шляпе и в чёрной кисейной юбке, играемой ветром, да большая яма, да следы колёс на траве, на песке. Я это видел будто сквозь вечность, как фотографию. За сквозными воротами по-прежнему куда-то текла упавшая навзничь дорога, слева провожаемая берёзовой рощей, справа - одичалым лугом.

Глава 4
- Слушай, Молчун, кто теперь будет директором нашего дэ-пэ? - произнёс Румыныч своим чудесным голосом, пропитанным сказками.
- Виола наверно. У них семейное владение, - я отошёл от окна и повернулся к нему.
- Ну нет, если б тут юношей содержали, она бы справилась. А давай ты будешь? Собранье проведём…
- Что ты, это ж не выборная должность. И начальник из меня никудышный.
- Жаль.

- А где наш замечательный зам-по-хозчасти, где Хлопотун? - спросил я с указанием на подходящего кандидата.
- Отпуск у него, отдыхает от безделья. Пока, зайду позже.
Если верить часам, пора быть ужину, только в расписание уже не верилось. Расписание оказалось паутиной, которую легко сдул ветер… За окном вечер висел печальной картиной.

Зазвонил телефон - вырвался голос Потапа.
- Молчун, я в ресторане! Айда ко мне!
- Виола столики заказала?! - повышаю от удивления голос.
- Куда там! Я сам. Двигай в ресторан «Кашалот», возле моста. Бери наших и чешите и ко мне! Я уже блюда заказываю… ну, не только, не только, само собой.
По телефону я передал приглашение Румынычу.

- Васю подождём, и, когда вернётся, поедем, хотя, признаюсь, мне чего-то не хочется. Ладно, Потап считает нас друзьями.
Я согласился и сказал, что выйду на улицу и мы встретимся у щита «ДП КУТЬЯ - незабываемая старость».
Ничего нет хорошего стоять там у ворот, но в комнате я чувствовал себя виноватым, не знаю за что. Всё меня тяготило. Наверно, я не заслужил этот маленький уют… в то время как некоторых людей закапывают/выкапывают.

Ресторанного костюма у меня нет, но сборная одежда нашлась. Серые брюки, белая рубашка, укороченный синий галстук, светло- серый пиджак, жёлтые мокасины. Выхожу из комнаты - мимо проплывает группа дам.
- Куда это без нас мальчики снарядились? - спросила Матильда, затмив красной шляпой коридорную даль.
- В ресторан. Приглашение от Виолы отменилось, и мы решили сами организоваться. Сходим, тряхнём стариной.
- Вам тряхнуть больше нечем, - заметила Дебора.
- По этой причине мы вас и не приглашаем.
- Мужчинам вредно пить в мужском обществе, - заметила Инга свет-Ричардовна.
- Эгоисты! - бросила в меня Матильда.
- Нет, куда нам! Просто мы от баб устали.
- Не бабы мы - мы дамы! - Дебора впилась в меня глазами кобры.
- Вам нравится говорить колкости, а нам приятно с вами не общаться.

Как на улице хорошо! Липкую, плавленую жару сменило нежное тепло. Я закинул пиджак на локоть, оглядел небольшие культурные облака. Бледная дневная луна выглянула из-за облачка, словно ухо девы, - у неё кожа голубая, прозрачная… но страшная правда глянула сквозь это художественное благополучие - останки девушки в земле. Я сжал в себе мысли, стиснулся… скрипнули тормоза, и меня шлёпнули по плечу ладонью.
- Здорово! - явился Василий, он так устал, что его глаза обросли морщинами. - Битый час мурыжил меня следак: зачем я нашёл останки? Для чего копал землю в неположенном месте? Про твоё участие промолчал, иначе нам пришили бы поиск земной прохлады по сговору.
- На чём расстались?
- Мой друг заступился, но допросы ещё будут.

Я доложил Васе о приглашении Потапа, на что он ответил решительным отказом: в ресторане поминать негоже. Я перезвонил Потапу и сделал предложение захватить всю оплаченную снедь и двинуться обратно, однако тот был уже сильно пьян, и рядом с ним звонко дребезжал женский смех. В кадре мелькнуло женское распаренное весельем лицо, затем он прижал телефон к уху по старинной привычке.
- Потап, мы не приедем, не обессудь, - говорю ему сквозь далёкое там веселье.
Девица не давала ему отвечать, обзывала Косолапым и хохотала, будто её щекотали. (Женские прозвища в мужской адрес насмешливы, потому что в женском характере проживает в роли глиста желание принизить мужчину и за его счёт возвыситься, будь он родной или случайный, без разницы.)

- Потап, не пей много! - заглянул в трубку Вася.
- Там уже гудки, но ты сказал мощно, скрижально, - оценил я слова товарища.
Правота этих слов не помешала нам, дождавшись Румыныча, отправиться в магазин.
- Хотел с батюшкой переговорить насчёт заупокойной требы, - сообщил запыхавшийся Румыныч. - Нашёл его, он стоял над ямой, что-то шептал, ну я по-тихому отошёл.
Вернулись мы, когда ужин завершился. Помощник сбежал, снабженец не приехал; бравый Боря справился один. Придавленные поступком директора жильцы молча сидели в холле. Телевизор немо бесновался и строил рожи, кто-то шёпотом играл в шахматы. Мы аккуратно прошли мимо, не звякая, не привлекая.
За столом о многом поговорили: о смертях, о преступлениях, о странных людях… Я периодически вставал из-за стола, чтобы взглянуть из окна во двор и в темнеющую даль над забором. Пространство смеркалось - так медленно закрывается глаз, чтобы, совсем закрывшись, увидеть то, что по другую сторону зрения - думы, воспоминания, видения о будущем.

Несколько раз мимо двери продефилировал кто-то, затем заглянул Батюшка.
- Вечер добрый, православные, поминаете?
- Заходи, отец Прискорбий, выпей с нами рюмочку.
Батюшка взял рюмку, сел на край моей койки и вдруг объявил нам, что есть на свете люди без души.
- Это противоречит постулатам веры, я долго сопротивлялся, но вынужден признать: есть такие люди. …Помяни её, Господи, во царствии Твоем!
Он сделал глоток и поднялся.
- Батюшкам так можно поминать? - спрашиваю.
- Не-а, нельзя, - сказал и оставил нас.

Очередной раз помянув жертву директорской похоти - Царствие небесное невинной деве! - мы выпили за суровую кару убийце. Затем как-то само собой заговорили о том очевидном факте, что начальниками становятся, как правило, порченые люди, подъеденные гонором.

- Вот я вам расскажу, - громче обычного провозгласил Румыныч. - Я когда-то работал на старинном заводе Водоприбор в Алексеевском районе столицы. Там стены цехов ещё стоят, но есть информация, будто весь участок заводской земли, а это восемь гектаров, одни негодяи продали другим негодяям. Завод по факту ликвидирован. Итальянским и китайским компаниям, которые выпускают водосчётчики и водопроводную фурнитуру, во что бы то ни стало надо было захватить рынок и убрать наших производителей. Разруха началась с того, что плановый и коммерческий отделы наводнили прогрессивными менеджерами. Никогда у заводоуправления на парковалось такое количество иномарок. Эти модные менеджеры стали пошагово закрывать цеха, точнее - сдавать в аренду. За полтора года завод скончался. Люди плакали, и я тоже, ибо ещё дед мой там работал, и судьба сотен трудовых семей была связана с Водоприбором более ста лет. Во время Великой Отечественной на совершенно неприспособленном заводе научились делать зубчатые колёса для танков, снаряды для катюш! Кто же эти решальные люди, что обрекли завод на гибель? Кто? Поимённо! И ведь начиная с 1989 года процессы уничтожения производства разогнались по всей стране. Кто получал от иностранцев деньги за уничтожение народного хозяйства? Поимённо! Кто наверху одобрил разорение страны? Поимённо! Я требую создать национальный суд. Надо спешить, покуда эти продавцы родины ещё не умерли. Покуда не спрятались в гробу, надо крышкой гроба заживо их прищемить.

Сказав так, Румыныч растерянно огляделся. Смутился. Мы запили его рассказ водкой.

- У тебя нет холодильника? - спросил Вася и увидел, что нет.
- В холодную воду положь пузырь, - вручил мне запасную пол-литру, которую я поместил в таз и залил холодной водой.
- А что наш Потап в ресторане делает? Живой ли он там? – обеспокоился Румыныч.
Ещё раз я позвонил Потапу – теперь вовсе не отвечает.
- Щас узнаем.
Вася набрал в строке поиска: Рикша, ресторан Кашалот.
Неожиданно мы увидели немало ответов на этот запрос, и поверх остальных лёг последний, онлайновый, материал. На видео пустой разбитый зал, столы и стулья перевёрнуты, мокрый пол усеян осколками.

- Где Потап? - воскликнули мы хором.
Набрали 112, растолковали девушке вопрос. Она как-то задумчиво ответила, что информация закрыта в интересах следствия.
Мы - звонить в скорую, а там ответили, что Потапов Михаил доставлен в клиническую больницу п.г.т. Рикша. Больница отказалась отвечать.
- Девушка! Одно слово-то можете сказать: в каком он состоянии?
- Живой, раз не в морге. Перезвоните завтра.
- Навестить его можно будет?
- Кто звонит? Кем вы ему приходитесь?
Дала отбой.
- Да-а, быстрый человек Потап, меняет дислокации - не угонишься, - сокрушённо сказал Вася.

Глава 5
Мы нашли более полную видеозапись прошедшего в «Кашалоте» вечера.
Кто-то камерой go-pro снимал зал и посетителей. За угловым столом сидел вроде бы наш Потап и в полудрёме помешивал соломинкой в стакане, веки его опущены. Мы заспорили меж собой: кто этот в кадре? Похож на Потапа, но не будет Потап ничего соломинкой помешивать! Ресторанный музон пока не звучит; мы видим трёх лабухов, отдыхающих во время выступления девушки. Она танцует под запись Джо Дассена. Лабухи сидят на своих стульях возле своих инструментов и отдыхают с такой чудовищной скукой на лицах и в позах, что кажутся восковыми фигурами в День потепления климата.

Камера делает маленькую панораму и смещается вправо, где всячески выламывается и вращается вокруг шеста девушка. Её задача максимально призывно показывать округлости-промежности обнажённого тела, чьи формы подчёркивают стринги и бюстер, оставивший оконца для подкрашенных помадой сосков.

Кто-то из подвыпивших гостей аплодирует, кто-то суёт ей денежку за нитку трусов. Она всё исполняет с истомой и под конец песни липнет к пилону и запрокидывает голову, как саламандра, но тут раздаются резкие нерусские голоса, видеокадры мечутся по залу с тёмными быстрыми фигурами… и запись обрывается.
Мы переглянулись.

- У шеста плясала знакомая девица, - признался Румыныч.
- Лично знаешь? – удивились мы.
- Нет, но есть такое кино «Божественная комедия» называется… сейчас принесу.
В мире настала ночь. Тихо в нашей старческой юдоли. Так тихо, что слышны шаги Румыныча по лестнице.
Я невольно задумался над словами «Божественная комедия». Кто субъект и кто объект комедийности? Бог смеётся над нами? Или мы над Ним? Предложено посмеяться над теми, кто в аду? Или над теми, кто в раю? Или автору всё подряд смешно. Название не христианское - античное.

И Divina - не совсем «божественная», здесь ближе «святая, священная». Данный эпитет прибавил к слову «комедия» много позже Бокаччо, но это не отменяет загадки слова «комедия». Бальзак встал на ту же флорентийскую лыжню и назвал цикл своих произведений «Человеческая комедия». Здесь тоже нет ничего комедийного: несчастные люди, получившие при рождении свою горькую судьбу, годами тащат на своём горбу свою судьбу и плачут, не в силах облегчить своё положение. К сожалению, тогда широко не продавались презервативы (пробные чехлы из бараньей кишки не в счёт), и несчастные, привязанные к женскому телу половым заклятьем, продолжали порождать несчастных. В чём комедийность?!

Прибежал Румыныч, вручил мне флешку.
- Стоп, искусство! А налить? - возмутился Вася.
Я исправил недочёт и включил кино.
- Культурно отдыхаем, - сказал Вася, руки скрестив на груди и голову красиво откинув, словно член худсовета.
Румыныч, засопев, промолчал, давая понять, что сей фильм вызывает у него культурные сомнения. Однако вопрос был о знакомой стриптизёрше; хрен с ним, с кино.

И вот появились титры: «Влажная долина. Божественная комедия», кинокомпания «Стримфильм» на фоне роскошного крыльца и всей прекрасно оформленной входной группы: тут месяц и звёзды расположились аркой над резными дверями.

Двери открылись, и камера вступила-въехала в обеденный зал. Здесь нарисованные окна прикрываются вишнёвыми гардинами, сходящимися по линиям глубокого декольте. В простенках торчат бронзовые мужские члены и алебастрово-белые груди. Кругом позолота, искусственной норкой укутаны спинки стульев, золотом блестят солонки и салфетницы, белые скатерти обшиты бахромой. В глубине зала расположена площадка для любительских и профессиональных танцев, означенная двумя пилонами. У задней стены примостился бар, слева от него белеет служебная дверь, справа громоздятся двойные двери, копии тех, что на входе, только увенчанные радугой.

Из дверцы выскочили две танцевальные девицы в прозрачных купальниках - брюнетка и блондинка. Включили Вагнера, и девицы не мешкая включились танцевать. В каждом их движении читалось томление и половое бахвальство.
- Не бабы, а какие-то личинки, - произнёс Василий, всматриваясь в их наготу.
- Вот эта, вот эта блондинка извивалась в «Кашалоте», - пальцем указал Румыныч.
- Она ли? Какой-то вид у них у всех стандартный. Может, клоны? - предложил Вася.
- А что, японцы выращивают людей ин витро, - напомнил я.

Обе девицы-ягодицы выпячивались и выгибались под «Идиллию Зигфрида». Они попадали в такт, но сердечно-пронзительная музыка и примитивные телодвижения личинок разительно не совпадали по состоянию. Наконец, одной надоело, она двинулась, качая бёдрами, к оператору и села прямо перед объективом. Похоже, камера находилась возле правой ключицы оператора. Съёмка пошла крупным планом: глаза, губы, горло, соски, плечи… даже от кадров пахло тальком, духами, потом.
- Угости девушку, мужчина приятный, - обратилась к незримому для нас оператору.

И показалась его рука с маленькой наколкой в виде креста - рука налила ей шипучего. Она выпила, облизнулась. Потом во весь экран появился её глаз, похожий на дорогой камень - яшму, топаз? - белок с тонюсенькими алыми нитями, радужное кольцо, удивительное по красоте и сложности, чёрный зрачок с прозрачным бликом. Маленькие морщинки на веках говорили не о возрасте - о чём-то другом. Что там, кто там живёт? Вряд ли хозяйка зрачка сама это знает.
- Обведи мне губы, помада стёрлась, - в её руке появился багровый карандаш в трубочке.
Мужская рука неловко обвела ей губы по контуру.

- Я для тебя танцую, а ты для меня тут сидишь и на меня пялишься, - сказала с весёлой наглостью.
- Ты о чём? - спросил в недоумении.
- Хочешь девушку? Моя подруга не против, она согласна даже зачать. Хочешь? - снова глаз её появился, оживлённый лукавой влагой. - Она первенца живо родила, вовсе не тужилась.
- Мама шлюха, папа уголовник - ребёнок такой же будет, оно так надо? - голос мужчины звучит глуховато, уставший голос.
- Дети это лотерея, - вздохнула девица.

- Как же надо любить себя, чтобы ещё размножаться! - усмехнулся мужчина.
- Ну не дети… просто удовольствие получишь. Мы соблазняем-соблазняем, а ты бесчувственный. Не тормози, накати бокал.
- Ладно, пошли, - мужская рука наполнила бокал водкой, после чего этот бокал исчез в «слепой» зоне, затем камера поднялась и поплыла вслед за девушкой.
- Вишь, заманивают его куда-то. Эй, парень, держись от неё подальше! - крикнул в экран Вася; водка прибавила ему бодрости.
Оператор Васю не слышал. Вторая девица присоединилась к первой - их головы и плечи качаются в ритме шага перед камерой. Они привели оператора к радужным дверям, с усилием отворили их и расступились по обе стороны.
- Проходи. …Ну, чего ты? Трусишка!

Он шагнул вперёд и тут же получил толчок в спину, что было понятно из-за полётного движения камеры.
В кадрах мелькает небо, склоны, река на дне долины… наконец оператор обрёл относительную устойчивость и с громким шорохом поехал вниз, должно быть на заду.
- Вишь, куда девицы наладили его! - посетовал Василий.
- О том и комедия, - процедил Румыныч.
- По сыпухе съезжает, - сказал я со знанием дела, потому что однажды в Заилийском Алатау съезжал вот так в пропасть по мраморной крошке; чудом тогда зацепился за арчу.

Оператор беспомощно скользил к реке, набирая скорость, вихляясь и вскрикивая, и вдруг движение прекратилось. Мы слышим суровые матюги. Он встал на ноги. Перед ним вода, он склонился, попил с ладони, ополоснул лицо, обрызгав камеру.

Река, точно дитя, сама с собой лепечет, и даже различимы отдельные слоги. Выше распахнулась тишина. Сброшенный человек шагает вдоль реки по течению, на берегу теснятся яблони, заросли ивы, облепихи, шиповника. Синие цветы и окроплённые красными плодами деревья напоминают о райском саде, но вскоре, после зарослей, долина расчистилась и распахнулась. Отсюда камера видит её конечную перспективу. Река ныряет под широкую, купольную скалу, имеющую непристойный вид - она похожа на лобок, обросший поверху кустиками, - в её чёрном широком гроте река исчезает полностью. Ландшафт имени Босха, и так же, как у Босха, высоко над поперечной скалой висит невозмутимый, прохладный свет.

Оператор берёт панораму в правую сторону и замечает на середине склона острый утёс и на нём хижину. Она сложена из яблоневых сучьев и накрыта арчовыми ветками. Из-под хижины воскуривается дымок.
Оператор застыл, поражённый зрелищем, и, наверно, ещё сильнее поразился птеродактилю, который пересекал створ долины справа налево - птицевидный крокодил с длинными задними лапами и громоздкими крыльями.

- Куа-куа, - прокричал он скрипучим голосом. – Эй вы, мудаки на утёсе! Отшельники, вашу маму! Одумайтесь и живите по ходу времени! Не противоречьте природе! Куа!
Мы, сидящие в комнате, не поверили своим глазам-ушам. А тот, который вёл съёмку в долине, проследил за драконом - тот махательно скрылся над левым бортом.
Снова сошлась проглотившая крик тишина.

- Нам не показалось?
- Вроде бы нет.
- А как назывался ресторан?
- «Команда», - вспомнил я: скатерть на столе, где сидели оператор с девицей, была помечена монограммой.
- Да нету таких ресторанов! И сколько их в Рикше?! Это фейк, туфта! - воскликнул Вася.
- Но вы заметили, что блондинка в «Команде» - та же самая, что сидела с Потапом в «Кашалоте»? - перебил Румыныч.
- Пожалуй, - согласился я. - Только что это нам даёт?
- А то, что мы её найдём и спросим за товарища, - выпалил Румыныч.
Идея спросить за товарища с танцовщицы мне показалась несуразной.

Тем временем оператор лезет вверх на четвереньках, когтит пальцами склон, порождая камено-крошковый мелкопад, охает и всё же забирается на обитаемый утёс. Его встречает старичок с лицом ребёнка; лишь седая борода выдаёт его жизненный срок.
- Новенький?
- Сам не понимаю, как я сюда попал, - отвечает оператор.
- Вон оттуда ты свалился, из ресторана. Девки там завлекают, а кто не завлекается, тех спихивают.
- Как вернуться?
- Так же, как родиться обратно, - отвечает с китайской мудростью старичок.
- Не надо мне про манду! Я про свои ноги спрашиваю! - разозлился оператор.

- В лоб к ресторану не подняться: шаг вверх - два вниз.
- А если я поверху пойду, по борту долину? - ищет надежду оператор.
- Там сырты - бескрайний простор для отшельников.
- К ресторану там ведь можно пройти, - уверяет себя оператор.
- Нет. - кратко и категорически отвечает старик.
- Почему?! - не верит оператор.
- Потому что течение времени создаёт направленное давление. Против него ты сделаешь пару шагов и упадёшь в изнеможении. Поперёк времени ещё можно ходить, я вот хожу за водой, и поверху отшельники ходят… но только поперёк.
- А по ходу куда я попаду?

- Разве не видишь? Вон туда - в манду. Хоть по реке, хоть по берегу. Сам же видишь.
- А что потом?
- Потом какая-нибудь жизнь - суета и кладбище. За скалой река исподнизу опять выныривает на поверхность, и там люди живут, причём в большом количестве, и в таком же умирают, - старик махнул туда рукой.
- А ты был там?
- Нет, не довелось, иначе бы я сюда не попал.
- И там все ходят в одну сторону?
- Зачем? У времени там разлив, течение неприметное, ходи куда хочешь. Крутись, плодись, деньги делай. Тебя при этом будет сносить в сторону кладбища, тихонько, неприметно.
- Там значит кладбище - всему голова?
- А вот откель ты пришёл - там что всему голова? - ехидничает старик.
- Там ресторан! - сказал оператор с вызовом.

- Все рестораны переходят в кладбище. Ветер времени их давно соединил, и река судьбы соединила.
- Скучно, - вырвалось у гостя.
- Согласен.
- Надо против времени жить, - обречённо произносит гость.
- Рискни. Но попытка - пытка. Вон опять глашатай летит, опять разорётся, бревно стоеросовое! - старик поднял глаза со слезинками.
Снова над речной долиной летит ящер, на его холке сидит человек в развивающемся плаще и громогласно, через большой рупор, вещает голосом гаишника:
- Эй вы, мудаки на утёсе! Слезайте, вас ожидают в манде. И люди, конечно, сердечные люди вас ожидают. Очухайтесь и в путь, мудозвоны! Ура-а!
Кадр остановился, в правом верхнем его углу замигал красный огонёк, запись оборвалась.

- Аккумулятор сел, - пояснил Василий.
Я отключил ноут и налил всем по стопке.
- Это не комедия, это карикатура, - сказал я, чтобы уменьшить горький эффект фильма.
- Не карикатура, вовсе нет! Здесь правда! Мы все выныриваем из манды и далее живём в направлении кладбища, - заступился за «Влажную долину» Румыныч.
- Надо против времени жить - не к могилищу, а напротив… - Василий осёкся.

И мы промолчали, ибо трудный получился вопрос. Ответить на него мог бы только верующий человек, но за батюшкой мы не пошли, поздно.
Простились до завтра. Я лёг с тяжёлой головой, вспомнив на сон грядущий другую долину. Когда работал на Памире, из южного окна моей сейсмостанции открывался вид на хребет Петра Великого и на многоцветную долину реки Сурхоб. Фантазийным чутьём я ждал пролёта птеродактиля, а пролетали вертолёты - птеродактили прогресса.
Наконец я уснул и проснулся. Что-то происходит. Время, глянул, три часа ночи. Кто-то быстро и тихо пробежал по коридору в сторону директорского кабинета. Неужто?! Мигом, не одеваясь, я подкрался туда и услышал приглушённые женские голоса.

- Зачем ты вызвала меня посреди ночи? - голос Виолы.
- Ночью до тебя лучше доходит, - голос Аглаи.
- В чём вопрос?
- В деньгах. Я в беде.
- Я тоже в беде, мой муж в бегах…
- Виола, я тогда поделилась с тобой насчёт этой… санитарки, теперь ты со мной делись. Только не говори про бедность, я знаю, чем вы занимались и сколько…
- Ну и наглая ты!
- Не больше тебя.
- Учти, мой муж снял со счёта Дэ-Пэ все средства, также забрал всё ценное из дома и с наших личных счетов. У меня осталась бабья заначка, но этим я делиться не буду, хоть стреляй, поняла меня?

Я на цыпочках отбежал от кабинета и нырнул в свою комнату. Кое-как улёгся, кое-как уснул, приснилось мне будто я сплю на утёсе над страшной высотой, утёс такой маленький, тесный, что я каждый миг могу свалиться с него. Так и спал, оцепенев.
Утром прибежал Василий.
- Вставай, в больницу едем - Потапа навещать!
Я спешно проснулся, бегом присоединился к Васе и Румынычу.

Запах больницы сопровождает всякого жителя долины, даже если он здоров как бык: во-первых, у него есть близкие; во-вторых, к нему рано-поздно придут последние дни, больничные дни. Я вдыхал то, что меня скоро ждёт и вглядывался в печальные лица, которых в больнице повышенный процент. В огромных коридорных окнах сияло серое небо - как высокий потолок земной, планетарной больницы. В чистеньком белом халате пробежала сестра с подносом, какая-то фигура сидела на корточках у окна, перебирая чётки… и вот она, палата № 102. Мы робко вошли и увидели шесть коек с пятью больными. Около Потапа сидели на пустой койке пожилая женщина и молодая женщина. Потап, увидев нас, поднял забинтованную руку. Голова его тоже была забинтована, из-под одеяла торчала забинтованная нога, но Потап приветственно ухмылялся.
- Повезло вам, черти. Надо было и мне с вами остаться, - проговорил с трудом.
Мы не стали ему напоминать о наших призывах покинуть ресторан и присоединиться к нам.

- Это моя сестра и племянница, - глазами указал на женщин.
Мы им поклонились. Мать и дочь не были похожи друг на друга, но у них были одинаковые очки. (Вот кто держит Потапа в доме престарелых и оплачивает его содержание.)
- Ну ладно, дорогие родственницы, - обратился к ним забинтованный. - Всё в порядке, созвонимся. Апельсинов тока не тащите, лучше курева.
Обе чопорно поднялись и вышли, держа в руках дорогие сумочки. Потап оживился глазами.
- Ох, пацаны, мне досталось! Кодла мигрантов напала на ресторан как раз, когда я там расположился. Девица подсела, я шампанского заказал… кто ж знал, что третьего дня там обидели какого-то Кирдык Мурдыкова. Этот Кирдык вчера устроил ответку в стиле Мамая. Вломились человек 20 с битами… моя барышня завизжала как резаная, и на нас три богатыря в тюбетейках обратили отдельное внимание. Сам бы я заткнул эту дуру, но она вовремя слиняла, а я шмыг под стол, а те вскочили на стол и давай прыгать. Стол, понятное дело, сложился. Дальше не помню.

- Рестораны - плохое место, - сказал Васиилий, посмотрев на меня с глубиной.
- Не кручинься, жить будешь, - сказал я Потапу, чтобы что-то сказать.
- Сейчас менты будут мурыжить: сколько их было? кого я запомнил? Хрен с ними, пойду в туалет.
- Куда ты пойдёшь? Ты утку проси.
- Я сам уткой доковыляю. Помогите, корешки.

Мы помогли ему доковылять до туалета, потом вернуться в палату, он от напряжения стал мокрым. О преступлении Мамшина Потап начисто забыл, будто незаменимые строители вытряхнули из его головы некоторые горошины. Когда мы ему всё рассказали, эффект получился неожиданный. Потап откинулся на подушку, одна слезинка оживила пустыню его лица. Губы его дрогнули, он хотел что-то сказать.
- Мамшина ищут, он сбежал, но его найдут - попытались мы успокоить его.
Напрасная попытка. Смерть как факт его не интересовала, преступления тоже, юридическое возмездие тем более. В его прояснённой памяти потрясением послужило нечто иное.

- Она мечтала родить богатыря, искала мужчину… - произнёс тихим дыханием.
- Сама говорила?
- Да. Подошла… но я отказался, я старый.
Он отвернулся от нас и затих, словно умер. Мы ушли.

В «Кутью» отправились пешком, потому что захотелось общения с погодой. В небе лежала облачная пелена цвета влажного пепла, оттуда ниспадал невесомый дождик - прохладным утешением, и мы изменили маршрут, чтобы навестить ресторан «Кашалот» и заодно подольше побыть в пути. Да, всё оказалось именно так: на побитом входе висело объявление «временно закрыт», на ступеньках крыльца блестели осколки витринного стекла… и, странно, когда я смотрел на следы погрома, меня эвристически осенила идея, быть может, противления злу, а точнее - мечта о светлой памяти. 

- Надо поставить памятник Вале - белый, ангельский, посредине цветочной клумбы.
Друзья тоже обрадовались. Мы ускорили шаг. Нам захотелось есть. Мы вспомнили, что мы - мужчины. Перед нами появилась красивая задача.

…Но прошло две недели, и мы не продвинулись ни на шаг. Напротив, мы отступили от задуманного. Я не придал значения словам Виолы о похищении Кутейских денег: решил тогда, что Виола так избавляется от Аглаи, но через неделю у нас и вправду наступила незабываемая старость. Еда, лекарства, горячая вода, отопление - всё пропало. Никакие представители власти от бизнеса, социальных служб, администрации не посетили нас. Аглая исчезла, прихватив с кухонного склада последние консервы. Повар Боря простился с нами и ушёл в запой. Угрюмые жильцы бродили по холодному корпусу, по осеннему двору, потерянные, голодные, как животные из разбитого приюта.

Многие попытались восстановить связи с теми родственниками, что когда-то их сдали сюда ради высвобождения жилплощади, но эти родственники старались на звонки не отвечать. Деньги, уже внесённые на содержание жильцов, также пропали безвозвратно. И поскольку настала осень, скоро холод заставит нас искать иное прибежище, да и недвижимость «Кутьи» кто-нибудь скоро придвинет к себе.

Я другими глазами смотрю из окна на дорогу, уходящую за берёзовый лес. Скоро мне предстоит узнать, что там вдали. Сожалею, что оформил на Мамшина старенький мой жигулёнок - теперь обращение в полицию ничего не даст. Очень долго тянутся за негодяем его следы, широко разбегаются круги его слов и поступков.
С друзьями мы договорились разойтись по белу свету в поиске пустого деревенского дома или кроткого монастыря, согласного дать нам приют. Последнее сложней, поскольку всех огорчает наш возраст: в среднем 72. Нет, мы способны выполнять не очень тяжёлую работу, но кто-то должен ещё в это поверить. В Бога легче верить, чем в человека.

Странно жить без ощущения будущего. Непривычно. Если только настроиться на вечность…

Мы ждали когда поправится и будет выписан из больницы Потап. Так-то мы план действий составили. Я бродил по городку, наверное, с ним прощаясь и увидел свой зелёный жигулёнок. Он стоял возле адвокатской конторы… На заднем сиденье, в сумраке сидела Виола, за рулём пока никого.
Я подсел к ней. Она была в розовой шляпке, и она испугалась, обретя под шляпкой розовую тень, в стиле чуткого хамелеона.
- Ну что, удалось все дела провернуть со стариками? Озолотились?
- Какое вы имеете право! Немедленно уходите! Сейчас придёт мой муж и мало вам не покажется.
- Он ещё не в тюрьме?!
- Нет ещё, - ответил его голос.

Я не закрыл за собой дверь, что позволило ему тихо подобраться ко мне и схватить за шею. Помню сильно схватил… а потом ничего не помню. Я очнулся в больничной палате. Рядом со мной лежал кто-то рыжий, огромный - борец или регбист, а через койку сидел задумчиво Потап. Он ощутил мой взгляд и обернулся.

- Ну ты даёшь, Молчун! По ресторанам не ходишь, а голову тебе пробивают! Я хоть иногда хожу, когда старые дружки деньжат подкинут, а ты, тихоня… - и он засмеялся смехом ехидной правоты.
Что взять с уголовника, подумал я, чтобы не обидеться на его дурацкий смех. Но смех его оборвался, потому что в палату вошли Василий и Румыныч.
- Удобно, что вы в одной палате, - заметил Василий и пожал мне левую руку, потому что правую я сразу не нашёл под бинтами.

Румыныч подсел на мою койку и долго, внимательно смотрел на меня. Что-то живое бегало, перебегало между его глазами.
- Ты в курсе? – спросил он.
- Нет, - сказал я уверенно.
- Ты поймал опасного преступника. Вот чего мы от тебя не ожидали, дружище. Ты всё-таки пожилой человек, а ты скрутил его в бараний рог.
- Я?!

Оказывается, мне помогла Виола. Бывают и такие чудеса с жёнами преступников, когда не хочется в тюрьму.
- А как я это сделал?
- Ты вцепился в его левую руку, а он тебя колотил головой об машину, об твою, кстати. И руку тебе ломал через колено. Но Виола его огрела бутылкой.
- Да ладно про бутылку! Менты подскочили и в царапки его! А тебе медаль дадут, я по блату узнал, - похвастался Вася.
- А им звезду, - добавил злорадный Потап.
Всем был весело, а мне странно. Бывает такой час, когда удивляешься, что оказался тут, на Земле, среди людей – и это хорошо, потому что среди них есть друзья.

Валечка, мы с тобой!
х х х