Брошенный пес

          (Жалостная история)
   Она только- только разменяла пятый десяток, но по виду ей можно дать, как сорок лет, так и пятьдесят. Вечная скорбная складка у губ, потухший взгляд, избыточная телесная монументальность и «крысиный» засаленный хвостик на голове превратили ее в женщину без определенного возраста. Она любит сериалы про любовь и рябину на коньяке под сигарету с ментолом, а также отбитого у стаи разгневанных ворон одноглазого кота, скрашивающего ее одиночество. Она презирает классическую музыку, не понимает поэзию с живописью и терпеть не может готовить, потому что работает поваром в заводской столовой «Энергомаша».
Забегая вперед, надо сказать, что эта ее характеристика устарела ровно на три месяца.
 Ему сорок восемь. Это она знает абсолютно точно. Довелось как-то заглянуть в его паспорт с пропиской и штампом о семейном положении.
Уже три месяца он приходит к ней каждый день, точнее, каждый вечер.
Спускается со своего шестого этажа на пятый и неуверенно звонит. Едва слышно. Иногда она открывает дверь не из-за звонка, а потому что слышит знакомое смущенное кряхтенье и сдавленный кашель на лестничной площадке. Ее сильно удивило, что он, оказывается, уже десять лет живет над ней в сорок шестой квартире. Вернее, ей показался поразительным не собственно факт проживания, а то, что она не замечала этого раньше. Столько лет существовать бок о бок, наверняка не раз сталкивались носами в лифте, пересекались во дворе, на остановке. Но она, как ни старалась, в прошедшем времени его так и не представила.
Да и не было у него особых примет, чтобы те бросились в глаза: ну не молод, ну худ, сутул, лысоват, близорук. Неприметен и незаметен. Зауряден. Как все интеллигенты неловок и стеснителен, если не заходится щенячьим восторгом при виде репродукций Караваджо. И профессия у него что ни на есть заурядная- преподаватель истории искусств в художественном училище. Так себе, конечно, профессия с финансовой точки зрения. А еще он растяпа. Умудрился как-то посеять ключи от квартиры вместе с телефоном.

Собственно, это обстоятельство и послужило причиной их знакомства. Позвонил в дверь, попросил, заикаясь от волнения, разрешения набрать 911. Она молча протянула ему телефон, хотя еще минуту назад вообще не собиралась открывать незнакомому, а значит подозрительному мужчине. Но потом вид переминавшегося с ноги на ногу мужика показался ей противоестественно жалким для мошенника и насильника. Тем более для вящей убедительности он продемонстрировал ей свой паспорт, перелистав его перед окуляром дверного зрачка. После того, как вопрос с вызовом МЧС был улажен, она неожиданно для себя пригласила бедолагу на кухню, переждать пока не придет мастер. Торопливо смахнув ладонью крошки со столешницы, поставила перед ним кружку зеленого чая с перечной мятой из пакетика и вазочку с деревянными от времени пряниками. Слово за слово разговорились.
После второй кружки он немного разомлел, а после третьей, скривив страдальчески рот, словно сломал зуб о пряник, пожаловался, что его с месяц назад бросила жена. После двадцати-то лет брака. Утро, по его словам, никаких потрясений не предвещало, а вечером супруга собрала чемоданы, выгребла из комода все ценности и ушла, прихватив пекинеса Жору, к «настоящему мужчине». Шок, конечно. Детей нет, слава Богу. А то бы и их забрала. Вот он и живет с тех пор в изумлении. Не удивительно, что все забывает и теряет. Те два часа пока ждали мастера, он, поджав обиженно губу, жаловался на жизнь-злодейку, а она внимательно слушала, подперев массивным кулаком, ниспадающий на грудь подбородок.
Когда настало время уходить, он долго мялся, кряхтя, в прихожей, пока не попросил, наконец, разрешения прийти завтра с тортиком.
— В качестве благодарности за ваше милостивое участие. — смущенно сказал он, протирая запотевшие очки кончиком галстука.
— Какая на фиг благодарность еще, — безразлично пожала плечами она.
Потихоньку подталкивая его торсом к выходу, случайно наткнулась на исполненный вселенской тоски взгляд с застывшей слезой в уголке глаза.
— Хотя, это... смотри сам.
 На следующий день она сделала в кои-то веки генеральную уборку, испекла кулебяку и, наконец-то, примерила новый халат в горошек, с незапамятных времен пылившийся на антресолях в упаковке Озона.
Торт из Пятерочки неприятно поразил ее химическим привкусом, отдаленно напоминающим вишню, и прилипающим к зубам бисквитом. Такие кондитерские изделия пять лет пролежат на полке и не испортятся. Оружие массового поражения.
— Тараканов им травить. — пренебрежительно скуксившись, вынесла она приговор продукту, нимало не заботясь о том, как это выглядит в глазах у дарителя.
После того как красивая глянцевая упаковка вместе с содержимым бескомпромиссно перекочевала в мусоропровод, ей пришлось снова надеть проклятый фартук и вспомнить свои профессиональные навыки.
Пошарив по сусекам, сварганила на скорую руку в микроволновке незамысловатый кофейный кекс с лимонной цедрой. Затаив дыхание, смотрела, как проходит дегустация — не «Наполеон» все-таки. Но оказалось, переживала зря. Гость глотал ее отчаянную стряпню с утробным урчаньем.
— Съедобно, хочешь сказать? —  сердобольно сложив на груди руки сказала она, глядя, как стремительно убывает ее угощение. — Это все потому, что ты дома плохо кушаешь.
Не преставая жевать, он, подняв большой палец вверх, тяжело вздохнул, что должно было, видимо, означать: «Не поспоришь, конечно, но кекс все равно знатный», после чего его неровные с желтоватым налетом зубы остервенело вонзились в последний кусок.
  После этой их встречи он стал приходить к ней, как по расписанию, каждый вечер, то на борщ с пампушками, то на пирог с горбушей. Подкармливала его, точно брошенного пса со впалыми боками и репьем в шерсти, безнадежно высматривающего хозяина у остановки. Слушала, сочувствовала. Отпаивала чаем с мятой. Иногда наливала кое-что покрепче.
Как-то после третьей стопки рябины на коньяке он, осмелев, залез к ней под халат.
Почувствовав на бедрах холодные липкие от бисквита пальцы, она вошла, от столь неслыханной наглости, в ступор и соответственно по лапам агрессору не дала. Растерялась. Когда он уложил ее на диван, сопротивляться было уже вроде как неудобно. Чего теперь на полпути кричать «караул», раз не отшила сразу. Глупо.
«Или все-таки стоит заявить протест? — думала она, машинально помогая ему расстегнуть безразмерный лифчик».
Пока она мучилась сомнениями «ту би ор нот ту би», дело было сделано.
Закрыв за ним дверь, она, наконец, пришла к выводу, что поступила правильно. От нее не убыло, а неустроенному изголодавшемуся по женской ласке человеку стало приятно. Да и не в том она положении, чтобы строить из себя недотрогу. Очереди из кавалеров, увы, не наблюдается.
На следующий день все повторилось. Со временем у нее и вовсе вошло в ежедневную, или скорее в ежевечернюю, привычку, кроме сервировки стола, раскладывать занимавший полкомнаты диван.
  Впрочем, если разобраться, жизнь у нее после этих знаменательных событий почти не изменилась. Ну разве за одним исключением. Теперь после ненавистной готовки в столовой, ее дома ждала вторая смена. Казалось бы, та же самая набившая оскомину рутина. Та же, да не та. У своей плиты приготовление пищи ей неожиданно стало приносить удовлетворение. Каждый день, вытрепанная после работы, она с каким-то незнакомым доселе трепетом бросалась готовить первое, второе и десерт. И не просто готовить, а выдумывать, творить. Чувствовала себя, конечно, как загнанная лошадь, похудела даже слегка, но зато стала выглядеть четко на сорок лет, если не моложе. А может это новый перманент сказал свое веское слово. Ну и вообще. Знакомые стали отмечать, что у нее поменялось выражение лица.  Появились как будто плавные линии, проступили какие-то новые мягкие тона. Пастельные, — заметил однажды он, увидев ее прихорашивающуюся у зеркала. Постельные? — рассмеялась она, приняв его слова за шутку, и ласково шлепнула «охальника» по округлившейся заднице. Движения у нее тоже стали плавными, голос мягким. И сама она стала куда мягче, терпимее.
Зато с каждым днем все больше ополчалась неприязнью на его жену— мерзавку. А как иначе? Всякий раз за ужином он жаловался на жизнь, обличал коварную и расчетливую супругу, заставившую его потерять остатки веры в человечество, а она, по обыкновению, внимательно слушала, кивала и кипела, пропуская услышанное через свое большое, как и все остальные части тела, сердце. После ужина он не прекращал жаловаться, и она продолжала его жалеть, гладя лысоватую голову, лежащую у нее на пухлых рыхлых коленях.
  Однажды она столкнулась в лифте с эффектной женщиной примерно ее возраста. Та была на высоких каблуках, в белом плащике, заканчивающимся гораздо выше аппетитных стройных колен, задрапированных в сетчатые чулки. Она внутренним звериным чутьем поняла, откуда эта краля, а поняв, возненавидела мерзавку всей душой.
У подъезда мерзавку ждала презентабельная спортивная машина, дверцу которой предупредительно открыл ей молодецкого вида парень лет тридцати в бейсболке, лихо натянутой козырьком назад.
«Вот, значит, какая ты, дрянь. — подумала она, с восхищением рассматривая красивое, явно не раз побывавшее в руках у пластического хирурга, лицо.»
— Дрянь, — подытожила она за ужином, когда он поведал ей причину визита жены. Мол, та заезжала, забрать акции Норникеля, доставшиеся ему когда-то от отца.
— И что, вот так просто взял и отдал?
— Так вышло. — виновато шмыгнул носом он.
— Ну и дурак. — зло процедила она, ощутив горечь утраты, будто материальные ценности забрали у нее. — А она дрянь.
Он, не прекращая жевательных движений, благодарно кивнул и посмотрел на нее грустными как у кокер- спаниеля глазами.
 Где-то через неделю он впервые не пришел на ужин. Телефон его не отвечал, а в дверь позвонить она не решилась. Ленивыми голубцами из парной телятины давилась в одиночестве. На следующий день он снова не пришел. Аппетита у нее не было, поэтому скормила его любимую форель в кляре бездомным животным. В последующие вечера она исправно готовила к ужину первое второе и десерт, после чего выносила приготовленное на помойку, где ее уже ждали кошки.
И вот сегодня, спустя ровно три месяца после знакомства, и шесть дней после того приснопамятного вечера с голубцами, они вдруг встретились у подъезда. Случайно столкнулись. Он выгуливал пекинеса, держа в руке катушку длинного телескопического поводка, а она навьюченная, как мул, возвращалась из магазина. Увидев ее, он быстро отвернулся, сделав вид, что не узнал, и ускорил шаг. Ни один мускул не дрогнул на его откормленном лоснящемся лице.
Когда за ним захлопнулась подъездная дверь, она сидела на скамейке, безвольно опустив на колени сумки со снедью: говяжья печень, треска, авокадо, пармезан. Ее душу словно придавило к земле ставшее свинцовым тело, каждую клеточку которого тяжким грузом наполнила жалость…