Жаворонок

На дворе стояла пора, которую поэты называют синим апрелем. Деревья и кусты покрылись молоденькими нежно зелеными листочками. Чуть позже они получат взрослое название листвой. Сейчас эти листики казались детьми, восторженно глядящими на мир из своих лопнувших коричневых почек. На узкой полоске степи, пролегшей между двумя маленькими городками уже узенькие бутоны желтых полевых тюльпанов, маленькие корзиночки калужниц и фиолетовые глазки душистой фиалки. Степь типичная донецкая потому, что сразу за ней возвышался старый шахтный террикон, тоже покрывающийся зеленью. Сейчас эта полоска выглядела непревычно и страшно. Не везде расцвели первоцветы. Места, отведенные природой, нагло вырвали у них глубокие окопы. Чудовищной траурной лентой они тянулись до самого блокпоста, на котором от каждого порыва ветра нервно дергался жевто-блакитний флаг.


 
По пустырю на самом окраине городка Авдеевка металась женщина. Внешне возраст угадать сложно, одно понятно, что не молодая, лет 60. Волосы седые о том, что они когда-то красились в мягкий каштановый цвет напоминал лишь кончик хвоста, стянутого на затылке выгоревшей синей резинкой. Одета в вильветовый халат. Четверть века назад он считался признаком достатка, а сейчас весь выленял и крупный его рубчик на локтях и полной груди протерся почти до самых дыр. На ногах обувь не определенного вида толи потрескавшиеся туфли с отклеевающейся подошвой, то ли ветхие босоножки, произведенные в прошлом веке. Вела женщина себя непонятно и как-то странно. Не замечая ничего вокруг, она вглядывалась в ту сторону горизонта, на которой возвышался террикон, словно пытаясь увидеть то, что известно ей одной. В широко раскрытых серых глазах застыло дикое отчаяние, оно было настолько великим и страшным, что, казалось, граничило с безумством. От напряжения уставшие глаза стали резать и слезиться, но женщина все смотрела и смотрела вперед. Солнце поднялось выше, легкий туман рассеялся. Измученный взгляд наконец уловил очертание маленькой часовни, проступившее сквозь апрельскую дымку. Не помня себя, женщина завыла на всю округу: «Колюшка, сыночек, прости, что я не рядом с тобой!»
Она обхватила руками телеграфный столб, прежалась к нему, снова вглядываясь вдаль. Женщина не чувствовала холода резких порывав ветра, ни тепла поднявшегося солнца, даже самого времени не замечала. Единственным, что она слышала было пение жаворонков. Самих маленьких птах не видно, они летают высоко в весеннем небе, только их чарующие голоса непрерывным звоном мягко падают на землю. Женщина на миг оторвала взгляд от часовни, посмотрела вверх и в немом иступлении подумала: «Если-бы мне, хоть такие крохотные крылкшки, как у них, я бы улетела туда.»
Неожиданно с той стороны грянул троекратный залп из автоматов, безжалостно рассекая тишину вокруг и душу женщины. Поняв все, она охнула и потеряв сознание, сползла по столбу на землю.
Жильцы крайней улицы с подленьким любопытством давно уже наблюдали за непонятным поведением женщины, ведь на была их соседкой. В их головах зашевелилась злорадная мыслишка: «Крыша, что -ли, у Ленки поехала? То, словно угорелая носится по полю, то стоит, как истукан, а тут вовсе на землю брякнулась.» Так думали многие, судачили по всякому, а помочь не пошел никто. Только майский жук, поблескивая зеленой спинкой, опустился на седые волосы и через мгновенье улетел. Вездесущая сорока уселась на ветку голой еще акации и застрекотала в недоумении. Женщина не шевелилась. По разбитому асфальту к ней подбежал паренек лет 16. Упав на колени, он всхлипывая, выдохнул: «Мама, мамочка, ты меня слишишь?» Она не ответила, а только вздрогнула от его голоса. Паренек хотел ее поднять, но мать, хоть и сильно исхудала за последнее время, все же оказалась слишком тяжелой для него, тоже худого и явно слабого.

Сын просунул свои тонкие, как у девушки руки под мышки матери, уперся спиной в тот-же столб и поднатужившись медленно, но очень бережно поднял мать с земли и прижал ее к себе. Она открыла глаза и прохрипела: «Дима, его уже похоронили. Я слышала выстрелы прощального салюта.» Паренек сморщился. Ему хотелось по-детски заплакать навзрыд, но понимая, что его слезы могут вызвать истерику у мамы, до боли сцепил зубы и сдержался. Обнявшись, они побрели по улице. Едва ступая ватными ногами, мать запиналась о каждый камешек и о тонкие еще стебли спорыша. Подхватить бы ее под вторую руку. Дима с надеждой посмотрел на знакомые дворы, авось, кто-нибудь поможет.
Одна тетка, копавшаяся в полисадинике, увидела их, бросила свою тяпку и шмыгнула за угол сарая. Закадычный, до недавней поры, дружок Лешка, выглядывавший в окно, быстро задернул шторку. Дима хотел было позвонить папе, да вспомнил, когда совсем у них не оставалось еды, он выменял у украинских солдат свой мобильник на пачку сушеного горошка и банку каких-то морских козявок, кажется осьминогов. С частыми передышками довел он маму до своего двора. По-правде сказать, от двора осталось только одно название, да кованная, кое-где покареженная огнем калитка. Плотно сколоченный добротный забор превратился в частокол обугленных черных головешек. Весенний ветер сдувал пыль с мрачных руин дома, разрушенного прямым попаданием 120 мины. Пострадали от пожара и вишни, и яблони, и сливы, они сильно обгорели, но не упали, а упрямо продолжали стоять. Димка боялся смотреть на эти черные мертвые изваяния, торчащие в саду. Он часто вглядывался в основания их стволов, а вдруг от- туда возьмут, да и выскочат нежные веточки зеленого молодняка! Жила семья сейчас в уцелевшей летней кухне, а когда начинались обстрелы, пряталась в погреб под ней. Отец увидел мертвенно бледную жену, перекошенное от сдерживаемых слез лицо сына и без всяких слов понял все. Он помог Лене преодолеть низкий порожек кухни и уложил жену на старую железную койку. Димка, словно ошалелый, помчался в сад, упал под черешню, посаженную Колей и словно бесзащитный щенок заскулил: «Братуха, мой братуха
Как мы будем жить без тебя?»
Вдыхая сладковатый запах сырой земли, подросток поймал себя на мысли, что какой-то час назад в эту землю опустили гроб с Колькой. Схоронили его совсем рядом, через каких-то два несчастных пустыря на кладбище у часовни, которую только мама умела разглядеть. По людским законам и по зову души мать, отец и сам Димка должны были находиться там рядом с братом. Соблюдение людских законов закончилось на полосе украинских окопов, раскромсавших заживо и человеческие души. На паренька нахлынули совсем свежие воспоминания. Узнав о гибели Кольки, воевавшего с бандеровцами под г. Ясиноватой, мать помчалась в управление СБУ У в их Авдеевке попросить разрешения пересечь линию соприкосновения, что-бы похоронить сына. Молодой офицерик вынул изо рта американскую сигару и разразился искренно злорадным смехом демона, затем обложил пожилую женщину таким матом, каким и наши шахтеры ругаться не умеют. «Ты за кого, старая дура, держишь власть Украины? У «колорадов» нет ни сыновей, ни матерей так, что вой по своему ублюдку здесь и громко вой, что-бы другим неповадно было восставать против нас!» Обезумевшая от горя мать упала перед ним на колени и простонала: «Умоляю, пусти.» С неописуемым наслаждением он плюнул матери в лицо и приказал часовому вышвырнуть ее на улицу. Юный, не знающий жизни
В душе Димка даже немного посетовал на мать, недоумевая, как можно умолять ненавистного врага и заведомого подонка. Паренек был совсем еще юн, жизни не знал и не мог понять до конца глубину горя и отчаяния матери. Несколько дней женщина не вставала с кровати, не пила и не ела. В ответ на все вопросы твердила одну и туже фразу: «Даже похоронить я его не смогла.» Сын и муж побаивались за здоровье ее рассудка. В одно утро мать встрепенулась и довольно громко проговорила: «Господи, что же это я, ведь сегодня Колюшке 9 дней. Помянуть его надо, конфеток, печенья купить и соседям раздать.» Отец снова засомневался в ясности ее сознания, ведь знает, что у них ни копейки. Вкрадчиво спросил: «Ленок, а за что купить, денег то нету.» Она почти простонала единственное слово: «Найди.» От произнесенного женой тона у мужа перевернулась душа и он решил достать свою единственную заначку, которую берег на самый черный день.Заветной заначкой была пятилитровая канистра бензина, закопанная в огороде. Бензин в городе был острым дифицитом. Горючее имели только ВСУшники, они меняли его на самогон. Сахара в городе тоже не было, а без него самогона не сваришь, значит и горючки не получишь. Канистра бензина казалась сейчас сокровищем. Отец и продал ее соседу, зарабатывающего на хлеб детям своей бензокосой.
Купил карамелек, печенья «Мария» и первой понес их соседке, которой Колька всегда помогал то огород перекопает, то дров нарубит, то уголь в сарай занесет. «Помяни, Петровна, убиенного воина Николая, сына моего.» Петровна поджала бесцветные узкие губы и молча кивнула на стол, мол, туда положи и не сказала ни слова. Пятилетняя внучка кинулась к стола, но бабка швырнула сладости на пол и с тупым остервенением стала топтать их. Девочка заплакала: «Бубуль, зачем ты карамельки раздавила? Я же так давно вкусненького хочу!» Петровна со злом крикнула: «Нельзя поминать «сепара», Боженька накажет. Колька ихний против нашего президента пошел, убили, туда ему и дорога!» Отец слышал все. Выпад соседки, казавшейся когда то мудрой и доброрасскаленным молотом ударил его, казалось, по самому сердцу.
выбив оттуда самообладание и выдержку. Не помня себя отец кинулся назад в дом, но дверь перед ним испуганно захлопнули. Он треснул кулаком по давно некрашеным доскам и почти плача выкрикнул: «Петровна, души у тебя нет и Бога ты не боишься! Забыла, что всю тяжелую работу тебе мой Колька делал, ты ему втихаря от меня деньги на сигареты совала, а он и копейки не разу не взял!» Хозяйка за дверью молчала, а внучка продолжала всхлипывать: «Карамельки же мои любимые были со сгущенкой.» Мужчина опустился на развороченный фундамент собственного дома. Невыносимо хотелось курить, да менять последние вещи на сигареты у него совесть не позволяло. По улице шел пацан, друживший раньше с его сыном, дымил сладкой сигоретой. Он, может, и дал бы закурить, но отец вспомнил, что бывший дружок работает сейчас дворником в комендатуре, преодолел дикое желание и не обратился к нему. Сидел долго и дождавшись, пока утихнет клокотание в горле и чотко, абсолютно ясно понял: «Так жить здесь невозможно, нужно, во-что бы то не стало, пробираться в Донецк!»
Он прекрасно понимал: и там им придется не сладко. Поговорка «ни кола ни двора» как раз о них сложена. А здесь что? Двор, вроде, есть и кольев сколько угодно, вон они в огороде торчат и душу рвут на части, ведь никогда им больше не расцвести и плодов сладких не дать. Лена и Димка от жизни в сыром подвале и от постоянного недоедания чахли, у обоих начался сильный кашель, а лечиться незачто. Вот теперь и Кольку сына старшего убили! Когда он отправился с бандеровцами воевать мать выла от тоски, он отец тоже горевал, но душу грела сладкое потаенное чувство гордости – настоящего мужика выростили. Только в город вошли «нацеки» бывший одноклассник Кольки тут же сдал их и своего друга, сообщив, что он вступил в ряды ополченцев. В комендатуре на возраст пожилых родителей «зрадника Батькивщина» смотреть не стали. Ничего не добившись от обычного допроса, приступили к пыткам, изощренным пыткам. Его мужика не тронули, закрыли в кабинете и все, а вот про Лену и
Двойная дверь, дорогая офисная мебель говорили о том, что здесь раньше находился кабинет Главы, ведь именно в здании городской администрации разместилась комендатура. Лену завели в соседний кабинет. Стенка между комнатами тонкая и все услышанное там стало для него моральной пыткой. Сначала на нее дико кричали, требуя информации о сыне. Мать молчала, ее повалили на пол и принялись избивать лицо носками берц. От ударов сильных ног вылетели передние зубы и хлынула изо рта кровь. Жена закричала. Муж яростно забарабанил в дверь: «Сволочи, бейте меня, а ее пустите!» Колотил так остервенело, что выбил кисть правой руки. Когда понял, что в эту комнату ее завели специально, что бы он все слышал, зарыдал от душевной муки и от собственного бессилия. Не добившись ничего, выволокли Лену в коридор, открыли дверь и «нацек» с широким обручальным кольцом на пальце презрительно протцедил: «Радуйся, что старая она и мне противная, то я показал бы тебе, как женщин любить умею.»
Здоровый, как бык западенец, на сей раз оказался правым, муж сейчас, действительно, радовался, что его Лена не молода, иначе… Усилием воли он прогнал чудовищные мысли о том, что могло быть иначе. Не чувствуя боли в руке, муж бережно поднял свою обмякшую Лену и почти бегом вынес ее на улицу. Она дрожала. На родном ее лице, знакомом каждой морщинкой не оставалось живого места. Кровоподтеки еще не успели стать синяками, свежие мокрые ссадины и разбитые, опухшие от ударов губы из под которых сочилась кровь. Своими губами он осторожно прикоснулся к дорогому рту, целованному ним тысячи раз и нежно прошептал: «Ну успокойся, все прошло, сейчас идем домой, а потом…»На слове потом осекся, не зная, что ждет их дальше. Добрались до дома, он тогда еще был у них, отправил Диику за помощью к его Крестной. Мальчик прибежал с ответом, что у тети Светы сильно болит голова и прийти она не сможет. При сыне отец материться не стал, до скрипа сжал зубы и выдохнул: «Значит, пошли все вон, сами справимся! Неси холодной воды из колодца.» Благо, колодец у них глубокий, даже в жару в нем вода ледяная. От холодного компреса Лена очнулась и попросила пить. Вот тут только Димка заплакал, а муж радостно улыбнуля. Затем налил воды в заварник, из его носика пить легче, и напоил жену.

Жена медленно приходила в себя. Синяки на лице пожелтели и исчезли вовсе. Губы зажили. О побоях напоминал бескровный рубец в уголке рта и отсутствие красивых, как мелкие жемчужинки передних зубов.
В одну из знойных июльских ночей 2016 г. Лену разбудило странное видение. Из комнаты старшего сына с диким криком выкатилось маленькое существо похожее на собаку. Оно тяжело запрыгало по залу, издавая истошный вой, напоминающий голос убиваемой кошки. Затем жуткий призрак пробежал в прихожую и исчез. Оцепеневшая от ужаса хозяйка поняла или, скорее, почувствовала одно: им нужно немедленно уходить из дома. Зачем она и сама не знала. Она растормошила крепко спящих мужа и младшего сына и ничего не понимающих, потащила их в подвал летней кухни. Только захлопнули ляду, начался артиллерийский обстрел. Видимо, оборвалось очередной перемирие. Через пару минут содрогнулась земля и семье показалось, что цементный пол под их ногами провалился в бездну. Это прямое попадание мины полностью разрушило их дом. Холодным дрожащими пальцами Лена стиснула руку мужа и с ужасом прошептала: « Мы все сейчас могли погибнуть, если-бы неон.»
«Кто он»-с недоумением и ужасом выдохнул Димка. Мать с каким-то тупым оцепенением протянула: «не знаю кто, но эта неведомая сила отвела от нас явную смерть.»
Подвал теперь стал почти постоянным жильем для семьи.
Сырой и холодный он укрывал их от обстрелов и от глаз друзей и знакомых. Эти люди, всегда называвшие себя верными и близкими, за короткое время превратились в чужих и откровенно враждебных. Они боялись общаться с родителями и братом «сепара». Они мгновенно перекрасились, обнажив в годину испытаний низменную сущность своих душ. Каждую неделю отца и мать вызывали на допрос, пытаясь выяснить их возможную связь с сыном.
Предательство своих своими ужасало. Придя на очередной допрос, родители Николая дожидались своей очереди в коридоре комендатуры. Жарко и дверь в кабинет начальника открыта. В нее юркнул паренек с их улицы. До войны они с Колькой часто играли в футбол на пустыре. «И его бедного за что-то таскают.» - сочуственно подумала Лена. Подобострастно улыбаясь, молодой сосед сообщил, что владеет важной для государства. Начальник безразлично спросил: «Какая?» «Я могу назвать имена людей, принимавших участие в референдуме 11 мая.» Не выражая никаких эмоций, сидящий за столом протянул: «Валяй, коли знаешь. Называй их и четко, без ошибок записывай.» Он подал юнцу лист А-4. «Может не хватить -деловито и довольно произнес паренек -дайте еще один листик.» Он заведомо продуманно стал сыпать имена и фамилии. Ошеломленная Лена не верила своим ушам. В длинном списке, который строчил предатель значились и его родная тетка и три двоюродных сестры! Офицер сунул список в ящик стола и сообщил юнцу, что он может быть свободен. Юнец не уходил и помявшись, вкрадчиво поинтересовался: «А за это какая-нибудь благодарность от вас мне полагается?» Начальник рассмеялся: «Родина отблагодарит.»
От обиды у паренька по-детски задрожала нижняя губа, он почти выбежал из кабинета. Коридор был заполнен его знакомыми и с каждым следовало-бы поздороваться. Мальчишка втянул голову в плечи, ему хотелось незаметно шмыгнуть на улицу. Разъяренная Лена вскочила, готовая вцепиться в его жидкие жирные волосенки: «Ах ты, мололетний предатель! Сдал всех даже ту, которая любила тебя больше родной матери!» С великим усилием муж усадил ее на место. Лицо женщины пылало от негодования. Войдя в кабинет, она выпалила начальнику: «Вы =хоть двери закрывайте, что-бы люди не слышали этой низости.» Офицер невозмутимо взглянул в знакомое уже ему лицо и насмешливо хмыкнув, изрек: «Зачем? Мне нечего бояться, я на службе, уеду отсюда. Пусть боится он, ему с вами жить и носить позор стукача.» Лена не ожидала услышать от украинского офицера такие мудрые слова, ведь он говорил правду.
Жизнь в летней кухне, а то и в подвале делалась невыносимие, но больше всего семью угнетало ощущение изгоев среди своих. Старшая дочь, жившая в Донецке, звала к себе. Два раза они пытались получить пропуск на выезд и получали от СБУ отказ. Гибель сына и запрет выехать на его похороны переполняла чашу терпения семьи. Последней каплей этого сосуда страданий стали карамельки, растоптанные соседкой.
Димка предложил пересечь линию соприкосновения через заброшенную копанку о которой почти никто не знал. Более 20 лет здесь не копали уголь, но вырытые штреки, если не обвалились, были очень длинными и тянулись в сторону Ясиноватой. Семья подвергала себя огромному риску, не исключено, что копанка заминирована, но другого выхода у них просто не было. С собой взяли только документы да пару Колькиных фотографий. Еще до взрыва Лена предусмотрительно спрятала это в подвале. Прихватили саперную лопатку, с которой Колька воевать собирался, вдруг нею прийдеться рыть путь дальше. «Первым пойду я-твердо сказал Николай-если заминировано, вы хоть живыми останетесь.» В такой ситуации не спорят. Отец прыгнул в глубокую яму, в нормальных шахтах называемую стволом. Мать с сыном и дышать перестали от волнения. Тишина. В глубине раздался веселый голос: «Здесь даже внешняя крепежка уцелела, а дальше штрек довольно широкий. Теперь, сынок, давай ты. Вместе постараемся мамку поймать, все падение для нее легче будет.» Мягко приземлившись, женщина посмотрела в сторону и с ужасом прошептала: «Дальше тьма кромешная и два штрека, какой из них наш неизвестно.» «Известно, правый -с детским достоинством проговорил Димка-он на ту сторону тянется, не могу сказать-до конца ли.» «А ты откуда знаешь? -изумилась мать. «Мы с пацанами до войны тут лазили, но идти далеко заблудиться боялись»-рассмеялся Димка. Наигранно сердито отец проворчал: «Паразит малой, не мог догадаться, что шкода ваша может нам помочь. Ну значит двинемся в правый.» Через несколько шагов непроглядная темень окутала их.Пахло сырой землей и прелым деревом-запах гниющих балок. Сначала шли согнувшись, затем «гусиным шагом» на корточках. Николаю доводилось батрачить в таких норах. Он знал, что бредут правильно по штреку, ориентиром служили крепежные балки, в глухих забоях хозяева их не ставили, дерево дорогое. Сердце у Лены стало сильно биться, начинала сказываться нехватка воздуха, ведь положенная вентиляция в такой шахте не предусматривалась. В голову прокрадывалась страшная мысль: «Словно в могилу собственную лезем.»
Неожиданно что-то мягкое и пушистое коснулось шеи Лены. На мгновенье женщина ощутила даже живое тепло, исходящее от него, но ничего. Ничего не поняв, она с ужасом закричала: «Ой, крыса!» Николай чиркнул спичкой, коробку которых он берег на самый крайний случай. Стены андрацита кое-где заиграли чудным серебряным блеском. Впереди совсем недалеко от себя семья увидела глаза простого кота, в темноте они тоже светились. Серое полосатое животное с испугом и недоумением смотрело на людей, не весть откуда взявшихся здесь. Димка не удержался и восхищенно позвал: «Кыс, кыс, кыс.» Кот отпрыгнул и нырнул в левый поворот штрека. Отец, в чью душу уже было закрадывалось отчаяние, облегченно выдохнул: «Ребята, мы скоро на Божий свет выйдем! Кошаки в подземелье далеко не ходят.»
Появление пушистого зверька приободрило всех. Отец шутя заметил: «В любом случае котяра житель ДНР. Только вот света в конце нашего тоннеля что-то не видать.» У матери снова заныло сердце: «Неужели заживо себя здесь похоронем?» Вдруг Димка взволнованно крикнул: «Тихо! Слушайте!» В тесной угольной норе его голос казался оглушительным взрывом. Все замерли. Из немой тишины до их напряженного слуха доносились странные, едва уловимые звуки. Они отдаленно напоминали весенюю капель, звонко падающую на металлическую поверхность, на бой старинных часов и на что-то неизвестное, но очень значимое. Родители и их сын поняли, что слышат дорогие звуки жизни, прилетевшие в черный склеп оттуда, где светит солнце, весенний простор земли. Откуда и силы взялись. Отец снова двинулся вперед. Тьма казалась еще страшнее. Прополз около десятка метров и справа от себя слабое подрагивающее пятнышко настоящего дневного света. Николая охватило такое волнение, что в первую секунду он и сказать ничего не мог. Потом заорал, что есть мочи: «Ребятки, я вижу солнце, правда вижу!-не удержался и заплакал навзрыд.» Жена и сын быстро оказались возле него.Чарующие звуки, ставшие более громкими почти затихли. Лена догадалась об их происхождении и тоже плача, вымолвила: «Это-же колокол из какой-то церкви вывел нас сюда!»
Димка не плакал, а как дитя засмеялся: «И котик ему помог.»
Лучи солнца, слабо пробивающиеся в подземелье, были для этой семьи несоизмеримо большими, чем свет обычного дня. Они означали настоящую победу жизни над смертью!
На долгожданный свет выбрались на одном дыхании, хотя ползти пришлось круто вверх. У самого выхода на поверхность спугнули выводок еже, никак не ожидавших встретить людей, явившихся из преисподней. Самка, хоть мгновенно и свернулась в клубок, но для острастки угрожающе фыркала. Ежата тоже превратились в три круглых комочка. Димка с умиленным восторгом проговорил: «Смотрите, малыши совсем крохотные и иголки у них еще мягкие.» Отец строго приказал: «Глаза прикройте. От яркого света они будут сильно резать, ведь мы столько времени в темноте провели.» С наслаждением вдыхая сладкий запах травы, Лена открыла глаза. На ее руку опустился тяжелый майский жук. Неизведанные до сих пор чувства охватили душу женщины. Глядя на зеленые глянцевые крылышки насекомого, она не удержалась и поцеловала его изумрудную спинку. Жук возмутился и улетел, а муж счастливо рассмеялся: «Мамка, ты что спятила, букашек всяких целуешь?.
Привыкнув к свету, огляделись. Совсем недалеко маленький поселок, разбитых домов много, но люди там явно жили. У околицы седой дедок пас козу с козлятами. Увидев их, он поначалу даже испугался немного: «Господи, да откуда вы такие черные и страшные вылезли? Прямо, как шахтеры из копанки.» Николай со вздохом произнес: «Да мы оттуда и есть. Почитай, что с того света явились.» Старичок выслушал их краткую историю. Затем деловито произнес: «Перво на перво помыться вам надо, а то смотреть страшно. Воды, правда, в кранах нет. «Укропы» фильтровальную станцию в Ясиноватой разрушили, но 2 колодца в селе есть. Костерок разведем и водички теплой сделаем.»
Увидев странных гостей, бабуля всплеснула в ладоши: «Дед, ты никак негров «укроповских» наемников сюда приволок!» «Да, Нина, не шути так над людьми. Наши это из Авдеевки через обваленную копанку сюда пробрались.» Вымывшись от угольной пыли, семья снова приобрела человеческий вид. Старики накормили их парным козьим молоком и настоящим донецким хлебом. Димка, ну дитя дитем носился по лугу с козлятами. Окончательно прийдя в себя, Лена поинтересовалась: «А у вас, что здесь храм уцелел? Мне кажется там под землей я слышала перезвон колоколов.» Хозяин гордо ответил: «Да ничего тебе не казалось. Церковь в поселке есть настоящая старинная Св. Петра и Февронии. Прихожан мало осталось и Батюшка один всю службу правит.» «И звонит он?» «Нет, старого звонаря в прошлом году на самой паперти снайпер срезал. Я тогда звонить стал, ведь колокола и Веру Христову утверждают и сообщают всем, что мы здесь живем и будем жить.»
Ничего не сказав, женщина согласно кивнула головой и на кокое-то время замолчала. Ее отрешенный взгляд остановился на лопнувшем стекле маленького окошка. По уставшему лицу бродили тяжкие думы. Наконец что-то решив для себя, Лена спросила: «Матвеич, а кладбище далеко отсюда?» «Какое именно?» «На котором Аллея Славы есть.» «Ох, милая, у нас не одно кладбище и на каждом такая аллея имеется.» «Мне нужно то, на котором часовня стоит.» «Аа, дак это возле самого города, не так далеко, км. 5 всего будет, но стреляют там часто.» На последнюю фразу женщина отреагировала горькой усмешкой: «Да ведь нам уже всеравно, обстрелов мы не боимся.»
Только стемнело, старики уложили измученных гостей спать и сами вскоре улеглись. Отец с сыном проснулись поздно. Усталость и перенесенные потрясения словно приклеяли их к относительно мягкой постели. Николай первым увидел, что жены рядом нет. Не было ее и во дворе. Старая хозяйка сообщила, что сама она встала около шести, но Лену уже не видела. Перепуганный Николай помчался к Матвеичу, пасшего свою Симку. Николай взволнованно спросил: «Батя, не в курсе, куда жена моя пропасть могла?» Умный старик спокойно ответил: «Да не паникуй ты так. Точно не знаю, но думаю она на кладбище пошла, ведь недаром вчера так подробно о нем распрашивала. У вас, наверное, кто-то похоронен здесь?» Муж с досадой треснул себя кулаком в лоб: «Вот придурок! Сам не мог догадаться, чего она так интересуется. Сына у нас там похоронили недавно, сына. Донецким ополченцем он был.» Затем уже с раздражением и детской обидой добавил: «Сама без меня ушла.» Рассудительный Матвеич снова проявил свою мудрость: «Угомонись, в подобных вещах не злятся. Ушла, значит, так надо ей было, она мать, а они побольнее нашего чувствуют.»

В это время Лена уже почти добралась до своей цели. Встала она на рассвете. У женщины, набирающей воду из колодца, выяснила как дойти до города. Та кивнула на разбитую полоску асфальта и предупредила: «Все время держись обочины, прижимайся к посадке, кустам, на открытых местах ползком ползи, если хочешь до места добраться. Минометы лупят часто, особенно по утрам, да и прибалтийские снайпера на мирных мастерство свое бесовское оттачивают. Лучше вообще не ходить да, видно, тебе сильно надо туда. Благослови тебя Господь.» Особо Лена не боялась, но советами женщины принебрегать не стала, но так было только до первого поворота. Дорога повернула и за разрушенной пятиэтажкой путница увидела знакомые очертания часовни, ясно виднеющеся в лучах поднимающегося солнца. Мать оказалась в другом мире и в другом измерении. Весь белый свет уменьшился для нее до размеров небольшой башенки на горизонте. Она звала, манила и была теперь совсем близко, ноги сами понесли к ней. Ни о себе, ни о ком другом Лена сейчас не думала, главное часовня и дорогой могильный холмик возле нее. Справа за холмом, почти у самой дороги начиналось кладбище. Женщина, как молодая легко перемахнула через крупные глыбы песчанника, служившие его изгородью. Аллею славы даже искать не надо. Вот она длинная какая! Голову прострелила странная мысль: «Коля, наверное, самый крайний на ней.» А нет, крайней оказалась совсем свежая могила, издалека похожая на клумбу. Цветы на ней не засохли и даже не повяли, видно, бойца схоронили вчера. На аллее лишь кое-где памятники, а в основном кресты, солдатские кресты. Она вглядывалась в таблички. На некоторых нет ни имен, ни дат жизни, только страшные номера. Пройдя добрый десяток могил, мать качнулась, увидев на светлом еще кресте свою фамилию и имя сына. Ниже цифры 1995, год, когда родился долгожданный сын. Затем дата гибели 2017г. Между ними простое тире. Этот ужасный знак препинания обозначал длину короткой, сгоревшей в борьбе с врагом жизни. Мать не закричала, не заголосила, а тихо опустилась на колени, уткнулась лицом в комочьки обветренной земли и прошептала: «Сыночек мой, Колюшка, я пришла к тебе, хотя должна быть здесь тогда весной. Прости свою мать, родной! Если простил, то дай знак хоть шевелением веточки, дуновением ветерка или птичкой какой-нибудь.» Тело матери подрагивало, но глаза были горячими и совершенно сухими. Она лежала не шевелясь. Рассудок Лены отчаянно балансировал между адекватностью и умопомрачением. Ей хотелось услышать голос сына, отзывающийся из-под земли. Вокруг тишина и безмолвие. Солнце стало припекать в спину. Лена с трудом оторвалась от могилы и огляделась. Время замерло в немом оцепенении, раскаленный воздух, словно застыл, не давая шелохнуться ни листку, ни травинке. Мертвенная тишь на кладбище. Вдруг Лена почувствовала ощущение чего-то живого. Прямо перед ней на кусте молодой сирени сидела чудная птичка. Это был не воробей. Грациозное, слегка вытянутое тельце птахи покрывали серо-рыженькие перья. Нежные крылышки обрамлялись снизу белой полоской. Клювик чуть загнут, а на головке крохотный пушистый хохолок. Короткими лапками пичужка держалась за ветку, черные бисеринки глазок внимательно, не по птичьи смотрели на Лену. Мать замерла, пытаясь понять, что это за дивная птица. Ей вдруг вспомнилось пение жаворонков, нежными трелями сыпавшееся с небес в тот мучительный апрельский день. От знающих людей женщина слышала, что весной в небе поют только самцы, а самочки слушают их на земле. Тут мать осенила мысль не земного величия-это был ЖАВОРОНОК и он прилетел именно к ней!

Галина Пономарева.